Разряд

Ступня нервно постукивает по стене, пока я лежу поперёк кровати, закинув ноги на изголовье. Нервно мну губы, вслушиваясь в гудки, сглатываю подступающую к горлу панику. Это первый раз, когда я отважилась тебя набрать, и от напряжения у меня потеют ладошки. Ещё минуту назад я не собиралась тебе звонить, но теперь в отчаянии прижимаю телефон к уху, молясь о том, чтобы ты взял трубку и остановил поток моих суетливых мыслей. — Нам нужно записать её как следует, — выпаливаю в динамик, как только на том конце раздаётся твоё едва слышное покашливание. Сердце подскакивает, отбивая чечётку, и я судорожно втягиваю в лёгкие кислород. Вообще-то, этот разговор вполне мог бы подождать до вечера, когда мы снова встретимся в павильоне на финальном прямом эфире, но мне вдруг так захотелось услышать твой голос, что пришлось использовать нашу песню как причину позвонить. Но вся былая решительность стремительно выветривается из моего нутра, пока я слушаю молчание в ответ. Опять кусаю губу, жмурюсь, растираю переносицу дрожащими пальцами. Чёрт, а вдруг я не вовремя? Вдруг ты занят, и я со своими внезапными идеями буду теперь выглядеть полной дурой? — Прямо сейчас, малыш? — бархат твоего сонного голоса ласкает мои слуховые центры, пока я вздрагиваю и вглядываюсь в экран смартфона. Едва перевалило за три часа ночи, так что я мысленно шлёпаю себя по лбу от досады. Ну точно дурочка! — Боже, прости, я потерялась во времени, — накрываю ладонью зажмуренные глаза в попытке справиться с волнением, но ничего не получается. Сердце делает кульбиты под рёбрами, а пульс стучит в висках так, что я почти не слышу саму себя. В плену у своего безумного графика и неразберихи в голове я совсем перестала различать день и ночь и, наверняка, тебя разбудила с этими несвоевременными звонками, — я наберу утром, ладно? — А ты чего не спишь? — интересуешься хрипло, и я чувствую твою ласковую улыбку даже на расстоянии. Снова сглатываю, пока пальцы теребят покрывало. Ощущаю себя малолетней влюблённой девочкой, которая никак не может собраться с мыслями, но тотчас расплываюсь от удовольствия вслед за тобой. Моё существо реагирует на звуки твоего успокаивающего голоса самопроизвольно, не подчиняясь командам пульсирующего рассудка. Растекается мёдом по покрывалу, вслушиваясь в твои тихие вибрации, всю меня погружает в сладостный транс. — Не знаю, — загипнотизированное нутро не сразу вспоминает, что ты ждёшь моего ответа. Растерянное признание срывается с пересохших губ, и я слышу тихую усмешку на том конце. Кажется, до встречи с тобой я не произносила эти слова так часто, — я не хотела тебя разбудить, извини. — Поедешь со мной? — мне не нужно видеть тебя, чтобы знать, что ты улыбаешься. Спрашиваешь у меня так спокойно и легко, будто в этом нет ничего особенного, будто для нас с тобой вполне нормально вести такие вот скомканные полуночные беседы с разных концов города. Распахиваю глаза, упираясь ими в потолок. В голове вихрем проносятся вопросы, но ни один из них я не решаюсь озвучить. С запоздалым удивлением осознаю, что мне, вообще-то, совершенно не важно, когда, зачем и куда ты меня зовёшь. Старательно пробую нащупать внутри точку отсчёта, с которой началось моё шокирующее доверие, но не могу определить, когда возникло это ощущение. Просто чувствую, что хочу быть с тобой где угодно. И я знаю, что это спонтанно, необдуманно и, наверное, даже глупо, но протягиваю тебе тихое: — Да. А затем лежу, растекаясь по кровати, и пытаюсь прийти в себя и дать какое-то логическое объяснение всему происходящему между нами. Кажется, с первого дня, когда наши глаза увидели друг друга, мы общаемся именно так: полуфразами, полусмыслами, трепетной недосказанностью и касаниями, которые всегда-всегда говорят больше, чем нам доступно. Но эта диалогичная незавершённость каким-то немыслимым образом никак не мешает нам понимать друг друга, чувствовать лучше, чем самих себя. Я не знаю, как назвать то бушующее море чувств по отношению к тебе. Не знаю, существуют ли слова, в которые можно облачить моё странное состояние. Не знаю, правильно ли мы поступаем, всё ещё не прижав друг друга к стенке с объяснениями и не озвученными вопросами. Сама концепция правильности теперь теряет для меня былую чёткость. Расплывается вместе с моим по уши влюблённым существом, не оставляя на месте когда-то однозначных понятий и границ ничего категоричного и поддающегося анализу. Я больше не знаю, что правильно. Но чувствую, что мы там, где должны были оказаться. Тихонько крадусь в темноте по собственному дому навстречу тебе, кутаясь в тёплый кардиган, и опять жую многострадальную губу. Наверное, выгляжу сейчас нелепо и смешно, скрывая свои ночные приключения от домашних, но едва ли успеваю об этом задуматься. Вижу тебя, блаженно привалившегося к капоту, и у меня захватывает дух. Ты целуешь меня мучительно нежно, со стоном впуская мой язык в свой рот, а у меня так кружится голова от этих ощущений, что я бессильно заваливаюсь на тебя. Хватаюсь пальцами за широкие плечи, удовлетворённо мурчу, пока ты слизываешь с моих губ остатки беспокойства. Обвиваешь меня руками и притягиваешь к себе так крепко, что между нашими телами совсем не остаётся воздуха — как и в моих лёгких, пока мы выпиваем друг друга до дна. Мы не виделись всего пару дней, но ведём себя так, будто прошла целая вечность. Мы с тобой влюблённые дети, зачем-то замурованные во взрослые тела. Усаживаешь меня на переднее сиденье, напоследок ласково забираешь моё раскрасневшееся лицо в ладони и касаешься губами лба, и отпечаток твоей нежности горит на моей коже. Не пытаюсь выведать у тебя направление, не спрашиваю, зачем ты приехал ко мне посреди ночи, когда впереди у нас обоих долгий тяжёлый съёмочный день. Просто откуда-то знаю, что для тебя это всё тоже не имеет значения. Твои руки заботливо заворачивают меня в плед, пока мы оба вязнем в песке на берегу Днепра. Пляж и вода окутаны предрассветной дымкой, и наши с тобой очертания тоже теряются в ней. Жмусь к себе ближе и укрываю покрывалом, когда мы забираемся на капот, и ты мягкой лаской проходишься по моему виску. Шепчешь о том, как сильно скучал, а я трясусь и нащупываю твою ладонь в складках тёплой ткани. Жгучее дыхание горячими волнами ложится на мою щеку, и я дрожу вовсе не от холода. Переплетаю наши пальцы и утыкаюсь носом тебе в шею, и ты обнимаешь меня покрепче. Замираешь, вслушиваясь в моё неровное дыхание, пока я жмурюсь от судорожного, непонятного, неконтролируемого удовольствия. Мы молчим. Не оттого, что нам нечего друг другу сказать. Нам просто хорошо в этой уютной дымчатой тишине, нарушаемой только ускользающими звуками просыпающегося где-то за нашими спинами города. Твоя ладонь скользит по моей спине, разнося волнами тёплое наслаждение по моему телу, гладит, кажется, все потаённые уголки моей души. Тонем в туманной прохладе зарождающегося дня, и мне просто хорошо с тобой — до трясущихся рук, сбившегося сердечного ритма и подступающих к горлу слёз. Просто хорошо. Я уже и забыла, что бывает так. Я уже и не мечтала, что почувствую это. — Замёрзла? — тихим баритоном проходишься по моей макушке, и я мотаю головой в ответ. Прижимаюсь к тебе всё сильнее, оттягиваю закручивающуюся узлами внутри нервозность. В мыслях снова возникают тревожные призраки моих страхов, и я цепляюсь за тебя в попытке справиться с ними, в попытке продолжать бороться с этими кошмарами из потёмок моей души. Так боюсь потерять тебя, нас, всё это непонятное и бездонно важное что-то, что начинаю дрожать с новой силой. — Дан, — мой голос трескается и тонет в предрассветном тумане, и ты отстраняешься, чтобы посмотреть на меня. Твой взгляд пробирает насквозь взволнованным ожиданием, но я крепче стискиваю твою ладонь пальцами, давая понять, что у тебя нет причин для очередного беспокойства за меня, — что будет завтра? Этот вопрос срывается с губ как-то неловко, сдавленно и неуверенно, и я опускаюсь глазами к нашим переплетённым рукам, чтобы не разреветься от наплыва страхов, перед которыми я по-прежнему бессильна. Касаешься моего подбородка, приподнимая, и я осторожно следую твоей молчаливой просьбе. Поглядываю из-под опущенных ресниц, наперёд зная, что у тебя нет ни одного ответа, который смог бы унять ураганы во мне. У меня самой их нет, но почему-то я продолжаю хвататься за твоё уверенное спокойствие, будто бы оно способно мне помочь. Сегодня последний день нашей совместной работы. Последний день, когда она требует, связывает, не позволяет разбегаться и быть эгоистами. У нас с тобой так всё непросто. Графики, разъезды, характеры, все эти наши бесконечные моменты, когда мы хотим сказать, но не можем произнести ни слова… Что будет завтра, когда обязательства и контракты больше не будут скреплять нас друг с другом? Что будет завтра, когда у нас больше не будет спасительной прослойки съёмочных лабиринтов? Что будет завтра, когда между нами не останется ничего, кроме собственных желаний, страхов, слабостей и ошибок? Рассматриваешь меня долго и задумчиво, перекатываешь на приоткрытых губах не озвученные слова и вдруг вздрагиваешь, отвлекаясь от моего лица. Поворачиваешь голову вбок и улыбаешься чему-то так счастливо, что я невольно повторяю твой манёвр. Прямо перед нами первые лучи нового дня осторожно пробираются по воде, рисуя теплом узоры на моей щеке. Ты снова переводишь взгляд на то место, где солнце коснулось моей кожи, и свободной рукой накрываешь скулу. Ласкаешь подушечками пальцев, распространяя мурашки по моему телу, продолжаешь сиять нежной и чуть смущённой мальчишеской улыбкой. Наклоняешься, соединяя наши лбы, и дрожь во мне рассеивается, как тлеющий над водой туман. — Завтра опять наступит рассвет. И я всё так же буду любить тебя, — твой шёпот дрожит от нежности, и я судорожно вздыхаю, наполняя лёгкие щемящим ощущением гармонии. Несмотря на все тревоги и на все армии моих тараканов, я чувствую только её. И она, зарождённая в тебе, впитывается в мою кожу вместе с лучами рассветного солнца, оставляя тёплые поцелуи. Глубоко вздыхаю со смущённой улыбкой на губах, пока мы возвращаемся домой по улицам утреннего города. Почти проваливаюсь в забытье, и сквозь дрёму чувствую, как твои ласковые руки поправляют плед, натягивая мне его чуть ли не на кончик носа. Не открываю глаз, морщу переносицу и слышу твою тихую усмешку, и долгожданное забвение, наконец-то лишённое тревог и неопределённости, забирает меня в недолгий сон. Ты будишь меня осторожной щекоткой на переносице. Вздрагиваю от неожиданности и чихаю, и салон заполняется твоим заливистым хохотом. Старательно поджимаю губы и пытаюсь не попасть под чары твоего обволакивающего веселья, но ожидаемо терплю поражение. Посмеиваюсь, выпутываясь из пледа, пока искры в твоих глазах разжигают во мне что-то трепетное, неуловимое и неотвратимое. Кажется, я всё больше влюбляюсь в тебя, и совсем не знаю, что с этим делать. Мой телефон вибрирует от входящего звонка, и наш дурашливый смех мгновенно обрывается именем моего ребёнка на экране. Нервно тереблю аппарат, пока голову заполняет очередная порция неразрешимых вопросов. Мы с тобой ни разу не обсуждали Веню в таком контексте. Мы вообще не обсуждали ничего, что касалось бы какого-то предположительного будущего. Мы даже не разобрались толком в том, что между нами, но твоя ладонь сжимает мою коленку, заставляя меня отвлечься от рассуждений, и я перевожу на тебя растерянный взгляд. Отвечаю на вызов, нервно покусывая губу и не отрываясь от твоих влюблённых глаз. Не знаю, как это работает, но они успокаивают меня, отгоняя пелену страха. Пока ты смотришь на меня так, во мне крепнет ощущение, что мне под силу что угодно. — Доброе утро, — мой любимый голос звучит в динамике привычной нежностью, и я расплываюсь в улыбке, несмотря на сковывающее меня напряжение. По позвоночнику бегут неприятные мурашки, и я ёжусь под твоим пристальным взглядом, — а мы тебя с утра обыскались все. Никто не знал, куда ты уехала. Это Дан Балан там? Дёргаюсь и сглатываю, когда мой сын произносит твоё имя, и вжимаюсь в спинку сиденья от бессилия. Разумеется, Веня уже успел рассмотреть машину за окном во всех деталях, пока ты любовался моей спящей физиономией и не торопился будить. Ты стискиваешь мою коленку покрепче, видимо, почувствовав мгновенную перемену во мне, и внимательно отслеживаешь эмоции на моём лице, пока я не знаю, куда деться от необходимости что-то решать прямо сейчас. Перед глазами вихрем проносятся десятки вариантов ответа, но ни один из них не приносит моему существу долгожданного облегчения. Чёрт, я совсем не готовила себя к этому разговору. Не здесь, не сейчас, не вот так. Я ведь даже не знаю, что могу ему сказать про нас. Даже не знаю, действительно ли есть эти мы в реальности, за пределом нашего с тобой эфемерного мира на двоих. — Да, он… мы… — испуганным зверьком поглядываю на твоё посерьёзневшее лицо. Выискиваю в голове что-то, хотя бы отдалённо напоминающее адекватную причину для своего утреннего побега из дома, и не нахожу ничего лучше спонтанного: — Мы репетировали песню для дуэта. — О, понятно, — мой сын звучит растерянно, и ты выглядишь точно так же. Чуть хмуришься, скользя глазами по моим пылающим щекам, тоже, кажется, испытываешь очевидный дискомфорт от того, в какой ситуации мы внезапно оказались. Мы сами виноваты, разумеется. И, наверное, что-то подобное неминуемо должно было произойти, раз мы решили игнорировать необходимость объясниться друг с другом, — а он будет чай? Я заварил тот вкусный, с малиной. Замираю, пока сердце в бешенстве отбивает чечётку в груди, снова и снова прокручиваю в голове простой вопрос своего ребёнка, не в силах дать хоть какую-нибудь адекватную реакцию. Меньше всего на свете я сейчас ожидала от него подобного приглашения, и внезапно мне становится так смешно от нелепости этой ситуации, что я не могу сдержать улыбки. У того, кто написал мою судьбу, определённо чрезвычайно необычное чувство юмора, раз из всех возможных вариантов этого немыслимого знакомства он выбрал такой. С опозданием осознаю, что мы с тобой оба перестали дышать: я — от страха совершить ошибку, а ты — от витающего между нами напряжения и моих странных реакций. Сглатываю, прочищая горло, и встречаю твой напуганный взгляд. Тебя, должно быть, действительно сильно смущает моя обессиленная улыбка в сложившейся ситуации, и ты ждёшь от меня очередного колючего приговора, но я лишь мягко накрываю твою руку своей. — Веня интересуется, не хочешь ли ты чаю, — проговариваю дёргающимся голосом, и ты озадаченно моргаешь мне в ответ. Всего на секунду я вылавливаю в твоих глазах удивление, которое тут же тонет в ответных смешинках. Похоже, мой ребёнок только что всё решил за нас. — Мы сейчас придём, — смущённо отвечаю в динамик, получив твой кивок, а затем закрываю лицо ладонями в попытке собраться с мыслями. Это какой-то кошмар. Только в моей безумной жизни всё могло произойти именно так, чёрт возьми! Нервный смех клочками срывается с губ, пока я трясу головой и нащупываю внутри крупицы смелости для того, чтобы познакомить двух самых важных мужчин в моей жизни. — Уверена? — твой ласковый баритон пробирается сквозь лихорадку в моей голове, и я неопределённо пожимаю плечами в ответ. В чём я могу быть уверена, когда до смерти боюсь такого разговора со своим ребёнком? В чём я могу быть уверена, когда у меня нет времени даже на то, чтобы успокоиться и подумать о том, как поступить правильно? Понятия не имею, что делать, говорить, как себя вести, и так сильно боюсь облажаться перед сыном, что бессмысленно тяну время и трясусь в твоей машине. А потом ты вдруг вытягиваешься и оставляешь поцелуй на моём плече, и я понимаю, что у нас с тобой нет и не может быть никакого «правильно». У нас есть только мы и вера в то, что этого достаточно. — Не обязательно что-то говорить о нас, — обволакиваешь меня тихой уверенностью, пока в твоих зрачках пляшет тревога. Знаю, что тебя не пугает перспектива встречи с Веней. Знаю, что больше всего ты боишься, что я снова захлопну свои двери, чтобы обезопасить самое ценное. И знаю, что даже если это произойдёт, мы с тобой окажемся по одну сторону. Иного сюжета я просто не вижу. Я не могу потерять тебя и нас. — Нет, — отнимаю руки от лица и качаю головой. Внутри бьётся и пульсирует беспокойство, но ты нужен мне, и это — единственное, что остаётся неизменным в каждый из моих девятибалльных штормов, — я хочу. — Я тоже, — ты откликаешься тихо, и эти два слова пронзают мою душу даже сильнее, чем твоё признание в любви. Сглатываю, уставившись на тебя повлажневшим взглядом, пока ты не перестаёшь ласкать меня нежной улыбкой. Снова нащупываю внутри едва уловимое ощущение, что смогу справиться с чем угодно, и медленно киваю тебе. И мы выходим, оставаясь нервной дрожью по коже друг друга, и ты стискиваешь мою ладонь на последней ступеньке перед дверью, передавая частичку своей веры в нас, и я сжимаю тебя в ответ. И вы находите общий язык вопреки моим страхам и сомнениям. Ты смешишь моего сына рассказом о жизни в джунглях, обсуждаешь с ним американские комиксы и хвалишь чай, пока я кусаю губы и дрожу от трепета, нервозности и чувства, что прямо сейчас между нами происходит что-то более важное и глубокое, чем каждый из так и не начатых разговоров. Вы договариваетесь о партии в шахматы и подтруниваете надо мной, сжавшейся за обеденным столом от противоречивых ощущений, и эта картина вдруг кажется мне одновременно такой нормальной и совершенно нереалистичной. И даже когда ты покидаешь наш дом, напоследок украдкой поймав мои губы в дверях, я продолжаю сомневаться в том, что всё это произошло на самом деле. Возвращаюсь к сыну, который в задумчивости вертит кружку на столе, и в нерешительности замираю в нескольких шагах от него. Обнимаю себя руками, пока Веня медленно перемещает взгляд на меня и поджимает губы. — Он тебе нравится, — мой ребёнок не делает вопросительных интонаций и не ходит вокруг да около, так что мне приходится лишь бессильно кивнуть и закусить губу. Больше всего на свете боюсь, что он не примет того, что происходит между нами, но он только кивает мне в ответ и чуть разворачивается на стуле, — мне тоже. Он хороший. — Хороший, — звучу эхом и осторожно приближаюсь к сыну, прощупывая его настроение. Он разглядывает меня со спокойной улыбкой на губах, так похожей на твою, что я теряюсь и не знаю, что думать. — Надеюсь, он выиграет в «Голосе», — Веня хихикает, когда я прижимаюсь губами к его тёплой макушке и с облегчением втягиваю воздух. Обнимаю ребёнка за плечи, вслушиваясь в вибрации его смеха, и понемногу расслабляюсь сама, — я буду голосовать за него. — Вот оно что, — хмыкаю и жмусь щекой к мягким волосам, прокручивая в голове все события этого безумного утра. Никогда в жизни не предположила бы, что моё полуночное желание услышать твой голос может стать причиной всего произошедшего. До сих пор не могу поверить в то, что действительно пережила эту точку невозврата. Не могу поверить в то, что мой сын с такой лёгкостью и безграничным пониманием принял нас обоих, запутавшихся и бессильных. — Мам? — отстраняется, чтобы взглянуть на меня снизу вверх, и я замираю, дёрнувшись. По-прежнему обхватываю любимые плечи и молюсь о том, чтобы вселенная не заставила меня отвечать ребёнку на сложные вопросы, когда я не могу найти ответы даже для себя. — Ты же пригласишь Дана в гости снова? Мы с ним договорились о партии, и он весёлый. — Как не пригласить, раз такое дело? — едва удерживаюсь от того, чтобы всхлипнуть от облегчения. Вновь притягиваю сына к себе, обнимая так крепко, что он начинает ворчать и посмеиваться над моими реакциями. Остаюсь губами на мягкой макушке, жмурюсь и продолжаю не верить в то, что всё это действительно произошло с нами. Сердце щемит благодарностью за то, что после всех невзгод и слёз я обрела надежду на что-то большее, чем то, о чём могла бы мечтать. Веня хохочет в моих руках, уворачиваясь от поцелуев. А я беззвучно обращаюсь ко всем высшим силам с мольбой о помощи. Пожалуйста, позвольте мне сохранить это трепетное счастье и дайте нам сил пережить всё, что предстоит, вместе. Большего мне и не нужно.