Разряд

— Надо почаще это с тобой делать, — тихо посмеиваешься, помогая мне шагнуть на верхнюю ступеньку во время коротенького перерыва. Мгновенно заливаюсь краской и опасливо оглядываюсь назад, оценивая дистанцию между нами и утонувшим в смартфоне Палачом. Молю богов о том, чтобы он тебя не услышал, и торопливо выдёргиваю ладошку из твоих цепких пальцев. — Что? — растерянно хлопаю глазами и на всякий случай отступаю в сторону. Не хочу, чтобы кто-то стал непрошенным слушателем наших с тобой необычных разговоров, но ничего не могу с собой поделать. Меня влечёт в твою бездну, сотканную из загадок, и я замираю в ожидании ответа. Орлов вот-вот поднимется по лестнице вслед за мной, но я продолжаю игнорировать опасность. У меня не получается сопротивляться соблазну слушать твой голос и тонуть в бархатных головоломках. — Танцевать, — продолжаешь усмехаться и чуть наклоняешь голову, рассматривая покрывший мои щёки румянец. Тебе, похоже, нравится меня смущать. Потому что даже с расстояния в несколько шагов я вижу, как стремительно от взгляда на меня расширяются твои зрачки, — вдруг это поможет вытрясти из тебя все страхи? Закатываю глаза тебе в ответ, и глупая улыбка растягивается на губах самопроизвольно. Голова тяжёлая от сотни вопросов без ответов, от груза всего, с чем я всё ещё не могу справиться, но мне так нравится эта твоя бравада. Внутри заворачивается ощущение, что твоё показушное легкомыслие могло бы освободить меня от тревог, но я мгновенно обрываю эти мысли. Я должна справиться сама. Обязана справиться. Не могу же я настолько тебе довериться, чтобы принять твою помощь. — Не поможет, — качаю головой и стираю очарованность с лица за секунду до того, как у перил нас становится трое. Паша с внимательным интересом скользит по моим предательски-красным щекам, а я стискиваю зубы от досады. Не могу скрыть свои реакции на тебя хотя бы от Орлова! — Увидимся у кресел, Тиночка, — протягиваешь ласково и самоуверенно, а затем оставляешь меня наедине с Палачом. От взгляда, которым ты напоследок пробираешь моё нутро, всё тело пронзает мурашками, и я ёжусь от неприятного ощущения. Ты мне совсем не веришь, и это, вообще-то, вполне объяснимо. Себе не верю даже я. Весь рекламный перерыв грызу ноготь и рассуждаю о том, могла бы я всерьёз довериться тебе настолько, чтобы вручить ключи от своей души. В кромешном бардаке и хаосе моих страхов разве смог бы ты разобраться в том, где истинная я? Смог бы ничего не разбить? Я бы хотела, чтобы ты смог. Я знаю, что ты видел это в моих глазах в ту ночь, когда они обо всём тебе рассказали. Я так и не сумела озвучить ничего, но я знаю, что ты всё понял тогда. Я бы хотела дать тебе ключи, правда. Но я не могу. Почти забываю натянуть дежурную улыбку на лицо, когда мы с Пашей возвращаемся под камеры. Почти забываю обо всём на свете, зарывшись глубоко в свои неразрешимые вопросы. Всё становится только сложнее всякий раз, когда я пытаюсь разобраться. Мне кажется, что ещё пара таких мозговых штурмов по волнам внутренних тревог — и меня просто накроет ими с головой. Путаю слова, говорю какие-то глупости, натужно улыбаюсь и продолжаю ловить на себе твои внимательные взгляды. Господи, неужели кроме меня никто не видит, как расширяются твои зрачки, когда ты скользишь ими по моим ресницам? Вязну в окружающей суете под вспышки фотокамер и гул голосов. С сомнительным облегчением выдыхаю из лёгких спёртый воздух, когда очередной прямой эфир заканчивается, и украдкой посматриваю в твою сторону. Ты с присущей тебе простотой глазеешь на меня открыто, чем вызываешь новую порцию шуточек от Лёши, а затем под всеобщее удивление дожидаешься меня, чтобы снова подняться по лестнице к гримёркам вместе. Наверное, со стороны всё происходящее выглядит дико. Тебе откровенно наплевать на всеобщий интерес, пронизывающий нас из каждой пары зрачков поблизости, а я так отчаянно делаю вид, что всё в порядке, что почти верю сама себе. — Я заберу тебя сегодня, — проговариваешь едва слышно, пока мы шагаем по ступенькам, и по моей спине от твоих слов разбегаются мурашки. В голове продолжает пульсировать тревога, подогреваемая дискомфортом от нахождения у всех на виду. Судорожно пытаюсь справиться с нарастающей паникой, но она заполняет собой всё моё пространство, не оставляя шансов на здравомыслие. Торопливо сглатываю и трясу головой, и твой хват на моей руке усиливается. — Я не могу, — сама не понимаю, удалось ли мне произнести это вслух. Из-за клокота крови в ушах, твоего обволакивающего запаха и бьющегося в конвульсиях разума реальность теряет очертания. Замечаю, как ты замедляешь наш подъем по ступенькам и поворачиваешь голову так, чтобы отчётливее видеть моё лицо. — Когда можешь? — Вообще не могу. Не знаю. Это сложно, — мои слова соскакивают с губ надрывно и неуверенно и тут же тонут в стуке каблуков. Я не знаю, что ещё тебе сказать. Не представляю, что могу сказать. Я, кажется, запуталась окончательно. Ты продолжаешь стискивать мою руку в своей, будто только что я не совершила очередную попытку сбежать, и я даже успеваю подумать о том, что ты, должно быть, снова мне не поверил. Но затем лестница заканчивается, и контакт наших тел — тоже. Отпускаешь меня в ту же секунду, как мои ноги оказываются на верхней ступеньке, и я успеваю заметить, как твои пальцы сжимаются в кулак. Пронзаешь меня взглядом, в котором досада перемешивается с немым укором, и мне становится до жути неуютно. Ёжусь под твоими похолодевшими зрачками, неловко переступаю по полу. Читаю в твоих глазах раздражённое несогласие, но когда ты, наконец, размыкаешь губы, я не слышу в твоём голосе ничего, кроме оглушающей пустоты. — Я тебя понял, — киваешь сам себе и отворачиваешься, по-прежнему стискивая руки в кулаки. Широкими шагами растворяешься за углом съёмочного павильона, и звук, с которым ты уходишь, эхом отбивается в моей голове. Шумно втягиваю носом потяжелевший воздух, но это не помогает успокоиться. Так хочется разреветься, что спасает только толкотня вокруг. И Орлов, подхватывающий меня под руку под аккомпанемент скучных серьёзных разговоров. Его монолог долетает скудными обрывками, и я только обессилено жму плечами, пока с моего лица смывают артистку Тину Кароль. И когда в зеркале я обнаруживаю Таню, то слёз сдержать больше не могу. Наташа прощается растерянно и торопливо, и я даже не уверена, что отвечаю что-то ей в ответ. Меня всю пробирает истерическими сдавленными всхлипами, и я впиваюсь ногтями в ладошки, чтобы не разрыдаться в голос. Резкая боль ничуть не отрезвляет, только ещё больше погружает меня в разрывающее на части безумие. — Всё нормально, просто тяжёлый день, — хрипло выдыхаю Паше в коротких перерывах между беззвучным плачем и машу рукой, умоляя оставить меня одну. Он нарочито долго собирает свой проклятый рюкзак и поглядывает на меня, сжавшуюся перед столиком, с нескрываемой тревогой. А затем исчезает за дверью, и я позволяю себе разреветься. Какая я, оказывается, идиотка! Что я вообще творю? Разве я не предполагала, что именно этим всё кончится? Разве не знала, что не должна была давать нам шанс? Я его, чёрт возьми, даже себе дать не могу! Кому теперь стало лучше? Не помню, сколько времени провожу, впечатываясь мокрой от слёз щекой в твёрдую поверхность гримёрного стола. Шум голосов за дверью постепенно стихает вместе с колотящейся в моих висках кровью, и когда я, наконец, открываю глаза и встречаюсь с собственным отражением, то вздрагиваю от ужаса. Из зеркала на меня поглядывает та самая Тина из моих ночных кошмаров. Тина, похоронившая вместе с мужем саму себя. Вскакиваю на ноги, порывисто отодвигаясь от привидения перед собой. Оно разглядывает меня, как старую знакомую, с прищуренным пониманием обводя каждую мою бледную черту. Мы не виделись так давно, что я успела забыть о том, что была такой. Успела поверить в то, что никогда больше такой не буду. Я не буду. Я не могу больше быть такой. Я больше не выдержу. Пожалуйста, только не это… Слёзы рвутся из глаз с новой силой, пока я пячусь от своего отражения. Врезаюсь спиной в противоположную от столика стену и на всякий случай прижимаю к поверхности дрожащие ладони. Меня всю трясёт от новой панической атаки, и становится так душно, словно из гримёрки выкачали весь воздух. Нащупываю пальцами ручку двери и на плохо слушающихся ногах покидаю тесное помещение в попытке запечатать в нём своё дежавю. Но оно продолжает мучить меня удушающими воспоминаниями, в которых я тону снова и снова. Что, если тогда я всё-таки умерла вместе с ним? Что, если именно поэтому я так и не смогла найти свой покой и своё спасение? Что, если я до сих пор не могу дать себе шанс, потому что мёртвым он и не положен? Вдруг всё это время я подсознательно знала о своём диагнозе, но заставила себя поверить в то, что ещё не всё потеряно? И тебя тоже заставила поверить... Замираю, услышав в воздухе знакомый до дрожи запах, и растерянно моргаю, оглядываясь по сторонам. Оказывается, под воздействием своей панической атаки я брела, не глядя, пока не наткнулась на твою гримёрку. У моей грёбаной жизни какое-то садистское чувство юмора. Я, по правде говоря, не знаю, что я здесь делаю. Все, кто был в павильоне, давно уже разошлись по домам, даже свет в коридорах повыключали. Но пространство вокруг меня окутано твоим ароматом так, словно ты стоишь рядом со мной, и моя ладонь тянется к ручке двери самопроизвольно. Не заперто. В твоей гримёрке темно и тихо, и она пахнет так, что у меня голова кружится от каждого короткого вздоха. Тревога и спазмы затихают где-то под желудком, останавливая поток слёз, пока я осторожно ступаю по маленькому помещению, пропитанному тобой. Глаза, раздражённые долгими рыданиями, плохо привыкают к сумраку комнаты, и я фактически на ощупь добираюсь до столика, чтобы включить лампочки над зеркалом. И когда пространство озаряет вспышкой, и в отражении я вижу твоё хмурое лицо, в первый миг всё происходящее кажется мне сном. Очередным кошмаром взъерошенного рассудка. Кажется, что я всё ещё осталась в своей проклятой гримёрке и просто мучаю себя мыслями о тебе. Но я моргаю вновь и вновь, и ничего не меняется. Твои глаза всё так же прожигают меня недовольством, а лёгкие по-прежнему впитывают твой запах. А потом ты прорезаешь воздух своим голосом, и я хватаюсь ладонями за край столешницы, чтобы не свалиться с ног. Господи, ты действительно здесь! — Заблудилась? — звучишь обманчиво спокойно, и я напряжённо сглатываю, вслушиваясь в твою плохо скрытую злобу. Не знаю, о чём конкретно ты спрашиваешь — о своей гримёрке или о лабиринтах моих беспорядочных мыслей. — Кажется, да, — едва узнаю собственный голос и торопливо прокашливаюсь. Не хочу, чтобы ты слышал отголоски моих рыданий, но затем вспоминаю о том, что уже целую минуту я подставляю тебе своё зарёванное лицо. Не остаётся ничего другого, кроме как скрипнуть зубами от досады на собственную слабость и непоследовательность. Ты безразлично жмёшь плечами и рассматриваешь меня с таким видом, будто моё присутствие тебя раздражает. А затем встаёшь с дивана и в два шага сокращаешь расстояние между нами. Уверенной лаской стираешь подушечками пальцев остатки слёз с моего лица, пока всё моё существо пронзает разрядами тока под кожей и новой лихорадкой вопросов. Что же ты делаешь? Настанет ли однажды день, когда меня не будет удивлять твоё поведение? Пойму ли я когда-нибудь причины твоих странных поступков, или ты продолжишь сводить меня с ума своими непредсказуемыми порывами? — Поэтому ревёшь? — медленно поглаживаешь скулу, собирая с меня влагу. Залезаешь взглядом в самую душу, привычно переворачивая всё вверх дном, и я уже не помню, почему расплакалась, что здесь делаю и как вообще оказалась так близко к тебе. — Не знаю, — сглатываю комок в горле, потому что от твоего тихого вопроса мне снова хочется разрыдаться. Понятия не имею, на что именно сейчас так реагирует моё нутро, и обессилено свешиваю голову на грудь. Твои тёплые пальцы тут же обрывают осторожный контакт, и ты отстраняешься, глубоко вздохнув. — Ладно, незнайка. Пойдём, провожу тебя обратно, — разворачиваешься, увеличивая дистанцию между нами, а перед моими глазами вновь всплывает собственное отражение в гримёрке. Опять судорожно стискиваю руками край твоего стола и жмурюсь от подступающих слёз. Нет, нет, я не хочу возвращаться! — Можно я побуду здесь? Чуть-чуть, — ты замираешь на полпути к двери, различив мой неуверенный шёпот, и поворачиваешь голову. — Побудь, — смотришь устало и непонимающе, выискиваешь что-то у меня на лице, а затем шагаешь обратно к дивану и опускаешься на его краешек, скрестив руки на груди. Продолжаешь препарировать меня своими чёрными зрачками, и мне становится холодно. Боль и чувство вины скручивают живот спазмом, заставляя жмуриться, и я отвожу взгляд, чтобы эта твоя пытка не была такой изнуряющей. Уже не знаю, кто из нас кого мучает: ты меня — тем, что поступаешь до чёртиков благородно, или я тебя — тем, что поступаю, как последняя дрянь. Я не должна была приходить сюда. Не должна стоять здесь прямо сейчас и продолжать тебя нервировать после того, что сказала. Точнее, после всего, что сказала. Вообще не должна была говорить тебе ничего громкого и дающего надежду, если изначально терзалась сомнениями. В голову ржавыми кинжалами вонзаются все мои слова, пропитанные верой и теплотой. Теперь их эхо в моих мыслях звучит так неправдоподобно, что я сомневаюсь в том, что их тогда произнёс тот же человек, который сейчас стоит перед тобой. И твой досадливый взгляд, обращённый в меня, рассказывает о том, что ты тоже сомневаешься. — Дан, по поводу того, что я сказала, — молчание, повисшее между нами, становится таким тягучим, что заполняет собой всё пространство. Решаю попробовать хоть как-то объяснить тебе свои мотивы, но ты взмахиваешь рукой в тот же миг, когда я начинаю говорить. — Не надо, — отрезаешь резко и надолго замолкаешь, снова сжав руки в кулаки. Ты словно всю меня сжимаешь тисками, и я ёжусь от пронзительного дискомфорта, не решаясь опять нарушить тишину, — я же сказал тебе, что всё понял. — Что ты понял? — Если я не остановлю тебя, ты кинешься оправдываться, а это не имеет смысла, — прижимаешься спиной к дивану, чуть приподняв голову, я вижу, как от злости дёргается твой кадык. — Не нужно придумывать дополнительные причины, когда главная — одна и неизменная. Ты сказала то, что хотела. Приняла решение, и я это понял. — Ты ничего не знаешь о моих причинах, — вздох застревает у меня в горле вместе с усилившейся пульсацией. Чувствую, как лоб прорезает озадаченностью, пока твои зрачки вновь прорезают моё существо. — Ты напридумывала их в достаточном количестве, чтобы теперь спрятаться за ними и всё закончить. Больше мне знать и не нужно. — Ни черта ты не знаешь! — почти кричу в ответ на твой нарочито спокойный ответ, и предательские слёзы опять катятся по лицу. Меня всю колотит от злости на тебя, на себя, на всю эту ситуацию и бесполезный разговор, который вновь всё делает только хуже. Твоё показное равнодушие ранит меня даже сильнее, чем собственные мысли, и я в ярости стискиваю челюсти. Всё-то он про меня знает, вы посмотрите! Режет меня без анестезии, а я ещё переживала, что задела его чувства! Не успеваю заметить, в какой момент ты подрываешься с дивана и вдруг снова оказываешься слишком близко. Вжимаешь меня в гримёрный столик и хватаешь за подбородок так порывисто, что я ахаю от неожиданности. Врезаюсь в край деревянной поверхности ягодицами, шиплю от боли, но тебе плевать. Глядишь на меня сверху вниз своими чёрными от злобы глазами, щуришься. — Это было не моё решение, — чеканишь, опаляя мои губы горячим дыханием. У меня ноги подкашиваются от того, как агрессивно звучит твой всегда спокойный голос, а в животе скручивается что-то тяжёлое и незнакомое, — это ты решила всё за нас обоих. Если планируешь и дальше всё портить, то лучше уходи сейчас. Не собираюсь тебе подыгрывать. Я моргаю, уставившись на твоё злое лицо, и новая порция слёз рисует очередные влажные дорожки на щеках. Отступаешь от меня порывисто, отрываешь руку от моей кожи так, будто обжёгся, и за те секунды, которые ты тратишь на то, чтобы добраться до двери, я успеваю разрыдаться с новой силой. Сдавлено хватаю ртом кислород, перебираю холодными пальцами по столику и заливаюсь солёной водой, свесив голову на грудь. Я не знаю, что мы делаем. Больше не понимаю, почему мы оба всё ещё здесь, хотя и тебе, и мне плохо и непонятно, и эти ощущения с каждой минутой лишь разрастаются удушающим туманом. Пробую найти в себе силы оторваться от точки опоры и, наконец, закончить этот болезненный разговор, но ты разворачиваешься на мой тихий всхлип и пригвождаешь меня обратно к поверхности. Смотришь на меня всего секунду, кажется, что-то для себя решая, и в тот миг, когда я шмыгаю носом, всё вокруг останавливается. — Блять, — ругаешься сквозь зубы, качаешь головой, молниеносно сокращая расстояние между нами, и вгрызаешься в мои губы с таким ожесточённым безумием, что я вскрикиваю то ли от неожиданности, то ли от боли, то ли от удовольствия. Пользуешься моим замешательством и вталкиваешь язык в мой рот, и перед глазами всё плывёт и кружится. Сквозь бешеный шум в ушах улавливаю грохот баночек и кисточек, которые ты одним движением руки сбрасываешь со стола. Подхватываешь меня под ягодицы и усаживаешь на освобождённую территорию, не разрывая поцелуя, а я едва понимаю, что происходит. Едва понимаю, что, вообще-то, всё это время отвечаю тебе — с таким же яростным отчаянием, не уступая ни в чём. Кусаю твою нижнюю губу, оттягиваю кожу снова и снова, пока не чувствую металлический привкус во рту. Вжимаешься в меня сильнее, заставляя развести ноги шире, сгребаешь в охапку своими горячими ладонями, и от близости наших тел мне окончательно сносит крышу. Мы целуемся, как сумасшедшие. Как два голодных зверя. И в движениях наших языков нет ни нежности, ни даже страсти — только боль, которую мы перемешиваем вместе со слюной и раскручиваем, не в силах успокоить её ни в себе, ни друг в друге. У меня болит, кажется, вообще всё — и внутри, и снаружи. Рвётся, надламывается, тут же сплетается во что-то новое и незнакомое, ноет и печёт. Электричество, проходящее под кожей от каждого движения наших тел, вот-вот сожжёт меня дотла, но я даже не пытаюсь остановиться. Это безумие, охватившее нас обоих, слишком необходимо сейчас, чтобы думать о чём-то другом. Чтобы думать о чём угодно. Я знаю лишь, что умру, если ты прямо сейчас не поцелуешь меня ещё раз. И ты целуешь снова и снова — грубо и властно. Притягиваешь к себе так сильно, что я вновь чувствую, как твоё сердце делает кульбиты, как пульсирует напряжение под твоей кожей. Обхватываю пальцами твои предплечья, обвиваю ногами талию. Не могу и не хочу быть от тебя хоть чуточку дальше, чем сейчас. И за секунду до того, как я окончательно проваливаюсь в обморок от недостатка кислорода, ты разрываешь поцелуй. Прислоняешься своим лбом к моему, тяжело дышишь, стискивая мои разведённые коленки, слизываешь кровь с прокушенной мной губы. Дрожу всем телом и хватаю ртом воздух, пытаясь хотя бы отчасти прийти в себя. Это всё — сплошное безумие. — Это тоже ничего не решит, — наконец, откашливаюсь на выдохе, и ты тут же подтверждаешь мои сдавленные слова кивком. Продолжаешь удерживать меня максимально близко, опять облизываешься. — Да, знаю, я просто… — отрываешься от моего лба, чтобы заглянуть в глаза, и, наверное, видишь там что-то особенное. Потому что в ту же секунду твои зрачки вновь расширяются, и эта картина кружит мне голову ничуть не хуже нашего бешеного поцелуя. Прищуриваешься, всматриваясь в меня, и я снова краснею, — а, к чёрту! И мы сплетаемся языками вновь, как будто это всё-таки может что-то починить в нас. Как будто это способно хоть что-то нам объяснить. Но понятнее не становится ни сейчас, ни через десять минут, когда к истерзанным тобой губам становится больно прикасаться. Сглатываю вздохи, пока тело покрывается мурашками под твоими руками. Ты по-прежнему запредельно близко. Нервно дышишь мне в шею, сжимаешь ладонями дрожащие коленки, шумно втягиваешь мой запах. — Я пойду, — выдавливаю хрипло и едва слышно, но ты сразу реагируешь на мой тихий голос. Отступаешь, оставляя мои ноги в покое, облизываешься и киваешь. Помогаешь мне поправить одежду, когда я на плохо слушающихся ногах слезаю со стола и хватаюсь за его поверхность, потеряв равновесие. Стираешь последние остатки слёз с моих щёк, пока я стираю каплю крови с твоей губы. Открываешь передо мной дверь, выпуская из гримёрки, и продолжаешь внимательно отслеживать каждое моё движение, будто боишься, что я вот-вот упаду в обморок. Я, по правде говоря, не отрицаю такую возможность. — Не заблудись, — слышу твоё неуверенное напутствие, и оно отчего-то веселит меня, несмотря на весь абсурд ситуации. Сдавленный смешок расползается по груди неприятной вибрацией, и я поворачиваю голову, чтобы напоследок встретить твои растерянные зрачки своими такими же. — Куда уж больше…