Разряд

Твои зрачки никак не могут угомониться, выискивая меня среди суеты у красных кресел. Скользят нахально по моему телу, пока ты стремительно сокращаешь дистанцию. Вижу, как смешит тебя плохо скрытый в моих глазах испуг, но камера ловит движения, и приходится снова играть в твою любимую игру — делать вид, что ничего особенного не происходит. Я уже устала делать вид. Со вздохом откидываюсь на спинку кресла и бросаю бездомный взгляд на твою спину. В животе моментально заворачивается что-то тугое и противное, когда по обе стороны от тебя я замечаю эти глаза. Даже не смотрю на лица, тела. Попросту не вижу. Всё, что вылавливает моё воспалённое сознание — эти взоры в твою сторону, наполненные таким обожанием, будто ты — один из богов Олимпа, не меньше. С силой сжимаю зубы и отворачиваюсь, чтобы не провоцировать саму себя. Меньше всего на свете хочу сейчас думать о том, сколько их у тебя — этих женщин, утонувших в твоей глубине точь-в-точь как я. Тяжёлый вздох, натянутая улыбка в чей-то смартфон напротив. Нет, нельзя так думать. Я — не одна из этих молящихся на тебя дур. Я такой никогда не стану. Не могу. Разум услужливо освежает в памяти недавний наш диалог в моей гримёрке, и пальцы самопроизвольно сворачиваются в кулаки. Снова пытаюсь обмануть саму себя. Как будто действительно верю в то, что всё ещё могу контролировать себя рядом с тобой. Твой ласковый голос доносится до меня словно откуда-то издалека. Тщетно пробую сфокусироваться на суете перед глазами, но мозг то и дело сравнивает твою интонацию с тем, как ты звучишь для меня. И она, чёрт побери, так похожа…. Стало быть, я просто очередная, верно? Одна из сотен «ничего особенного» в твоём бескрайнем океане соблазна. Под конец первого выступления эти мысли становятся просто невыносимыми. Злюсь на саму себя за безвольность и отсутствие концентрации, но снова и снова кидаю на тебя взгляды в надежде, что ты поймаешь хотя бы один. Ты игнорируешь их будто специально, и я чувствую себя ещё глупее. Какая же всё-таки идиотка, и как же крепко я вляпалась! Громко и протяжно говорю про семейные ценности, когда речь, вообще-то, совершенно не о них. Сразу замечаю, насколько странно это звучит, но мозг уже не поспевает следить за языком, и я выбрасываю в воздух над собой слова о подвиге ради единственной женщины, о мужественности и чести — обо всём, что совсем не относится к нашей с тобой истории. Снова так по-детски пытаюсь уловить твой сосредоточенный взгляд, чтобы наверняка увидеть в нём понимание, но ты смотришь будто сквозь меня. Оказывается, помимо всего твоего инструментального арсенала ты с не меньшей виртуозностью играешь ещё и на струнах моего самообладания. Затихаю под бурные овации, прокручивая в голове сказанное, снова корю себя за глупые намёки. Я, вообще-то, слишком много внимания уделяю всему, что не относится к делу. Я не имею на это права, но безвольно подчиняюсь всколыхнувшейся внутри буре. Её заклинатель с отсутствующим выражением на лице поглаживает свою планшетку и удостаивает меня взглядом лишь в финале третьего выступления. Натягиваю самую правдоподобную из своих искусственных улыбок, сталкиваясь с манящей глубиной твоих глаз. Только бы не утонуть снова. — Спасибо, друг, — резковато звучу в ответ на твою хвалебную речь, и зрачки, направленные на меня, сужаются в недовольстве. Ты наклоняешься незаконно близко и мажешь поцелуем по моей щеке так, будто пытаешься показать мне, что никакие мы не друзья. Пробую сделать вид, что ничего не заметила, но ложь в моих глазах столь очевидна, что я спешу скорее отвернуться. Не хватало ещё, чтобы камера поймала. Моё враньё и так уже, кажется, расшифровали все в этом дурацком павильоне. Старательно изучаю маникюр во время очередной паузы на рекламу, пока ты вальяжно проводишь по моему столику своей широкой ладонью. Замираешь рядом, будто случайно, и кидаешь ко мне насмешливый взор. Даже не пытаешься скрыть своё ликующее лицо, отсвечивающее моей растерянности, и я хмурюсь. — Тебе так идёт это платье, мама-кошка, — едва ли не мурлычешь под тихий смешок Димы, ставшего невольным свидетелем твоего очередного наглого выступления. Я невольно поджимаю губы, чтобы ненароком не бросить через них в тебя что-нибудь едкое, и это моё противостояние смешит тебя не меньше. Поглаживаешь поверхность стола неторопливо, ждёшь, когда я покорно опущу взгляд на твои нахальные пальцы, и ухмыляешься, когда я повинуюсь бессловесному призыву. Наблюдаю за тем, как скользит твоя рука в опасной близости от моего тела, и не могу вытянуть из себя ни звука. Дима, осторожно поглядывающий на нас сбоку, только хмыкает от моего затянувшегося молчания. Как это, чёрт возьми, вообще работает? Почему я реагирую на тебя вот так? Что за странные рычаги ты выкручиваешь во мне этими своими пальцами, что я замираю послушным зверьком перед голодным хищником? Оставляешь меня в покое и погружаешься в процесс только после начала следующего выступления, а я никак не могу отделаться от мысли о том, как же глупо выгляжу. Это же вообще не я! Разве могла бы сильная и непотопляемая Тина Кароль нахлебаться твоей тёмной воды и с такой лёгкостью уйти в глубину? Это всё не моя история, это всё — про странную другую женщину, добровольно нырнувшую ко дну. Я не хочу её знать. Не могу. Я вообще не хочу быть частью всей этой истории. Это осознание набатом стучит по вискам и достигает предела в тот миг, когда перед нами проигрывают открытку твоей участницы. Дурацкая натужная улыбка машинальным отпечатком застывает на губах, привычным движением реагируя на глупые провокации. Даже не пробую разглядеть в полутьме выражение твоего лица, потому что и без того едва справляюсь с эмоциями. Ногти с силой впиваются в кулаки, будто пытаются всю меня удержать от очередной ошибки. Их и так уже за последнее время было слишком много. Она выходит на сцену, чтобы спеть тебе. В животе ноет и печёт от этого очевидного факта, но я раскраиваю саму себя и весь потяжелевший воздух замершей на губах улыбкой до последней ноты. Наблюдаю за тем, как она упирается в тебя моими глазами, и до боли в голове хочу перестать смотреть. Застываю в пространстве и искусственной улыбке, пока всё внутри колотится от раздражения. Я сама виновата. Дала повод и допустила весь этот цирк. А теперь умные люди дают мне уроки о том, что бывает, когда плохо следишь за своим глупым языком. Прикусываю его на всякий случай, наперёд зная, что меня обязательно «вызовут к доске» после выступления. Тщетно пытаюсь собрать в мыслях что-то нейтральное, но рассыпаюсь эмоциональными ураганами снова и снова. Не сдерживаюсь и кидаю в твою сторону болезненный взгляд, и ты цепляешься за него мгновенно, словно только его и ждал. Отвечаешь мне таким же, лишь на миг стерев наигранную беззаботность с лица, и я понимаю, что огонь, в котором я жгу себя прямо сейчас, печёт и тебя тоже. «Посмотри, что мы наделали, Балан!», — устремляю в твои растерянные зрачки беззвучный упрёк, и отчего-то кажется, что ты слышишь каждую не произнесённую мной букву. Поджимаешь губы в подобии улыбки и тяжело вздыхаешь. Тебя тоже вызовут к доске. Весь этот молчаливый диалог, из которого нас вырывают резким обращением со сцены, так сильно напоминает мне сценку из детства, что я едва не плачу от досады. Мы как два двоечника, прогулявшие всё на свете и вынужденные оправдывать свои глупости. Поджимаю вымученную улыбку сильнее и уже не могу определить, на кого из нас троих больше злюсь: на себя за то, что позволила манипулировать и пользоваться, на эту твою участницу за то, что она по своему желанию выгнала нас на цирковую арену с голодными тиграми, или на тебя за то, что ты — это ты. С языка срываются горькие слова про сценарий, и ты сердито хмыкаешь им в ответ. С нескрываемым неодобрением во взгляде скользишь по моим губам, лавирующим между смыслами и эмоциями. Порываешься сказать что-то в ответ на мои излишние колкости и прищуриваешься. Да, милый, это шоу не играет по твоим правилам. И только что оно размазало нас обоих. Не торопишься спрятать напряжение от тысячи глаз, направленных на нас во время нового рекламного отрезка. Застываешь напротив моего кресла и в задумчивости жуёшь губы, пока я всеми силами тебя игнорирую. Уже знаю, какие проповеди мне будет читать Палач ровно спустя тридцать секунд после того, как с меня снимут дурацкий микрофон, и пробую сконцентрироваться на этом, пока ты никак не можешь перестать на меня смотреть. Продолжаешь ввинчивать в меня своё беспокойство и вдруг подаёшься ближе, наклоняясь к моему столику. Машинально замираю, как и всякий раз, когда ты спонтанно нарушаешь своим присутствием все мои границы, и старательно не смотрю на тебя. — Она тебя так беспокоит? — почти шепчешь, растворяя по мне свой приглушённый тембр. Отчего-то в общей суете и подготовке к возвращению в прямой эфир твои слова кажутся мне необычайно громкими, и я испугано вжимаю голову в плечи. Силюсь понять, что ты по уже сложившейся традиции решил мне недосказать, но ты нетерпеливо дёргаешь подбородком в сторону и затем покрепче впиваешься в мои глаза, — Катечка. — Нет, — бросаю так быстро, что внутри всё сворачивается от напряжения. Организм реагирует на внешний раздражитель так бурно и чётко, что к горлу подкатывает тошнота. Пробую успокоить свои ураганы, рассказывая им о том, что девочка, вообще-то, ни в чём не виновата и просто стала жертвой собственной глупости и нашей с тобой недальновидности. Это скользит по воспалённому рассудку отчётливо, логично и лживо. Я не могу перестать думать о её глазах, направленных в тебя, и злюсь всё больше. — И как ты дожила до своего возраста, так и не научившись как следует врать? — вырезаешь одному тебе известные иероглифы на моём тусклом лице, пока я глазами выискиваю вокруг нас чересчур любознательную публику. Ты по-прежнему слишком близко, и у меня внутри всё по привычке давится от разрозненных ощущений. — Раз ты так заинтересован, то можешь обсудить это с Катечкой, — это срывается с губ непроизвольно, и я тут же поджимаю источник очередной озвученной глупости. Твой взгляд снова туманится бессильным раздражением, а саркастичная усмешка становится каменной. — Самой ещё не надоело? — выдыхаешь мне в лицо и отстраняешься, не дожидаясь ответа. Спускаешься со сцены за минуту до прямого эфира под аккомпанемент режиссёрских предостережений. Растерянно наблюдаю за тем, как твоя спина растворяется в коридоре, и повторяю твой вопрос в голове снова и снова. Я ничего уже не знаю. Мне, кажется, надоело вообще всё. Упираюсь напряжённым взглядом в ступеньки сцены и в очередной раз пытаюсь выбросить из головы все посторонние мысли. Похоже, этот сезон начался с посторонних мыслей ещё в тот день, когда нас представили друг другу в кабинете у Вовы. Я ведь ещё тогда почувствовала, что ты — что-то совсем другое, не из нашей галактики. То, с чем мне точно не справиться. Но наивно думала, что я сильнее тебя. Смешно. Твоё порывистое возвращение выбивает меня из тяжёлых воспоминаний и заставляет вздрогнуть. Вместе с Димой опасливо наблюдаем за тем, как ты тяжело дышишь и мучаешь свою многострадальную нижнюю губу, всё глубже и глубже погружаясь в какие-то безрадостные мысли. Успокаиваю саму себя тем, что совсем скоро это закончится, и я сбегу подальше от препарирующих глаз и твоего дурного влияния, но со сцены звучит твоё имя, и моё сердце падает в пятки. Ты смотришь на меня так, как никогда прежде. С выплёскивающимся за пределы радужки отчаянием что-то упорно рассказываешь моему нутру, но разгулявшаяся буря не позволяет выловить ни звука из твоего странного молчаливого признания. Моё тело прибивает к спинке кресла, а лёгкие выпускают весь скачущий по ним кислород, пока ты размашистыми шагами следуешь к эпицентру происходящего. Снова оборачиваешься ко мне, и всё внутри сводит судорогой. Никто и никогда не смотрел на меня так. Тратишь эфирное время, размешивая в нём лихорадочные мысли, будто тоже пытаешься выловить из потока своих ураганов хоть что-нибудь целостное. Снова и снова сталкиваешься кипящим хаосом с моим испугом, застывшим на лице неловкой улыбкой. Никак не могу взять себя в руки и стереть эту странную искусственность, пока камера впитывает в себя каждую мою интонацию. Проклятье, почему я не могу просто провалиться сквозь землю прямо сейчас? Усилием воли заставляю себя втягивать внутрь тяжёлый воздух, пахнущий нашим общим отчаянием. За те минуты, что ты проводишь на сцене, оно пропитывает, кажется, каждого находящегося поблизости человека. Вижу, как Юра неодобрительно качает головой в такт твоим пространным речам. Вижу, как Катя неловко переминается с ноги на ногу, вслушиваясь в тревожные сигналы в микрофоне. Вижу, как в растерянности в мою сторону поглядывают Дима и Лёша, совершенно не ожидавшие такого развития событий. Мы все, кажется, на время твоего монолога оказываемся в плотном вакууме, который стискивает нас внутри и снаружи, заставляет глотать воздух и хмуриться от напряжения. Ловлю себя на мысли о том, что мне давно не было так страшно. Ещё в тот миг, когда твои блестящие безумием зрачки скользнули в непосредственной близости от меня, я знала, кому ты посвятишь каждую свою букву. Ты тоже, похоже, сегодня окончательно сдался обуревающим эмоциям и позволил им взять полный контроль над происходящим. Думаю о том, как чертовски неправильно и глупо мы с тобой похожи в своих реакциях, но затем ты называешь меня по имени, и вся вселенная схлопывается до размеров моего замершего от ужаса сердца. Кажется, я знаю, что ты собираешься сделать. «Она тебя так беспокоит?». Твой вопрос снова врезается в меня, на полном ходу расшибая самоконтроль. Впиваюсь пальцами в столик перед собой с такой силой, что спазмы проходятся по всему телу. Похоже, в этом своём вопросе ты укрыл гораздо больше смыслов, чем я смогла расшифровать. Бросаю к тебе дрожащий взгляд, и ты ловишь его немым подтверждением моей внезапной догадки. Нет, нет, нет, пожалуйста! Ты не имеешь права так поступать! Ты не слышишь мою отчаянную мольбу, но успеваешь устало улыбнуться застывшей на моём лице панике. И я понимаю, что ты сделал выбор даже не в эту секунду. Даже не тогда, когда я беззастенчиво соврала тебе. И, видимо, даже не тогда, когда решил озвучить мне свой вопрос. Ты всё решил, должно быть, с первым эхо моего саркастичного «у-ля-ля», брошенным в глупом порыве не то досады, не то страха. Ты называешь не её имя, и всё во мне опадает под напряжённые ноги. Мы с ней, кажется, ошарашено моргаем в унисон друг другу, всё ещё не до конца осознавая, что только что произошло. Должно быть, никто сейчас не понимает, что только что произошло. Вижу, как Лёша неодобрительно поджимает губы и пытается расшифровать смысл твоих мотивов совсем так же, как когда-то силилась я. Вижу, как Дима приоткрывает рот, переваривая случившееся. Вижу, как твои участники, подгоняемые временем и ведущими, перемешивают один на всех шок, пока ты медленно спускаешься со сцены и пробираешь меня таким взглядом, от которого хочется броситься в бегство. И я, в принципе, бросаюсь. Наспех прощаюсь с разглагольствующей толпой за спиной и первой взлетаю по лестнице, срывая дыхание и все свои рычаги. В голове ужасом пульсирует неверие, растекающееся бурлящим потоком вместе с клокочущей в венах кровью. Боже, ты действительно только что это сделал. Зачем ты это сделал? Разве это возможно? Взгляд цепляется за дверь в твою гримёрку, и обессиленный рассудок больше не пробует придать моим действиям причины и следствия. Дёргаю на себя незапертую дверь и влетаю в твоё пространство так быстро, что кружится голова. А может, причина вовсе не в скорости моих лихорадочных движений, а в твоём запахе, который окутывает меня с ног до головы. Поражённо вздыхаю, отмечая, что здесь всё-всё пропитано тобой, включая теперь уже и меня. Скольжу зрачками по висящим сбоку чёрным пиджакам, переливающимся лоском в полумраке комнаты. Тут темно и совсем спокойно — так же, как в твоих глазах. Несмело разрушаю тягучую тишину твоего пространства своими неловкими шагами, касаюсь пальцами краёв столика. Держусь за них как за единственную точку опоры, и именно это помогает не свалиться с ног, когда дверь за моей спиной резко распахивается и вталкивает в гримёрку ещё больше тебя. Смотришь на меня через зеркало, пока я стискиваю столешницу не в силах повернуться. Жую красные губы и вслушиваюсь в раскатистое эхо, которым наполняется помещение, когда ты захлопываешь нас от посторонних глаз. Медленно сокращаешь дистанцию, наблюдая за плещущимся во мне беспокойством, и замираешь совсем рядом — так близко, что спиной я чувствую исходящее от тебя тепло. — Зачем? — единственное, что получается выудить из потоков мыслей и чувств, хрипло летит в воздух над нами и растворяется там, не выдерживая накопившегося напряжения. Ты пожимаешь плечами с выражением вселенской усталости на лице и вдруг осторожно касаешься кончиками пальцев моего голого плеча. Разряд. — Я так почувствовал, — говоришь как нечто само собой разумеющееся, разглаживая подушечками мои встрепенувшиеся мурашки. Они ноют от болезненного электричества, которым ты пробираешь меня до самых костей, и просят больше. — Она могла стать твоей победой, — сипло озвучиваю то, что мы с тобой и так прекрасно знаем, и прочищаю пересохшее горло. Внутри всё скручивается и путается от твоей близости, и я снова стремительно теряю контроль над всем своим нутром. Прикрываю глаза, окончательно сражённая этим странным днём и твоими касаниями, а ты продолжаешь чертить узоры на моей коже. — Мне не нужна победа. Нужна ты, — отпускаешь едва слышным потоком тепла по моему телу, и мой взгляд тотчас летит в тебя встревоженной птичкой. Пробую сквозь отражение в зеркале понять, что на этот раз ты оставил за скобками твоей фразы, но ты выглядишь так, словно не сказал только что ничего необычного. Вздрагиваю каждым нервным окончанием от смеси удивления и кромешного ужаса, и ты уплотняешь ласку, почувствовав моё напряжение, — сегодня окончательно это для себя понял. — Я не думаю, что ты поступил правильно, — всё ещё силюсь звучать ровно и спокойно, пока внутри всё колотится под твоей рукой. Добавляешь к ней вторую, опуская мягкой лаской на кусочек обнажённой кожи на шее, откидываешь мои волосы вбок. Смотришь горячо и голодно, и коленки подгибаются от той безусловной власти, которой ты сковываешь каждую частичку меня. — Лучше вообще не думай. Чувствуй, — шепчешь в кожу, прежде чем уткнуться в пульсацию на моём теле. Скользишь губами по каждому нервному окончанию, словно пытаешься пропитать меня собой. Целуешь бьющуюся венку жадно и глубоко, и мой неконтролируемый сдавленный стон прорезает укутавшее нас напряжение. Нет, нет, я совершенно не могу сопротивляться тебе… Твои руки спускаются по плечам ниже, обводят ласковыми круговыми движениями локти, скользят по запястьям и сплетаются с моими дрожащими пальцами. Сипло вздыхаю в ответ на твой порыв и приваливаюсь спиной к твоей груди, чтобы удержаться на ногах. Вновь и вновь ты впиваешься зрачками в мои, расплывшиеся и потяжелевшие под тобой. Гладишь меня, приручая по кусочку, пока в моей голове растираются в пыль все вопросы, рассуждения и попытки анализировать происходящее. Тело пробирает новым импульсом, когда ты высвобождаешь руки и ведёшь ими вверх, будоража кровь. Пускаешь осторожную ласку по моей талии, завоёвывая новые территории, и пронзаешь меня дрожью, добравшись до груди. Почему-то вдруг кажется, что никто никогда не касался меня так — сумасшедшей нежностью поверх всех моих запретов ты устанавливаешь свои законы с такой лёгкостью, словно был соткан из космической пыли именно для этого. И всё моё нутро отзывается твоим ладоням так, будто было создано гореть именно под ними. Накрываешь пальцами трепещущий комок нервов сквозь ткань платья, и я выгибаюсь дугой от твоих прикосновений. Разряд. Дышу рвано и тяжело, бессильно хватая воздух ртом, пока ты своим вытворяешь что-то совершенно безумное с каждой частичкой моих тела и души. — Дан, — шепчу, не в состоянии противиться твоей ласковой науке. Пробую вложить в этот отзвук мольбу, но сама не знаю, о чём хочу тебя попросить. Внутри всё плавится, растекается горячей лавой по венам и вплетает в мою ДНК абсолютное подчинение тебе, которое я не способна подвергнуть анализу или контролю. Оно будто бы было во мне ещё до моего рождения. Ты отрываешься от моей шеи, внимательно заглядывая в глаза сквозь зеркало перед нами. Прорезаешь всё моё нутро безапелляционной властью, пресекая любые мои попытки к бегству. Смотришь в меня внимательно, вскрывая по одному каждый из моих дребезжащих догматов. Сжигаешь их огнём, несущимся откуда-то из незнакомых мне глубин, и прижимаешь меня ещё ближе к себе, и я окончательно растворяюсь. Жмурюсь, не в силах выдерживать твоё пламя, опадаю пеплом нам под ноги вслед за всеми правилами и устоями, которые так долго в себе вынашивала, и заранее прощаю себя за всё, что произойдёт дальше.