Две картины в одной раме

Дико смотреть на тебя Ведь тебе всё равно, я увижу себя. Жизнь происходит сама по себе, Я опять вспоминаю, кто я. IC3PEAK — Мёртвая луна

На кухне тепло пахло томящимся в духовке пирогом — Тилль нетерпеливо потягивал носом, а сам отстранённо разглядывал липкое пятно варенья на клеенке с блеклым цветочным рисунком. Клеёнка была горькая — он как-то пробовал. Губы тоже оказывались горькими всякий раз, как Тилль проводил по ним языком. Наверное, это от кофе. В буфете остался последний квадратик растворимого. Сахар, кофе и сушёное молоко. Вкусно. С пирогом самое то. Шарлотта как раз закончила варить настоящий кофе — пышная пена с сердитым ворчанием поднялась до краёв кофейника, чуть-чуть не пролившись на плиту, а затем со свистом выключился газ. Стало совсем тихо. Запахло крепким кофе — сильно и противно. Тилль встал неохотно и подошёл к окну. На подоконнике лежали ножницы. Полотна у них были жирные. Тилль брезгливо взял их и положил ровнее. У подъезда снова наискосок остановились три белые машины — во мраке они светились, словно выкрашенные светоотражающей краской. Оранжевая стояла на своём месте около трансформаторной будки. А Шарлотта привычно крутилась рядом. Она красивая — у неё черные волосы, челка до бровей, бездонные голубые глаза и рот широкий, как щель копилки. Когда она наклонялась, в глубоком вырезе кофточки было видно её грудь. Нож, которым она всегда резала мясо, капусту и пироги, с тихим звоном опустился рядом с деревянной доской — Шарлотта заранее достала её, чтобы потом положить пирог. А потом наклонилась и включила в духовке лампочку. Белое лицо осветилось жёлтым. И тогда Тилль обернулся. Прошёл за спиной Шарлотты, бросил равнодушный взгляд на её аккуратный плоский зад и сгорбленную спину, снял с крючка две прихватки. Держать их, засаленные и немного обгоревшие по краям, было противно. Тогда Тилль повесил их обратно и взял нож. Тот удобно лёг в ладони. Тилль зачем-то провёл по ребру лезвия пальцем — очень осторожно, чтобы не пораниться. Он всё ещё не знал, с чего вдруг решил взять именно нож, и ждал, когда Шарлотта встанет и повернётся к нему. На всякий случай облизнул губы. Горькие, словно он наелся ушной серы. Глаза Шарлотты — два небесно-голубых озерца. Но в следующее мгновение они — черные болотные полыньи. А у Тилля зазвенело в ушах. Странно, отчего бы это. В кухне запахло сырым мясом.

***

Тиллю всегда казалось, что залы заседаний в суде должны выглядеть более помпезно, чем то помещение, которое он видел из-за вваренной в стену решётки. Ещё студентом правовой академии он, отправляясь на практику, представлял просторное помещение вроде английского парламента: высокие полотки, массивные стулья тёмного дерева и кафедра, за которой самому Господу не стыдно судить Адама и Еву. Но что тогда, что сейчас, он не мог избавиться от совершенно неуместного разочарования — оно было куда сильнее чувств, которые ему надлежало испытывать в эти минуты. Красная лампа сигнализации у двери, трибуна свидетеля, тяжёлые стулья, обтянутые изумрудно-зеленым дерматином, стопки дел на подножии кафедры, поникший германский флаг в углу зала — всё это было хорошо знакомо ему. И, странно сказать, успокаивало. Тилль примерно знал, что будет дальше — повода беспокоиться не было. Он сидел на скамье подсудимых так, будто снова второкурсником пришёл на практику и тихонько сидел на своём месте в окружении груды конвертов и повесток, и с любопытством наблюдал, как вершится правосудие. Практикант здесь тоже имелся — маленькая девушка в широком красно-коричневом свитере. Волосы на круглом затылке у неё были завязаны в хвостик, похожий на кисточку для бритья. Но она процессом не интересовалась, а механически нумеровала листы дела — шорох бумаги, росчерк карандашом, снова шорох. Так же механически листала дело судья — миловидная блондинка лет сорока пяти. Очки в черной оправе казались неуместно огромными на её курносом лице, но хорошо сочетались с чёрной мантией. Она слюнявила пальцы, когда страницы прилипали друг к другу, и тогда Тилль видел её влажно блестящий розовый язык. Судья ещё на первой стадии рассмотрения дела показалась Тиллю приятной женщиной — только, пожалуй, слишком уж нервной. Рядом с практиканткой вздымалась и опадала квашня, кое-как обтянутая серой форменной рубашкой — прокурор. Роскошные рыжие локоны, подхваченные заколкой с фальшивыми жемчугами, спускались на жирную спину. У секретарши — пухлой девицы в очках — волосы тоже были рыжие. Но на краю стола у неё стоял букет искусственных роз с позолоченными лепестками. Эти розовые цветы портили всю благородную композицию. О чём-о-чём, так о живописи думать сейчас было совершенно некстати. Но Тилль ничего не мог с собой поделать. Безвольно сложив руки на коленях, он безразлично смотрел на адвокатессу — та чёрным прямоугольником выделялась на фоне кремовых штор и в панике водила круглыми глазами, так и не решаясь присесть. Наверное, она хотела поддержать своего подопечного, но выходило у неё плохо — женщины в мантии она боялась куда больше, чем Тилль — своей будущей участи. Ещё студентом адвокатов он невзлюбил. Все рыцари от закона, которых он видел, при виде человека в мантии начинали задыхаться, хватать ртом воздух и нести такую околесицу, что только и можно было разобрать "уважаемый суд" да "ваша честь". Удивительно, как у них при такой риторике получалось чего-то добиваться. Адвокатом Тилль быть никогда не хотел. Да и судьей — тоже. Ко всей этой кухне он не испытывал ничего, кроме презрения. Он не подозревал, что однажды будет вынужден с ними связаться, и всё-таки ждал этого дня. Дня, когда выпадет возможность взглянуть на процесс с другой стороны. — Суд закончил исследование материалов дела, переход к прениям, — скороговоркой пробормотала судья себе под нос и отложила тяжёлый том. Тот рухнул на кафедру, как каменный. Тилль плохо представлял, как хрупкие на вид женщины управляются с этими толстенными кипами. Прокурорша тяжело поднялась со своего места. Тилль вздохнул и принялся пересчитывать лампы — светящиеся квадраты на потолке. Когда он скучал или нервничал, то неизменно принимался считать все попадавшиеся на глаза предметы. Как-то раз, будучи юношей, он сдавал на права, и в ожидании очередного задания так извелся, что насчитал ровно восемьдесят вагонов в товарном составе, что проходил над городом в тот миг, пока Тилль ждал своей очереди прокатить экзаменатора в учебной машине. Ламп оказалось девять. А перил, отделявших столы от ряда кресел у стены напротив кафедры, двенадцать. Прения Тилль не любил. Да и заседания — тоже. Куда больше ему нравилось заполнять повестки, пока секретарь беспечно хрустел яблоком в обеденный перерыв. — Подсудимый, ничего добавить не желаете? — когда прокурор и адвокат высказались, спросила судья, даже не глядя в его сторону. — Нет, — так же быстро выпалил Тилль, подскакивая, и опустился. Всё и так было понятно. — Суд удаляется на вынесение решения. Он снова встал, слушая шорох широкого шлейфа мантии и тяжёлый грохот высоких каблуков по ступенькам кафедры. Постоял, глядя на трясущиеся поджилки прокурора, дождался, когда практикантка едва заметно кивнет адвокату, и сел. Секретарша что-то печатала, помощник цокотом клавиатуры отзывался ей из совещательной комнаты, практикантка листала страницы — но тишину в зале можно было бы назвать мёртвой. Адвокат и прокурор застыли, сверля друг друга пересохшими глазами. Все боялись пошевельнуться. Кроме практикантки. Она как ни в чём ни бывало нумеровала листы. Тилль хотел бы быть таким же спокойным, как она. Ведь волнение подкатило к горлу в самый неподходящий момент. Он вдруг стал опасаться, будто что-то в идеально отлаженном судебном механизме может пойти не так. Он боялся, что его оправдают. Тилль захотел взъерошить волосы, но не смог — наручники плотно сковывали запястья. Оставалось только ждать. В совещательной комнате зазвонил телефон. Все вздрогнули. Телефон надрывался ещё несколько секунд, пока из-за приоткрытой двери не раздался сварливый молодой женский голос: — Алё? Да, это помощник судьи Этингер. Вам нужна копия решения? — чеканила она, будто выплевывала гвозди. — Мы решения не выдаём. Всё через канцелярию. По предварительной записи. Так, я вам ничего разъяснять не обязана! — истерически выкрикнула помощница, грохнула трубкой и громко возмутилась: — Габи, ты только подумай, какой хам этот Клемперер! Он мне ещё и "тыкает"! — Ага... — вяло отозвалась секретарша, не отрываясь от компьютера. Тилль только сейчас услышал, как она тихо причавкивает, переваливая во рту жевательную резинку. И ведь он когда-то считал этих людей интеллигентными... Адвокат и прокурор сидели потупившись, словно их здесь не было. Тиллю тоже хотелось поскорее отсюда уйти. Он вдруг понял, что совсем не будет скучать по растворимому кофе с молоком и грязной скатерти. Он ведь только и ждал, как бы переменить обстановку. Над головой громко и очень раздражающе тикали часы. С решением судья не торопилась. Тилль тихо вздохнул и прислонился лбом к решетке. Железные прутья приятно холодили голову. Он даже чуть было не заклевал носом, как вдруг в другом конце совещательной комнаты загрохотали каблуки. Это шла судья. Все вскочили с мест, когда она ещё не вошла, и замерли — судья, высокая и прямая, ворвалась в зал. Тилль краем глаза заметил, что под мантией у неё серебряные туфли и джинсы. Туфли тяжело прошли про трём ступеням, едва не пробивая насквозь рыжее дерево. Судья выставила лист далеко перед собой, и, не давая сторонам передохнуть, затрещала сорокой: — Именем Федеративной Республики Германии суд приговорил: Линдеманна Т. признать виновным в совершении преступления, предусмотренного абзацем вторым параграфа двести двенадцатого Уголовного Кодекса ФРГ и совершенного в состоянии невменяемости, и назначить наказание в виде принудительного лечения в психиатрической клинике. Решение может быть обжаловано в городской суд в течение месяца. Всё, до свидания. Тилль тяжело рухнул на скамью. Это была победа. — Стороны, распишитесь, документы не забудьте! — привычно выкрикнула секретарша адвокату, которая уже торопливо запихивала документы в сумку. Тилль невольно поднялся, словно хотел тоже пройти к секретарю. Но ему бы подписать расписку не дали. Он молча смотрел, как адвокат с прокурором расписываются, бормочат вежливые слова на прощание и поспешно удаляются, а потом перевел осторожный взгляд на судью. Госпожа Этингер сидела за кафедрой, подперев рукой лоб — читала очередное дело, или, скорее всего, пыталась пережить приступ мигрени. Верхняя пуговица мантии была небрежно расстёгнута. И выглядела она такой располагающей и безопасной, что Тилль решился на невозможное. — Ваша честь, — тихо позвал он, подойдя к решетке. — Суд не общается со сторонами, — отозвался автомат в мантии. Но Тиллю общение было не нужно. Он всего лишь хотел сказать, что... —...это ведь не я убил Шарлотту. Это сделал Петер. Судья обернулась, дико глядя на него — и все они словно ожили в этот момент.