Барин

Было еще только около полудня, но весь дом ужасно всполошился, узнав, что барин собирается приглашать гостей. Служанки и сенные девки бегали из угла в угол, подгоняемые взволнованной Авдотьей, Ефим каждые пять минут порывался во двор, прикрикнуть на конюхов и дворников, чтобы те прибирали мощеную площадку перед домом быстрее и лучше. Кухня была завалена паром от кипящих кадок и кастрюлек, на заднем дворе, возле черного входа, холопы потрошили только что словленных куропаток, мальчишки таскали из погреба соленья и настойки. Никитична ни на минутку не приседала: то во двор надо сбегать, сказать, чтобы быстрее куропаток несли и белье постиранное сняли, то на кухне указывать девке Машке, когда пироги в печь ставить, то в гостиную к Боре бежать, чтобы работу портного посмотреть. Молодой барин стоял прямо посреди малой гостиной, пока вокруг него крутилось сразу два человека. Один — местный портной — Гришка. Он снимал мерки, записывал и опять обворачивал ленту вокруг уже другой части тела Бориса. Вторым был бродячий цирюльник, которого позвала Авдотья. Он пришел с небольшим кожаным чемоданчиком и складной табуреткой, перекинутой через плечо на крепком шнурке. Цирюльник водил гребенкой по легким темным кудрям и все причитал, что портной ему мешает и лезет под ноги. Пока Борис жил в Петербурге, его жалование было совсем небольшим, бывало, и на тридцать рублей проживал в месяц. Он подрабатывал учителем в богатых семьях, что, поначалу, задевало его гордость. Еще с лесяток лет назад его самого обучали такие вот неучи, как он теперь. Но голодный человек быстро забывает о чести. Все это время он не мог позволить себе купить что-нибудь дороже студенческой тужурки или пальто. А для завтрашнего вечера требовался изысканный и дорогой наряд. Представать перед гостями в двубортном сюртуке из черного сукна, которыми кишила вся столица, совсем не хотелось. Тем более нужно было найти новые полезные знакомства, а одежда играла большое значение в успехе этого дела. Старые юношеские и несказанно дорогие вещи Бориса были совсем малы, кроме того самого темно-зеленого жилета. Решено было позаимствовать вещи у покойного батюшки и немного их ушить, что совсем не одобрила Никитична. Как же можно носить вещи покойника! Но тут Борис Григорьевич проявил свое природное упрямство и пригрозил ей, что если что-то не нравится, может не участвовать. Эти слова огорчили Авдотью, но хозяину она перечить не могла. Выбор пал на темно-синий сюртук, который был почти в пору, такого же цвета штаны в полоску, белый жилет и синий шейный платок. Вся эта суета медленно, но верно выводила Бориса из себя. Как же хотелось окунуться в атмосферу спокойствия, которой еще вчера был полностью пропитан дом. Никто никуда не спешил, Авдотья не вела себя, как курица-наседка, рядом не сновали двое не самых приятных типов, от которых пахло пивом и потом, что-то измеряя и делая стрижку; он просто гулял в саду и размышлял, как подружиться с новым обитателем своего дома. Ах, точно, Родион! Нужно у кого-то спросить, брать ли его с собой на этот вечер или нет. Наконец, портной закончил со своим делом и, по-нахлебнически принижаясь, он наигранно учтиво пообещал справить барину несколько комплектов одежды к будущему четвергу, а к завтрашнему дню подправить сюртук, жилетку и штаны. Гришка ушел, оставив цирюльника, имя которого никто не знал и даже не хотел узнать, на то он и бродячий, что все видят его в первый и последний раз. Борис облегченно вздохнул и присел в специально подставленное кресло, чтобы гость приступил к сбриванию  его недельной щетины. Авдотья опять вбежала в гостиную, на этот раз с двумя рубахами в руках. — Боренька, какую рубаху тебе на завтра подготовить? Есть шелковая, а есть с хлопка. — Давай ту, что из шелка, праздник, как-никак. Авдотья кивнула и поспешно хотела выйти и побежать на кухню, но Борис ее окликнул. — Никитична, подожди. Интересует меня одно дело. Женщина резко обернулась и подошла ближе. — Когда батюшка мой приемы устраивал, Родю на них брали? Стоит ли мне его с собой брать на ужин? — Ой, Борис Григорьевич, Роденьку-то всегда звали, да только не завсегда он приходил. Бывало, придет, бывало, и нет. Это уж гледячи кого зовут отобедать и когда. — Тогда поди позови его ко мне, пожалуйста. Никитична вышла из комнаты. Цирюльник уже нанес на половину лица и часть шеи белую пену. В голове Бориса промелькнула мысль, что, когда Родя придет, Борис будет похож на скомороха. А, вообще, почему его волнует, то, каким его увидит совенок? Подумаешь, бритье — дело обычное. Хотя, Родя вряд ли с ним еще знаком. При первой встрече, наверное, это и сбило с толку Бориса. На лице Роди не было ни намека на волосок или щетину, что сразу относило его в разряд мальчишек. Но, как оказалось, он уже давно не мальчик. Как только цирюльник отложил кисть с пеной, в комнате появился недовольный Родион. Его только что оторвали от важной работы по классификации трав. Парень не видел лица барина, его загородил незнакомый человек, склонившийся над ним. Услышав шаги, Борис сказал: — Родион, это ты? Присаживайся. — изящная рука, при взгляде на которую парню перехватило дух от ее тонкости, бледности и почти прозрачности, указала на кресло. Через пару секунд оторвав взгляд от руки барина, Родя понял, что от него хотят и присел на мягкое кресло напротив хозяйского, расслабленно развалившись. Наконец, совенок понял, чем занимается барин. Цирюльник аккуратным отточенным действием проходился по коже барина чуть ниже скул. Родион на этот раз решил смотреть молодому хозяину прямо в глаза. Так больше шансов быть главным в диалоге. Глаза у барина были ореховыми с вкраплениями светлых полосок цвета чая с молоком. Что необычайно нравилось Роде. Очень приятный и спокойный цвет. От него как будто слегка веет теплом. Борис тоже не уступал совенку и не разрывал контакта глаз. Все-таки паузу прервал Борис Григорьевич. — Родя, — совенок искуссно скрыл свое удивление от того, что барин впервые назвал его неполным именем, — я хочу тебя спросить кое о чем. Совенок завороженно следил, как тонкое лезвие скользит по острым чертам лица молодого барина, пока Борис сосредоточенно блуждал туманным взглядом по его чертам. Оторвавшись от созерцания аристократичного лица, Родион сухо ответил, будто презрительно фыркая: — Спрашивайте. — Ты хотел бы прийти завтра на званный ужин? Я приглашаю всех соседей. Если у тебя нет желания, то я не смею тебя принудить. — Вы пригласите господина Дикого? — паренек вопросительно поднял светлую бровь. — Это тот, что в трех километрах к северу от Майского живет? Да, он будет на вечере. — такой вопрос сбил Бориса с толку. Зачем Родиону знать, будет ли их ближайший сосед на ужине? — Тогда я тоже обещаю быть. — повисла небольшая пауза. — Это все, что Вы хотели спросить? — Да, Родя, спасибо. Совенок поспешил скрыться в дверном проеме с гордо поднятой головой. Борис погрузился в свои мысли, пока цирюльник уже заканчивал. Какой же все-таки строптивый бесенок! Но действует очень умно. Никаких истерик и открытых недовольств. Борис прекрасно понимал, что Родион недоволен своим теперешним положением. Кристалльно ясно, что до приезда Бориса, все лавры и почести были направлены только на юного воспитанника. Теперь же в доме новый хозяин, неподчиниться которому значило бы потерять те крупицы комфорта, которые у совенка еще оставались. А то, что неподчиняться паренек умеет, Борис понял еще при первой их встрече. Странность заключалось в том, что барир никак не мог понять своих чувств. Смесь жалости и интереса? Интерес, пожалуй, был, но точно не жалость. Что-тодругое сидело где-то глубоко внутри и не давало покоя. Родя был ходячей загадкой, а потому фантастически противоестественно притягивал к себе. А, в сочетании с таким честным, красивым и совершенно невинным лицом это являлось самым верным оружием против Бориса. Не могут же люди с такой ангельской наружностью быть плохими. Как только Родя отошел на достаточное расстояние, чтобы его не было видно и слышно, он бегом бросился в свою комнату, по пути хватая Ефима, как раз спускавшегося по лестнице. Казначей решил промолчать. Раз Родион так стремительно и взволнованно его схватил, то у него были на то причины, и весьма веские. Он подметил, что с приездом барина Родя заметно поменялся, стал резче и необдуманнее. Его явно вывело из равновесия смещение в иерархии дома. Ефим предпочел занять место наблюдателя в этой истории. Вся эта ситуация распаляла неимоверный интерес. Забежав в комнату и громко хлопнув дверью, Родя присел на край кровати и потянул за собой Ефима, чтобы тот сел напротив. — Что случилось, Родь? Я тороплюсь немного, сам знаешь, готовится к завтрашнему приему надо. — наконец подал голос казначей. — Ефимушка, прошу, помоги! Мне завтра к ужину нужно выглядеть наилучшим образом! — взмолился совенок и пробежался глазами сверху вниз по наряду Ефима, — Ты же знаешь барскую моду, сам вон как хорошо одеваешься, весь двор тебе завидует. — Родя прекрасно знал, как этот рыжеволосый паренек реагирует на лесть. Ефим решил немного посопротивляться для виду, сам мысленно даже будучи рад помочь Родиону в своем любимом деле — подборке тряпья. — Да ты и сам в этом деле сведущ не меньше меня! Занят я! На кухне, знаешь, какой завал?! — Ну, Ефимушка, мне нужно твое одобренье. Ты же знаешь, сам я буду долго выбирать. Да и косы ты мастерски укладываешь. — Родион зыркнул своими чистыми голубыми глазами, грустно сложив брови. — Ох, ладно уж. Помогу тебе. Только не сейчас, занят я. — Ефим сморщил свое веснушчатое лицо, делая вид, как будто делает Роде великое одолжение, после чего тот будет ему должен. — Ну, хватит уже, не актерствуй! — Родион перестал смотреть на друга, как на царя, и шутливо пихнул его в бок, понимая, что согласие он уже получил, теперь можно и повеселиться. — А я-то что! Это ты тут из обычного приема бал-маскарад хочешь устроить! — звонко засмеялся Ефим. — И никакой не маскарад! Просто хочу быть пригожим! — Родя сложил руки на груди сдвинул брови. Ефим иногда поражался этой подвижности всех черт его лица. Совершенно разный в зависимости от ситуации и времени. Вечером — ровное, расслабленное и немного уставшее лицо с правильными чертами. Днем — часто сосредоточенное, зацикленное на работе головы. Рано утром — он слегка угрюмый, но мягкий и сонный, немного заторможенный, еще не покинувший сладкую негу. А через четверть часа, когда он уже был на пути в поле или лес — заинтересованный и весь в предвкушении. Лицо перестает быть мягким и округлым, черты его становятся по-лисьи острыми и узкими. Глаза бегают, анализируя, готовясь к самому увлекательному для Роди времени суток — тогда, когда он забывает всех и вся, даже себя. Когда он как будто в беспамятстве или слегка поддатый ходит по только ему одному, да, может, леснику известным тропкам, иногда даже принюхиваясь и вслушиваясь. Лес для парня всегда был живым существом, полным своих мыслей и желаний, немногие могли его понять. По одному ему знакомым приметам он находил самую лучшую и душистую малину и чернику, шиповник, который вообще встречался здесь редко и который парень по-научному называл «Фруктус Роза». Родя даже не боялся самостоятельно ходить на болото, собирая клюкву и какие-то папоротники, которые потом аккуратно зарисовывал на пергаменте, а листы сшивал. Ефим все это знал, потому что несколько раз присутствовал в таких походах, по-дружески интересуясь занятиями Роди. Он мог ходить очень далеко, к самой реке Костроме, а мог оставаться в барском саду, молча наблюдая за пчелами и цветениями, что-то помечая в книге для записей с толстым переплетом. Этот живой интерес всегда восхищал Ефима, он даже в какой-то мере завидовал. Так загораться делом, при этом получая время и возможности к работе над ним. Из этой зависти вытекала и другая: в том, что Родя, не прилагая никаких усилий, понравился барину и получил все, что душе угодно. А Ефим работал изо дня в день, но и доли такого счастья не познал. Однако и прошлое у Роди было тяжелое Может, это Господь ему так воздает, за все горести выпавшие на его долю в маленстве. Паренек не любил говорить об этом, одному Богу известно, что там творилось, но что-то действительно темное. Все одно, казначей был рад за друга, да и за себя тоже. Барин у них умный, добрый и совсем не злой, каким был его отец. Авось, и Ефимке повезет с чем-нибудь, как и Роде, с таким хозяином. — Так чего же ты не идешь? — хитро прищурился Родя, — У тебя же дел по горло! — Ай, без меня справятся. Давай лучше подумаем, что ты завтра наденешь. Завтра у меня действительно будет дел по горло. Родя звонко засмеялся и подошел к большому платяному шкафу.

***

Не меньше сотни свечей освещало большую гостиную поместья семьи Майских. Высокие потолки, с которых свисала большая французская люстра, заказанная Петром Майским, дедушкой Бориса, прямо из парижской мастерской, широкие колонны, совсем не мешающие вальсировать гостям. Стены были лимонные, как и сам дом снаружи. Эта зала была специально рассчитана для пышных екатерининских приемов. Теперь же тут собиралась публика помельче рангом. Из представителей старинных родов тут были только князь Евгений Дикий с женой, непонятно как оказавшийся в такой глуши, граф Разумовский с дочерью да и сам хозяин торжества — Борис. Все остальные были мелкими помещиками, число душ в деревнях которых не превышало двух сотен, или коллежскими регистраторами в отпуске. Дорогой паркет был вычищен до блеска. Тяжелые красные бархатные гардины висели на длинных окнах. По середине стоял черный глянцевый рояль, с которого совсем недавно сдули толстый слой пыли и натерли сухой тряпкой. В углу сидели музыканты, которым было предложено хорошее жалование, вот и играли они необычайно умело и слажено. Первый торжественный полонез уже отзвучал и гости разбрелись по группкам, обсуждая последние слухи и новости. Не часто случались такие грандиозные, по местным меркам, вечера, где можно было посплетничать. Затянутые в корсеты помещичьи дочки наиграно, но задорно смеялись, подыскивая себе подходящую партию. Хоть их прически были сделаны по последней французской моде, выглядели они слегка нелепо и неаккуратно, но, по их мнению, невероятно обворожительно. Матери этих молодых гусынь выглядели грозными коршунами, одним взглядом указывая дочерям к кому подойти, а к кому не стоит. Их мужья пошли к игральным столам в углу зала и давно уже играли в карты, потягивая коньяк и раскуривая свои сигары. Вне сомнений, были и исключения. Князь Дикий и граф Разумовский стояли в обществе молодых людей, совершенно отличавшихся от других. Одета кампания была строго и аккуратно. Они поддерживали какую-то интересную и с вмду умную беседу. Княжна Дикая, немка по происхождению, с экзотичным для русской глубинки именем Вероника, стояла в компании таких же достойных дам и девиц, видимо, жен и дочерей тех, кто стоял с князем и графом. Зал как будто незаметно и совершенно естественнно поделился на сословия. Борис коротко осмотрел все собравшееся общество, немного огорчившись, не заметив Родю среди людей, и пошел встречать припозднившихся гостей. Он бы и не заходил в залу, если бы не его обязанность, как хозяина, присутствовать на первом полонезе. Борис открывал вечер и танцевал с какой-то девчонкой, явно младше его намного, которую, скорее всего, к нему пихнула строгая мать, что было грубым нарушением правил вечера: хозяин должен танцевать первый танец с самой уважаемой дамой в зале, но, видимо, это никого особо не волновало. Девушка была в бледно-розовом платье, обшитом кружевом, которое было совершенно ей не к лицу. Медные волосы были заплетены в две косы у лица и закрепленные в жгут сзади, которые, как предположил Борис, были призваны повторить прическу английской королевы Виктории. Музыка отзвучала и он поспешил покинуть свою партнершу. Пройдя в прихожую, он поприветствовал господина и госпожу Гершиных и провел их в залу. Старый лакей незаметно подошел к нему и сообщил, что гостей больше не предвидится. Борис тяжело выдохнул, ему уже начинала знатно досаждать вся ситуация. Не так-то и просто быть хозяином вечера. Отряхнув невидимые пылинки с костюма, он прошел в зал. Теперь ему лишь осталось позвать лакея, спросить о Родионе, и проконтролировать весь вечер, который обещал затянуться до утра, а некоторые гости могли и на ночь остаться. Натянув дежурную улыбку, Борис, как и положено хозяину, начал ходить от одной группки гостей к другой, учтиво здороваясь и поддерживая беседу. Пусть она его зачастую не интересовала, таковы правила, и их требуется чтить. Чаще всего говорили о французской моде, картофельных бунтах, которые, к счастью, обошли их губернию стороной, и посевах этого года. Борису было совершенно все равно на то, сколько у кого полей пшеницы посеяли и какие цвета ленточек нынче в моде. Он отбывал время, положеное приличиями, в этих «кружках по интересам» и переходил дальше. Так он делал, пока не добрался до графа Разумовского и князя Дикого, не решившись подойти к группе дам во главе с княжной Вероникой. Людей рядом с ними поуменьшилось, многие ушли на начавшуюся не так давно мазурку. Разумовский и Дикий говорили, как ни странно, о литературе, а рядом с ними стояла дочь Разумовского, Кристина Витальевна, и внимательно слушала, явно понимая, о чем говорят мужчины, что прибавляло ей ума в глазах Майского. Молодая графиня выглядела совсем не типично для русской дворянки. У нее не было ни густой русой косы, ни почти прозрачных голубых или серых глаз, ни чувствительной румяной кожи, но была по-своему очаровательна. Волосы были коричневыми, почти черными, глаза по-кошачьи большими и зелеными, а кожа бледной, но совсем не румяной. Она была невысокой, даже маленькой, несмотря на то, что ей было восемнадцать. Внешность ее совсем не походила на внешность отца, разве что нос был такой же благородный и тонкий. Поговаривали, что ее мать была с Кавказа, что подарило Кристине Витальевне такую необычную внешность. Он совсем не помнил ее девочкой, будто и не существовало ее вовсе, хотя отец ее бывало заезжал в угодия Майских. Кристина Витальевна была одета в платье глубокого зеленого цвета из явно дорогого материала, который делал ее еще благородней. Казалось, если облачить ее в светлое платьице с оборками, а прическу сделать облачком из кудрей или кос, то вся магия ее экзотической красоты исчезнет. Волосы графини были аккуратно собраны заколкой с большим изумрудом и струились волнами по открытым плечам, что опять же запрещали негласные правила — волосы должны быть собраны наверху. В ушах были тяжелые серьги с изумрудами, а на шее лежало дорогое, но не тяжелое колье с теми же камнями. Отец Кристины Витальевны был одет не хуже дочери. Фиолетовый платок под цвет жилета, черный сюртук с бархатной отделкой и белая рубаха с накрахмаленным воротничком. Князь Дикий был одет сдержанно, но дорого. Серый сюртук и штаны в полоску, белый жилет и тонкий галстук. Они обсуждали «Гавриилиаду», как по репликам понял Борис. Тема занятная, но, по меркам Бори, уж больно древняя. Странно обсуждать литературу на сельских балах, а тем более запрещенное с десяток лет назад произведение. Но все же ему понравился предмет разговора, да и он был прекрасно осведомлен. Дождавшись удобного момента, Борис, стоявший все это время неподалеку, незаметный для этих троих, подошел к компании. — Извините, что прерываю вашу увлекательную беседу, messieurs. Позвольте представиться, Борис Григорьевич Майский, хозяин вечера. — мужчина искренне, но сдержанно улыбнулся и склонил голову в приветственном жесте. — Здравствуйте, Борис Григорьевич. Мы наслышаны о Вас. Граф Разумовский Виталий Михайлович. — граф кивнул в сторону князя Дикого, — Мой дражайший друг — князь Евгений Александрович Дикий и дочь моя, Кристина Витальевна Разумовская. — граф кивнул в сторону девушки. — Счастлив познакомиться с вами, господа. — ответил Борис. — Взаимно, Борис Григорьевич. — ответил князь. – Мы с господами обсуждаем поэзию. Увлекаетесь чтением? Может, декламируете вслух? — вопрсительно посмотрел своими серыми глазами граф Разумовский. — Да, действительно, Виталий Михайлович. Чтец из меня никудышный, но вот читатель, пожалуй, приличный. Вы о каком-то конкретном произведении говорите? — Мы с Евгением Александровичем затронули тему «Гавриилиады». Я утверждаю, что это богохульство и издевательство над верой, а вот мой друг считает иначе. Мол хорошо и дерзко написано, в этом и вся задумка, чтобы власть отрезвить. Да вот только где же это видано, чтобы власть так отрезвляли? — Я, пожалуй, скажу, что это вызов или выражение себя. Да, богохульство тут не отнять. Но каково значение сей поэмы! Как всполошило оно вверху стоящих, как дало им размышлений на годы вперед! Молодая графиня посмотрела на Бориса с огоньком интереса в глазах. Как будто он сказал то, что она порывалась, но не могла выразить в обществе старших ее мужчин. — Пожалуй, это самое верное из наших суждений, — подал голос князь Дикий. — Вынужден согласиться, дорогие друзья. — ответил граф, — А теперь прошу извинить, я обещал дочери вальс. Разумовский подал руку Кристине и повел ту в середину зала, грянула музыка, и пары закружились в танце. Пока у Бориса было время отдохнуть, как хозяин он должен был потанцевать чуть ли не с каждой на этом вечере, но он выкроил себе время, игнорируя вальс и кадриль. — Чем увлекаетесь, князь? — спросил уж совсем вульгарно барин, сам того не заметив. Но, похоже, его собеседника это ни капли не смутило. Лицо Евгения Александровича все еще выражало вселенское добродушие и спокойствие. — Да вот, на лекаря в Санкт-Петербурге учился, но потом женился и потомством обзавелся. Вот и тут врачую. Баб дворовых лечу и соседей-помещиков. — Да как же Вам дозволили, Ваше сиятельство? Князья и врачевание уж совсем друг от друга далеки. Политика, военная служба — их частый путь. — Как видите, мой батюшка меня отпустил. Не хотел всем сердцем, но отпустил. Грозился наследства лишить, но потом смирился. — Евгений Александрович тепло улыбнулся, довольный собой, что все-таки настоял тогда на обучении. — А я вот сбежал, представляете? Вы тут недолго, как я знаю. Не слышали о моем побеге? — Слышал, почему нет? Отдаю должное Вашей смелости. Без денег, без благословения. Поступок либо самодура, либо мечтателя. — эти слова князь действительно произнес с нотками нескрываемого уважения. — Хотелось бы верить, что я в большей степени мечтатель, чем самодур. – Улыбнулся Борис. – Только вот батюшка мой и покрепче бы обозвал меня. От семьи отлучил, в наследстве отказал. Да только кому он мог еще его отдать? Никого из родственников у нас нет. — Да вот хоть Роде, Борис Григорьевич. — Евгений Александрович повернулся в залу и вгляделся в толпу. — А, кстати, где он? Неужто Вы прогнали мальчонку? — Почему же? Нет, не думал даже, Ваше сиятельство. Сам лично на вечер пригласил, Родя обещался прийти, да только нет его нигде. Может, случилось чего? — Я думаю, он появится в середине вечера. Нередко так делал. — Вы с ним приятельствуете, Евгений Александрович? Как Вы с ним познакомились? — Можно сказать, что не приятельствуем, а дружим. Он добрый малый, умный. Все званные вечера с ним и провожу. Чудится мне, что и Вы к нам в компанию войдете. Думаю, что Вы, Борис Григорьевич, тоже не склонны обсуждать урожаи. — Как верно вы подметили, князь. Позвольте пригласить Вас в следующую пятницу в гости. Посидим на веранде, почитаем. — Мне очень небезразлично Ваше предложение, Борис Григорьевич. Приятное с Вами знакомство. — Евгений улыбнулся еще более открыто. — Ах, прошу простить великодушно, вынужден покинуть Вас сейчас, нужно идти танцевать с барынями, иначе получу от их матерей по первое число. Да вот и граф идет к Вам, не заскучаете. Князь улыбчиво кивнул и Майский удалился. Раскрасневшийся Разумовский и его совершенно спокойная и незапыхавшаяся дочь подошли к молодому князю. — Ну, Евгений Александрович, что думаете о новом помещике Майском? — спросил граф. — Думаю, что он человек недурной. Мысли ясные в голове имеет, вежливый, не пошлый, Родиона нашего не прогнал. — А ты что скажешь, Кристина Витальевна? Каков он? — Скажу что умен и красив, батюшка, но совсем неопытен, хоть и начитан. Хотелось бы ему помочь. — Вот и я так думаю.