Барин

Часы на остывшей каминной полке отсчитывали секунды своим мерным стуком. Глаза Роди раскрылись в немом шоке, тело затрясло. Парень резко убрал руки с колен барина и достаточно больно отпихнул того. Сам он вскочил и встрепенулся, глаза забегали в страхе и отчаянии, голова истерично завертелась. Губы и щеки пылали, на них все еще оставался сладковато-пряный вкус губ барина. Борис сидел, смотря куда-то прямо, сквозь Родю. Он был полностью доволен своим поступком, но все еще осознавал то, что сотворил. В уголках глаз появились морщинки, на лице немного безумная улыбка. А зачем он это сделал? Словно птичка в клетке, совенок забился, спеша сбежать, уйти, ничего не видеть, ослепнуть, стать невидимым, раствориться. Весь растрепанный, испуганный он выпорхнул за дверь, громко хлопая ей, ища спасения где-нибудь, но только не в этой проклятой комнате. Борис успел только тихо прошептать: — Стой… Ореховые глаза застелила пелена слез, а руки лихорадочно схватились за подлокотники жесткого кресла, впиваясь пальцами до боли. Челюсть онемела, послышался зубной скрежет. Почему, зачем он это сделал? Чего хотел добиться? Любви? Симпатии? Дурак. Эта связь неправильна, порочна и глупа. Так нельзя, не нужно. Это испортит жизнь обоим. Почему он поцеловал его? Еще совсем не поздно все исправить! Родиона можно отправить в Санкт-Петербург в университет, это ему на большую пользу пойдет. А ему самому нужно принять предложение Кристины Витальевны. Да, это совсем не любовь, даже не влюбленность, просто симпатия, но она умная, красивая, просто прекрасная. Пусть, она бывает жестока, но это всего лишь юношеская вспыльчивость, энергичность и необузданность, желание идти против толпы. Свадьба с ней — лучшее, что может произойти в истории его скучной жизни. Он станет в несколько раз богаче, его статус станет в несколько раз престижнее, а глупые запретные чувства покинут его сердце. У него будут дети, большая семья, тепло в доме. Но разве его не будет, если с ним рядом будет Родион? Да даже если у Роди и были какие-то чувства к нему, то он сам утопил их в море своей несдержанности, закопал самостоятельно. Горькие слезы боли хлынули из глаз, ком в горле не давал дышать. В голове все звенел вопрос, оглушая своей громкостью, как воскресные колокола: Зачем он поддался искушению, почему не сдержался? Идиот, идиот, идиот! Сердце стучало все чаще, а дыхания начинало нехватать. Вдохнув через зубы, он приложил тонкую ладонь ко лбу. Прохладный метал колец отрезвлял, немного успокаивал. Внутри начинала разрастаться дыра, походившая на ту, которую он получил, покидая родные места, уезжая в Петербург. Только если та просто ноюще болела, то из этой хлестала кровь, застилая все багряным светом. Стремительно поднявшись, барин распахнул с силой захлопнутые двери, и впервые не сутулясь и с поднятым подбородком вышел. Решено. Все очень легко и безболезненно можно поправить. Нет, он не спешил искать Родю, что-то ему говорить, успокаивать. Сейчас им обоим нужно понять ситуацию, в которую они попали по вине Бориса. Блуждая по коридорам, барин остановился, закрыл глаза, прислушался. Он попытался отбросить эмоции, импульсивные мысли, быстро мелькавшие в голове. Он просто хочет узнать: что ему сейчас нужно? Проклятые доверчивость и эмоциональность в последнее время решали за него. Где же та славная холодность и отстраненность, родившаяся в столице и постепенно угасшая здесь, в деревне? Ах, вопросы, вопросы, вопросы! А где же ответы? Мысленно будто посетив каждую комнату дома, заглянув в каждый угол, барин распахнул глаза. Он пойдет в малую бальную залу. Глаза сверкнули, рисуя в голове образ этого места. Сейчас оно было наверняка пыльным и грязным, но, барин был уверен, оно не потеряло своей красоты. Светло-голубые стены, напоминавшие небо в самый безоблачный и солнечный день. Дорогая позолоченная лепнина, глянцевый паркет из красного дерева, а в самой середине — большой черный рояль. На нем часто играла матушка, легко скользя маленькими пальчиками по клавишам из поддельной слоновой кости. Прямая спина, плавные движения и довольная полуулыбка на лице. Тень от ресниц падала на болезненно заостренные скулы. Тогда она уже умирала. Ее постигла судьба многих – банальная чахотка. Доктора лишь приторно вздыхали, делая это до отвратительности безлико и чуждо, каждый такой вздох был братом-близнецом другого. Этот звук уже въелся Борису под кожу, звучал в ночи. Жизнь матери была короткой яркой вспышкой, быстро погасшей, растраченной совсем не на те вещи. Отец явно не был любовью ее жизни. Она была бедна, но красива. Они встретились на одном из сельских балов. Он — высокий и нескладный, но интеллигентный и очаровательный, богатый и умный, она — первая красавица, кроткая и нежная, но совсем бедная. Для него она — любовь с первого взгляда, для нее он — верный и добрый друг, приятный собеседник. Нет, она его не любила, совсем не любила. Просто знала, что так нужно, что это лучшая партия, что выше ей лететь некуда — разобьется. Борис набрел на широкие тяжелые двери и, не медля ни секунды, подтолкнул их. Было ужасно темно, в подсвечниках стояли поникшие грязно-бежевые свечи, которые Борис хотел зажечь, но было нечем. Он решил, что так даже лучше, и прошел к окнам, одергивая большие бархатные занавеси, пуская хоть немного ночного света в помещение. В воздух поднялось два облачка пыли, барин тихо чихнул, но этот звук все равно создал какофонию в полупустом помещении. Теперь обстановка комнаты стала хоть немного узнаваема: всю мебель, которую можно было вынести, вынесли, оставив слишком тяжелый и гигантский рояль и стул к нему, видимо, за ненадобностью последнего. От самого входа к окнам вела цепочка следов: пол покрывал слой пыли, не потревожить который было просто не возможно. Стянув большой тонкий лоскут ткани с крышки инструмента и со стула, подняв еще одну большую волну маленьких серых частичек, Борис присел, огладил лакированную крышку пальцами. Нежно, будто боясь что-то спугнуть. Сердце все еще болело, но он игнорировал всю боль и горечь, зачарованный моментом чего-то неясного, удивительно странного, покрытого толстым слоем прошлого. Подняв крышку, он положил руки на бело-черный расклад, собираясь с мыслями, словно пугаясь того, что случится, если он надавит немного сильнее. Собрав всю свою боль в один большой трепещущий сгусток в области сердца, он всё-таки решился, выливая все печали в музыку. Она струилась вокруг, обволакивала, обнимала и окрыляла. Унося с собой всю тоску и несчастье сегодняшнего вечера, она исцеляла. Мелодия была грустной, надрывной, она не вписывалась во все правила гармонии, была чистой импровизацией. Если бы сейчас его послушал даже самый захудалый преподаватель консерватории, то раскритиковал бы композицию в пух и прах, но при этом бы завистливо фыркнул. Только в эмоциях рождаются шедевры. Но Борис не хотел записывать мелодию на бумагу, не хотел слышать ее второй раз, хоть ему и очень нравилось сочинять. Это было детище его боли, а переживать ее снова и снова, играя, было невыносимо. Он все играл и играл, будто паря где-то над землей, у самых звезд, касаясь бледного диска луны руками. Устали руки, устали глаза, но музыка все лилась, словно она вырывалась из его грудной клетки, она напоминала поток. Пускай из него и не вышло стоящего человека, пускай, его существование с каждым днем все бессмысленней, но не том ли и смысл жизни, что его нет? Мы рано или поздно умрем, но все равно будем пытаться схватить за руки Антропос, уговорить ее не рвать золотую нить жизни, молить на коленях. Пока не поздно, пока не угас, как те же звезды… Резко стукнув крышкой рояля, Борис чуть не прищемил пальцы, и прижатые клавиши жалостливо завопили. Он поднялся и быстро вышел из залы, громко закрыв двери. Зайдя в свою спальню, он стянул штаны и упал поперек кровати.

***

Колючие ветки акаций царапали нежную кожу лица, будто оставляя хлесткие безразличные пощечины. Но Родя не чувствовал этой боли, его больше волновала боль душевная. Слезы стекали, больно щипая пораненные щеки, а он все бежал по мрачному старому саду, который казался просто бесконечным. Совенок решил не рисковать и бежать по самой неприметной и забытой всеми тропке, которую он заметил совсем недавно и еще не успел ее исследовать. Разве что дурень пойдет его там искать. Огни дома давно пропали за его спиной, сменяясь только мраком почти безлунной ночи. Исчезли все звуки, перестала лаять собака, ветер больше не доносил шёпот чужих голосов. Видимо, он и вправду далеко убежал. Деревья в этой части сада были совсем старые, можно сказать, что древние. Постепенно дорожка начала расширяться, а крючковатые ветви, похожие на пальцы старой ведьмы, отступили в стороны. Дыхания уже не хватало и Родя притормозил, переходя на шаг. Сконцентрировавшись на своих чувствах, он совсем их не понял. Во-первых, это страх, холодный, ужасающий, липкий; во-вторых, что-то невероятно волнующее и нежное, трепетное. Ему что, понравился этот поцелуй? Как можно чувствовать такое одновременно, совенок совсем не понимал, но решил восстановить дыхание и просто идти вперед, там уже виднелась какая-то полянка. Пройдя еще немного, он вышел на небольшую мощеную камнем площадку, заставленную разными необычными вещами. Торчавшие в разные стороны ржавые железяки, треснутое ровно посередине фортепиано, какой-то большой мощный каркас, похожий на громадную тыкву. Он оказался бывшей богато украшенной каретой. Заглянув внутрь, он увидел, что пол уже давно прогнил, кто-то забрал оттуда доски, старые мокрые диванчики и эмалированные ручки. Решив, что это место не подходит ему для ночлега, он подошел к большой бадье с мутной дождевой водой. На дне сверкала серебряная ложка, попавшая туда совсем недавно, ещё не успевшая покрыться тиной. Это место просто прекрасно отвлекало от всего произошедшего. Было занимательно рассуждать, почему о нем все забыли, зачем здесь положили дорогую каменную площадку, откуда здесь столько хлама и чей он. Несомненно, это все еще была часть помещичьего сада, ведь как раз в кустах за каретой виднелся металлический кованый забор. Обогнув старый каркас-тыкву, показавшийся ему страшным чудовищем в темноте, он пролез через кусты лесного орешника и посмотрел на поле, простиравшееся сразу за решеткой забора. Ветер тихо пел свою песню, колыша большое море зреющих, еще не набухших колосьев. Поток разбудил в нем невероятное чувство жизни. Его сердце никогда так еще не билось. Неужели он смог так просто получить то, о чем мечтает каждая вторая барышня в округе? Но искренен ли Борис? Честен ли он в своем желании? Может, барин ему и вправду настолько дорог, что может стать кем-то большим, чем просто другом. Но вот только Борис никогда не будет с ним счастлив. Такие отношения порицаются, их не должно существовать. Сбой, ошибка природы. Борис найдет себе прехорошенькую жену из обеспеченной семьи (главное, что это будет не графиня), у него появятся наследники. Этот глупый жест забудется, сотрется навсегда в их головах. А, даже если они будут об этом помнить, то оставят все в самых глубоких анналах своей жизни, сделают тайной за семью печатями. Да, любовь зла, но неужели это может значить, что у Бориса есть к нему чувства? Зачем кому-то его любить? Это просто невозможно. И если так, то он пока не готов отвечать на эту любовь… Последние дорожки слез высохли на щеках, обвещая о конце нервного плача. Домой Родя не хотел ни в коем разе, но ночевать где-нибудь надо было. Подумав, в какой стороне сада он находится, прикинув, что на северо-западе, совенок перелез решетку, зацепившись легкой льняной штаниной и порвав ее, и вышел в поле. Там, за перелеском, должна быть новая помещичья псарня. Псарней заведовал старый Михал, его знали все в Майском. Раньше мужчина был плотником, но вскоре понял, что испытывает любовь к любой живности, а его старания на псарнях хорошо поощряются хозяевами, и решил забросить работу с деревом. В его псарнях царил идеальный порядок, все были чисты, накормлены и счастливы. Собаки у Михала были до того умные, что совсем не лаяли на прихожих людей. Но на охоте показывали себя превосходно. К концу жизни старый барин перестал ездить на охоты, а новый барин интереса к такому не проявлял, а даже выступал против, так что псарня превратилась в небольшой питомник с разномастными собаками. Догадки совенка оказались верными: за деревьями показалось деревянное строение, напоминавшее большой хлев, куда сгружали сено. Он был окружен небольшим забором с вытоптанным собачьими лапами двориком. Сбоку была маленькая пристройка, напоминавшая флигель. В ней-то и жил Михал. Конечно, он самостоятельно бы не справился со всеми собаками, так что к нему прибегали мальчишки из Майского на работу. Михал же охранял здание круглосуточно и в любое время года. Его семья жила в самой дальней южной деревне, принадлежавшей Борису, и возвращаться каждый день домой главному на псарне было несподручно. Бывал он у них раз в неделю, в воскресенье. Тогда, когда все шли в церковь, Михал держал путь домой. В узеньких кривых оконцах не горел свет, значит, придется будить Михала. Заранее сожалея о своем поступке и чувствуя вину перед человеком, который слишком много работает, чтобы просыпаться посреди ночи и спасать совенка от ночи на улице, Родя скрипнул калиткой и вошел внутрь. Не успев ничего сообразить, Родя сразу повалился на землю под напором огромной черной собаки, больше напоминавшей волка. Она выпрыгнула откуда-то из угла с жутким воем и лаем. Родя буквально запищал от страха, звук разлетелся эхом по полю. Сердце его чуть не выпрыгнуло из груди, а потом резко ухнуло в пятки. Громадная черная псина обнюхала его и отступила, лизнув в нос. Опасность миновала. Из флигеля выскочил всклокоченный Михал с охотничьей дробью в руках. Завидев тело, неподвижно лежащее в грязи у калитки, он подбежал и осветил лицо знакомого незнакомца свечкой. — Родя, ты чтоль? А я думал чужинец какой. Предупреждать надо перед тем, как в гости идти. — мужчина богатырских размеров протянул мясистую шершавую руку и поднял совенка, словно тот был перышком. — Вот как тебя Пушок напужал. — Здравствуй, Михал Сергеевич! — Родя оправился после испуга и понял, что вся задняя часть его тела была грязной и мокрой. Сожмурившись от раздражения, он сказал: — пустишь пожить на пару деньков? Очень надо. – Чего это ты удумал? Случилось что? – Да ничего такого. С дворовыми повздорил. – сказал первое, что пришло на ум. – Ну это ничаво. – добродушно произнес Михал. – Помиритесь. А покамест можешь и у меня побыть. Михал и Совенок поплелись в сторону пристройки. — Ох, как сподручно ты пожаловал. Моя жонка, Манька, прихворела, мне как раз в деревню потребно. Можешь последить за всем тут, я на дни два уйду. Мальчишки будут прибегать с деревни, за собачками ухаживать, тебе только нужно ими командовать да кормить собачек по вечерам. Все остальное я уж сам сделаю, когда вернусь. Мужчина открыл шаткую дверь и пропустил гостя вперед. — Буду рад помочь. — радостно ответил Родион. Все складывалось как нельзя лучше. — Сегодни поспи на сене, там, внутри главного помещения, а завтра утром я уйду, и можешь спать на лавке во флигеле. Надолго отсюль не отлучайся, можешь гулять по ближним лугам, коли хочешь, знаю, травы любишь собирать. Мальчики обычно еду приносят, голодным не будешь. В единственной комнате маленького флигеля было почти пусто: лавка, стол, маленькая серая печка, сундук в углу. В стене, примыкавшей к зданию, была дверца. Прозвенев ключами, Михал открыл ее и прошел внутрь, призывая гостя сделать также. — Вишь, там в углу стожок? — Толстый палец указал куда-то за самый дальний вольер. — Да. — тихо прошептал Родя, боясь разбудить жителей этого места, ведь если это сделать, то лай будет не утихать до утра. — Завтра утром не пугайся, я пойду рано. Спокойной ночи. Михал по-отечески потрепал Родю за плечо и исчез небольшом проходе. Пройдя на цыпочках через весь коридор, Родя устало рухнул в мягкое сухое сено, укладываясь поудобнее. Сейчас ему было все равно на грязь в волосах и на теле, на неприятный запах собаки, стоявший здесь. Усталость сковала его душу и тело. Совенок быстро погрузился в сон без сновидений.

***

Борис внезапно распахнул глаза и сел в кровати. Всю ночь ему не удавалось заснуть, что бы он ни делал. Перед глазами вставало испуганное лицо Родиона, а надтреснутый сломленный голос проклинал его раз за разом. Резко зажмурив глаза, он прошептал: — Пусть это будет сон, пусть это будет сон, пусть это будет сон. Успокоив себя этими словами, он надел халат и поспешил на кухню. Еще более красные глаза, чем вчера, припухлые мешки под глазами, углубившиеся морщинки и щетина. Вид у него был слегка пугающий. В доме было подозрительно тихо, служанок вообще не было видно. Почуяв что-то неладное, барин чуть ли не побежал в хозяйственное крыло. На кухне, спиной к нему, стояла Авдотья, нарезая капусту для супа. Пройдя внутрь, Борис спросил: — Никитична, а где все? Женщина замерла и медленно повернулась к нему. Её лицо было красное и мокрое, губы дрожали, скривившись в печальной гримасе. — Боря, Роденька пропал. Вчера как выбежал на улицу вечером, так и не вернулся доселе. Он, когда надолго уходит, всегда предупреждает. Да и в ночь он никогда не ходил. Все пошли его искать.— она истерично всхлипнула, — У нас же в лесу зверья всякого много. Могли и его — ещё один всхлип, — загрызть. Она отвернулась и схватилась за фартук, вытирая горошины слез. Вдруг послышался глухой стук, будто что-то большое упало на пол. Обернувшись, она ахнула — на полу без сознания лежал барин.