Разряд

Голова раскалывается. Сжимаю ладонями виски так сильно, что об кожу начинает в исступлении стучаться кровь. Бьёт меня по рукам, раскачивая напряжение, и я стискиваю челюсти, чтобы не зареветь и не застонать. Пью вторую за час таблетку под пристальным хмурым взглядом Орлова и упираюсь затылком в спинку дивана. Пространство гримёрки начинает собираться вокруг меня удушливым туманом, а я всё верчу в руках опустевший пластмассовый стаканчик и просто пытаюсь нащупать себя в этой реальности. Мне так плохо, что ничего не хочется. Собираю складками платье на бёдрах, пока на тёмные круги под глазами ложится тональный крем. Делает меня какой-то фарфоровой, ненастоящей. Похожей на плоский и красивый образ с обложек, когда истинная я складываюсь пополам на стуле и мну ткань под пальцами. Пробую перестать думать о том, в какую тюрьму загнала саму себя, но секунда за секундой бьюсь головой о ржавый металл собственной клетки и усиливаю пульсацию в висках. Глубоко внутри рождается ощущение, что я наказываю себя сама. Спустя десять минут обессиленного скольжения по своему отражению в зеркале понимаю, что это не ощущение. Кажется, перестаю себе нравиться вовсе. Больше не могу нащупать под кожей ни одного напоминания о сильной и вдохновлённой женщине. Чувствую себя такой пустой, что к горлу третий раз за день подкатывается тошнота. Как бы я хотела прямо сейчас вывернуть из себя всё лишнее — вместе с каждой крошечной мыслью о тебе. Чёрт возьми, должен же быть какой-то предел этому твоему удушающему присутствию в моей голове! Сколько ещё я смогу выдерживать психологическое насилие твоих глаз в своём сознании? У тебя, похоже, действительно есть какая-то скрытая суперспособность доставать меня на расстоянии. С того дня, когда я вытолкала тебя из тех же дверей, за которыми теперь себя прячу, ты настолько плотно засел в моих мыслях, что я не верю сама себе. Просто не могу найти ни одного разумного объяснения тому, какого чёрта ты делаешь в моей голове. Нас не связывает ничего, кроме твоих глупых игр со мной, но почему-то я с завидной регулярностью даю тебе власть над своим состоянием, будто ты действительно этого достоин. Будто мне нравится, чёрт побери, днями и ночами крутить в голове твои странные жесты и разбирать на молекулы каждое слово, которое ты заколотил в моё нутро. Ты звонил мне всего раз. И я, разумеется, сбросила вызов. А потом три дня вертела в руках проклятый мобильник и зачем-то ждала твоего появления на его экране. Только для того, чтобы снова смахнуть влево, естественно. Как же глупо. Глубоко вздыхаю и возвращаюсь зрачками в своё отражение в зеркале. Почти не верю в то, что за такой короткий срок успела превратиться в полупрозрачную от нервов мегеру с перманентной ненавистью к себе и на всякий случай ко всему, что меня окружает. Это заметил даже Паша, который давно и очень хорошо выучил все мои состояния и всегда делал вид, что ничего особенного не происходит. Теперь же он кружит взглядом по мне чёрной тучей, жуёт губы, думает так громко, что у меня закладывает уши. Он переживает, как и всегда, я знаю. Но давно уже он не смотрел на мою подавленность так, словно она действительно значит что-то большее. Я знаю этот его взгляд. Он так боится, что что-нибудь снова причинит мне боль… Посматриваю на него невзначай, продолжаю мучить юбку своего ярко-розового платья. Временами у меня складывается ощущение, что чем более кричащий образ я себе выбираю, тем хуже себя чувствую. В любой другой ситуации я бы обязательно поделилась этим наблюдением с Палачом, но он выглядит так, что мне не хочется заводить с ним никаких разговоров. Протягивает мне очередной стакан с водой, бормочет что-то про моих участников и скорый старт, а я никак не могу прекратить препарировать его тщательно запрятанный в глазах испуг. Если даже он поддаётся панике от моего сомнительного состояния, то дело, стало быть, совсем плохо. Отсылаю всех со своего медленно тонущего островка мнимой безопасности и жмурюсь от бессилия. Очень устала жить наизнанку и разбиваться по всяким глупостям. Когда я успела стать такой уязвимой? Губы сами собой вздёргиваются в саркастичной усмешке. Я, разумеется, по секундам помню, когда. А ещё каждую ночь прокручиваю в мыслях свои ощущения от той бесконечной нежности, которую ты обнажил на мне своими поцелуями. Твой лживый силуэт давно уже исчез из поля зрения, а жжение на коже до сих пор отказывается проходить. Так хорошо помнит каждое твоё касание, что живот самопроизвольно скручивает спазмом то ли от страха, то ли от разочарования, то ли от тошноты. Открываю глаза, чтобы отставить на столик пустую пластмассу, и взгляд вылавливает в отражении то, что там, чёрт возьми, никак не должно было взяться. Ты стоишь, скрестив руки на груди, и смотришь на меня так, будто имеешь право находиться со мной в одном помещении. В моём помещении, между прочим! Хмурюсь, разглядывая твоё беспокойное лицо, и оно отражает моё раздражение. Ты словно и сам не рад размешивать тяжёлый воздух моей гримёрки, но продолжаешь приваливаться к моей двери и сверлить меня своими нахальными чёрными зрачками. Уже открываю рот, чтобы послать тебя в пешее эротическое путешествие и попросить закрыть с другой стороны, но ты пожимаешь плечами и тяжело вздыхаешь. Вы посмотрите только, какой великомученик! — Было незаперто, — зачем-то поясняешь хриплым голосом, и он едва долетает до моего слухового центра. Морщусь от знакомого спазма под желудком и прилипаю спиной к своему стулу. — А стучаться не учили? Это, вообще-то, вежливость, — чеканю звуком, мало напоминающим мои обычные вибрации, и ты слегка удивлённо скользишь по моему лицу. Снова позволяешь себе растягивать молчание между нами, воруя моё время и обостряя все мои нервные окончания. Продолжаешь рассматривать меня с таким видом, будто и на это тоже имеешь право. — Отвечать на звонки тоже, — наконец, парируешь моей резкости, и мои губы поджимаются от раздражения. Силюсь уловить, в какой момент времени ты мог решить, что тебе позволено без спроса влезать на мою территорию и предъявлять мне свои глупые претензии после всего, что ты успел натворить, но вся логика твоего поведения рассыпается бисером на моих пальцах. Снова не понимаю твоих мотивов, пока головная боль под черепом давит на каждую клеточку тела. — Не слышала вызова, — беззастенчиво вру, прожигая твоё лицо через отражение в зеркале. Есть в этом, оказывается, что-то приятное: пока я вижу твои злые зрачки сквозь стеклянную преграду, они не могут зацепить ни единой частички меня. Удобно. — Ну да, точно, — отзеркаливаешь застывшую ледяную усмешку на моих губах. Позвоночник простреливает холодом, пока я осознаю, что впервые тебе соврала. Да ещё и глядя в глаза. Отчего-то эта мысль проходится неприятными мурашками по коже, и я вздрагиваю, чтобы стряхнуть с себя это странное ощущение. Мне нет никакого дела до того, сколько лжи я теперь разбросаю между нами. Держу пари, ты на это тоже наплевал, когда решил поиграть со мной и заставил поверить в свою тщательно спланированную сказочку. — Закрой с той стороны, — бросаю тебе, разрывая наш бесполезный зрительный контакт. Упираюсь зрачками в свой маникюр и считаю удары пульсирующей крови по вискам. Мысленно прошу тебя проявить хотя бы намёк на человечность и убраться подальше, но ты продолжаешь пялиться на меня через зеркало и раздражать буквально каждой секундой своего присутствия, — ты меня не слышал? — Ну, ты же не удосужилась меня послушать, — жмёшь плечами и вдруг отлипаешь от двери. Вальяжно проходишься по моей гримёрке и плюхаешься на диван сбоку от меня, задевая собой мои вещи и моё самообладание. Какой же ты всё-таки наглец! Поворачиваюсь на стуле и прожигаю тебя самым воинственным взглядом из всего своего арсенала, но ты лишь посмеиваешься над моим состоянием. По-хозяйски оглаживаешь ладонями кожаную поверхность по бокам и наблюдаешь за назревающим взрывом моего вулкана. О, я прекрасно знаю, чего ты ждёшь с этой дурацкой улыбочкой на губах. Чёртов манипулятор! Пальцы сворачиваются в кулак, стискивая ткань ещё сильнее. Этот жест не укрывается от твоих вездесущих зрачков, и ты с очевидным самодовольством принимаешься бродить ими по изгибам моего тела. Внутри всё ёжится от дискомфорта и закипает от ярости. — Совсем охренел? — прищуриваюсь, всматриваясь в твоё нахальство. Голос звучит непривычно высоко и дёргано, словно стремится выпустить наружу ещё больше раздражения, и я сглатываю подступающую к горлу ярость. Не могу позволить тебе влиять на моё состояние, не могу позволить тебе продолжать играть с моими реакциями! — Убирайся немедленно! — Ответь на один вопрос, и я послушаюсь, малышка, — сладкой наглой улыбочкой подсвечиваешь свою самоуверенность и, кажется, совершенно расслабляешься на моём диване. Даже слегка прикрываешь глаза, всем своим видом выводя меня из равновесия. И я, чёрт возьми, действительно поддаюсь этой глупой поверхностной манипуляции. Твоё сальное «малышка» режет по моим слуховым центрам и будит все вулканы в моём нутре. Никому и никогда не позволю обращаться с собой подобным образом, особенно таким пустоголовым наглецам с комплексом бога! Вскакиваю, не слишком заботясь о задравшемся на бёдрах платье и о том, как свирепо я, должно быть, сейчас выгляжу. Мозг не поспевает за резкими движениями тела, и я порывисто швыряю в тебя пустой пластмассовый стаканчик и все ножи в своих глазах. — Пошёл вон! — почти кричу, вбивая в тебя тысячу лезвий. И ты встречаешь каждое из них с таким видом, будто только этого и ждал. Подрываешься мне навстречу, откидывая мой врезавшийся тебе в грудь снаряд, вскакиваешь на ноги и одним шагом перечёркиваешь границы между нами. Хватаешь меня за шею сильно и крепко, почти до боли, и всё моё существо в ту же секунду замирает под твоими руками. Взорвавшаяся ярость не даёт мне испытывать страх, но кожу холодит тревожными мурашками. Всматриваешься потемневшими зрачками в мои, расширившиеся от изумления. Молчишь, конструируя фразу на кончике языка, и затем наклоняешься ко мне так близко, что твоё горячее дыхание опаляет напудренную щеку. Вдруг кажется, что весь мой внутренний огонь не идёт ни в какое сравнение с пламенем, которым ты выжигаешь следы на моей коже. — Ты правда думаешь, что я стал бы лгать тебе? — произносишь едва слышно, и твой срывающийся на полушёпот голос совсем не вяжется с пожаром в глазах. Всматриваешься в мои долго и внимательно, будто пытаешься обнаружить там что-то кроме всепоглощающей ненависти, но я сбрасываю с себя твои руки и резко отступаю назад, разрушая опасную близость наших тел. Горло саднит от твоих пекущих прикосновений, и я сглатываю, будто это способно помочь мне погасить огонь. — Я не думаю о тебе вовсе, Балан, — поджимаю губы и снова борюсь с приступом тошноты. Теперь, когда твои пальцы держатся подальше от моей шеи, к работе медленно возвращается рассудок. Вновь погружается в тщетные попытки понять, какого чёрта ты делаешь, и меня мутит от очередного приступа поглощающего непонимания, — уйди. — Забавно, — ты вдруг улыбаешься и кидаешь в мою сторону задумчивый взгляд. Облизываешь губы, рассматривая моё злое лицо, трёшь друг о друга ладони, которыми только что перекрывал мне кислород, пока я пробую найти в нашей ситуации что-то хотя бы отдалённо забавное, — так боишься доверять, что используешь любой предлог послать меня нахер? — Мне не нужны предлоги для того, чтобы послать тебя нахер, — руки самопроизвольно переплетаются на груди, отгораживая меня от твоего чересчур внимательного взора. Что-то в нём заставляет моё нутро тревожно поджиматься и искать защиту. — Так давай, — ухмылкой врезаешься в моё лицо и затем снова шагаешь ко мне, нарушая зону моей безопасности. Намерено встаёшь так близко, что мои сложенные перед собой руки соприкасаются с твоим телом. Смотришь на меня сверху вниз, пробирая издёвкой во взгляде всю меня до самых костей. Мне снова становится чрезвычайно некомфортно от этой близости, но вся сущность замирает от той силы, с которой ты вдавливаешь в мои зрачки свою власть, — скажи мне, что тебе плевать, что посылаешь меня нахер. Раз тебе даже предлоги не нужны. Наклоняешь голову к моему лицу и снова щекочешь кожу взъерошенным дыханием. Затягиваешь меня в гипноз своих глаз и продолжаешь улыбаться, всем своим видом показывая, что знаешь исход этого нашего молчаливого противостояния. Я его, чёрт побери, тоже знаю. Я совершенно бессильна перед тобой, и это внезапно становится настолько очевидно, что у меня зрачки распахиваются от кромешного удивления. Я действительно не могу вымолвить ни слова, пока ты так близко, что у меня сводит тело и мысли. Я не знаю, что за сила прижимает меня к земле под тобой, но я не могу пытаться сопротивляться. Даже перестаю дышать под твоим пристальным взглядом. Проклятье, этого просто не может быть! Ну же, Тина! Это не должно быть так сложно! Просто открой свой чёртов рот и скажи, наконец, всё, что давно пора было вынести стеной и отгородиться этого нахала! — Так я и думал, — сладко улыбаешься в ответ на моё очевидное бессилие, а мне хочется плакать от досады и стереть пощёчиной это идиотское выражение с твоего раздражающего лица. Порывисто поднимаю руку, чтобы впечатать в тебя хотя бы часть того, что всё равно не могу произнести, но ты легко и игриво перехватываешь мой манёвр. Сжимаешь пальцами запястье и зачем-то сам тянешь его к своей щеке. Прикладываешь мою дрожащую ладонь к скуле и накрываешь своей сверху, чуть поглаживая тыльную сторону. Моргаю в растерянности в который раз за эти пять минут, что мы проводим в душной гримёрке, и окончательно теряю причины и следствия твоих поступков. Твоя кожа горит под моей рукой и осторожно отбивает пульсом по моим нервным окончаниям, и эти толчки вдруг кажутся невероятно похожими на клокот в моих висках. — Можешь и дальше изображать ледяную королеву, мне плевать, — проводишь кончиком носа по моей щеке, и внутри всё скручивается в тысячу узлов. Жадно хватаю дефицитный горячий воздух помещения, но сдавленные спазмами лёгкие просто отказываются принимать в себя кислород. Голову кружит твоё незаконное внедрение во все отделы моих мыслей и чувств, — я вижу твою суть и знаю, что ты видишь мою. И не играю я с тобой, глупая! — Придурок, — выдавливаю чуть слышно, и моё тихое оскорбление тонет в звуках твоего смеха. Продолжаешь нахальное путешествие по границам моего самоконтроля, взрывая к чертям все нервные окончания. Едва держусь на ногах и лишь чудом не падаю, когда ты, наконец, отступаешь и отнимаешь наши руки от своей скулы. — Увидимся на площадке, Таня, — неожиданно вновь оказываешься рядом и приземляешь осторожный поцелуй на мой вспотевший лоб. Улыбаешься чему-то своему, совершенно необъяснимому для меня, и выглядишь так, будто всё случившееся совсем тебя не измучило. А я едва не теряю связь с миром, когда ты всё-таки отрываешься от меня и беззаботно растворяешься за дверью, мурлыча себе под нос что-то дурацкое. Всё вокруг сейчас кажется мне абсолютно дурацким. Прижимаю похолодевшие ладони к не вовремя проявившемуся под макияжем румянцу и приваливаюсь плечом к стене, чтобы не упасть. Пытаюсь понять, что только что произошло между нами, но всё рассыпается пеплом. Выжжено из меня твоим внутренним огнём вместе с остатками самоуважения и принципов. Последние их следы окончательно растворяются в духоте помещения, а в голове остаётся вертеться один-единственный неоспоримый факт. Я влюбилась в тебя, как глупая пятнадцатилетняя девчонка. Бесповоротно и окончательно заболела твоими бездонными глазами, лишающими меня всего, что я, как мне казалось, так крепко привязала к себе. Кто же меня теперь вылечит?