Игра в ассоциации

Жизнь разделилась на «до» и «после». Гермиона чувствовала себя так, будто ей на голову вылили ведро ледяной воды, которое привело её в сознание. Перед ней на одном колене стоял Рон Уизли с сияющими от волнения глазами, но даже это не мешало ему выглядеть абсолютно счастливым. Буквально пять минут назад все гости разошлись, и Гермиона почти выдохнула, решив, что ничего не будет. Но Рон знал, что она не испытает восторга от предложения в кругу огромного количества людей. Весь вечер он бережно носил бархатную коробочку во внутреннем кармане, выжидая момент. Девушка не могла сказать ему «нет». Хотя стоило ответить, что ей нужно подумать, разобраться в себе. Щека всё ещё пылала от прикосновения губ Драко, и волшебница ничего не могла с этим поделать. Она готова была провалиться сквозь землю, осознавая, что соглашается на полнейшую глупость, исход которой не известен никому. Куда хуже было то, что её мучило чувство вины сразу перед всеми: перед Роном, который называл её самой прекрасной девушкой на планете, перед Подопечным, который питал к ней симпатию и даже не догадывался, что у неё есть парень и, чёрт возьми, перед Драко Малфоем, который заявился на её день рождения краше всех мужчин на свете. Перед глазами проносилась жизнь, и Гермиона понимала, что не может сказать: «Ой, то есть нет!» Потому что это «нет» никто бы не принял. Ни Рон, ни Молли, ни Джинни, ни даже Гарри. Все посмотрели бы на волшебницу, как на ненормальную дуру, ведь что ей ещё нужно для счастья, как не любимый человек рядом? А любила ли она его? Ещё месяц назад ответила бы твёрдо, не сомневаясь, что любит. А сейчас в ней жило слишком много противоречивых чувств. Они поженятся в январе, и жизнь Гермионы уже никогда не станет прежней. Осталось четыре месяца, чтобы научиться не думать ни о ком, кроме Рона. Никаких блондинов, никаких незнакомцев и прочих вольностей. Её Рон, который любит её и считает её центром своей вселенной.

***

Драко сходил с ума. Вот уже две недели они общались с куратором, но что-то переменилось. Он пытался раззадорить её, писал ей так часто, как только мог, потому что был зависим от их общения. Но девушка будто избегала любых его попыток стать ближе. А самое обидное, что это вызывало в нём только больше чувств, потому что за время Хогвартса он натерпелся того, что в любой момент от него могли отвернуться, представить, что на его месте пустота. И позволить снова обойтись так с собой он не мог. Его уверенность неспроста шептала, что дело не в каком-то его «неправильном» слове, и он предполагал, что у Куратора что-то случилось. Возможно, она начала испытывать к нему глубокие чувства и не может с этим смириться? Звучит логично и приятно. Хотя могло случиться что-то по-настоящему страшное. Будь проблемы только в письмах, Малфой, вполне вероятно, чувствовал бы себя лучше, но Грейнджер, эта самоуверенная гриффиндорка, после того, что произошло на дне рождения, стала избегать его. За две недели он лишь единожды застал её в кабинете. В остальные разы его либо не пускали туда, преграждая путь под предлогом того, что у девушки важное совещание, либо оповещали о внезапном отгуле своей начальницы. Он уже не знал, что думать. Почему люди, которые начали иметь для него хотя бы какое-то значение, вдруг так резко исчезли? С Грейнджер, впрочем, всё было понятно. Она банально струсила, потому что и помыслить даже не могла о том, чтобы пойти против течения своей дражайшей жизни. И Малфой совершенно точно был тем человеком, который вынудил бы её сделать это. Три недели назад он преступил гордость и извинился перед девушкой, к которой испытывает нечто странное, необъяснимое. Две недели назад он решился поздравить противную заучку с её праздником, и в итоге, по странному стечению обстоятельств, потерял обеих. Ему не могло это нравиться, не могло устраивать. Он бы принял нежелание обеих поддерживать с ним общение, если бы они только решились прямо об этом сказать. На столе лежало несколько исписанных листов. Нужно только дождаться момента, чтобы отправить их, найти в себе для этого силы. Взглянув на часы, Драко поднялся со своего места и подошёл к камину. Если судьба благосклонна к нему, сегодня он прояснит сразу несколько моментов.

***

Прибыв в Министерство, он работал усерднее обычного, берясь за самые незначительные поручения, лишь бы отвлечься от навязчивых мыслей. Куратор последний раз писала ему два дня назад, стараясь быть ещё более холодной, чем обычно. Он чувствовал себя не в своей тарелке, когда в ответ на такие письма писал пылко и страстно, желая увидеть хотя бы какую-то реакцию. Драко был уверен, что и девушка не испытывает особенной лёгкости, раз после того, как он напрямую спросил её о том, что произошло, она замолчала на два дня. «Моя милая Куратор. Я устал делать вид, что не замечаю твоей перемены. Я сломал всю голову, гадая над тем, что могло к этому привести, и мне хочется верить, что я не виноват в этом. Вернее, что я не ранил тебя своими словами, не разочаровал, не расстроил. Я уже доверил тебе значительную часть того, что пытался похоронить. Ты знаешь о моём отношении к войне, о моём в ней участии, пусть и в общих чертах. Я поделился с тобой сокровенными мыслями об одиночестве, любви, смерти, понятии счастья и несчастья. Я старался быть искренним и только теперь вижу, что пусть и знаю о тебе немало информации, совершенно не понимаю твой внутренний мир. Это мой промах, моя ошибка. Я должен был больше узнавать о твоём отношении к тем или иным событиям, чтобы понимать то, чем ты живёшь. Твой образ жизни — образ жизни нормального человека, для меня непонятен, и я теряюсь в догадках. Не избегай меня. Расскажи, что случилось, потому что, если виновен я, то я хочу исправиться. Если же нет, то хочу хотя бы знать, как поддержать тебя. Мне кажется, у тебя непростой период в жизни. Жду твоего ответа, Твой Подопечный» И, возможно, Драко уже было не суждено его дождаться. Все эти дни его сердце изнывало от неизвестности. Её холодность будила в нём ещё более сильные эмоции. Вечер подкрался незаметно. В течение дня Драко несколько раз подменял документы, которые присылали из отдела Грейнджер мистеру Кларксону, создавая между двумя начальниками недопонимание. Благотворительный матч должен был состояться через неделю, и нервы у многих были на пределе из-за приближения важного события. Не хотелось влиять на успешность мероприятия, но было необходимо заставить Гермиону всеми правдами и неправдами остаться на работе подольше. Тогда бы в её приёмной не сидела эта назойливая секретарша, так рьяно защищавшая дверь своей начальницы. Он бы смог туда войти и поговорить с волшебницей. Он мог позволить Куратору обходиться с ним так, как она делала, но не Грейнджер. Человек вроде неё не должен пасовать, когда оказывается на краю обрыва. И Малфою не казалось, что он требует от неё слишком много. Уже несколько раз он успел отрепетировать свою речь. В первую очередь, нужно было дать понять этой заучке, что он не собирается строить с ней отношения, даже если ей так показалось. Ещё нужно было не забыть вновь поставить между ними границы, которые нельзя переходить и сказать, что он в ней ошибся, когда решил, что она стала нормальным собеседником. У неё бы, естественно, возникли вопросы, для чего он ей высказывает это всё, раз ему так на неё плевать. Так почему? Он просто является проницательным человеком, и его задолбала роль мальчика на побегушках. Помогать с подготовкой мероприятия тому, кто с ним не желает иметь дело, было не в его планах. Это звучало до того неубедительно, что вызвало бы у Гермионы ещё больше опасений. Можно бы было просто унизить её, но она бы сразу поняла, чем вызван приступ гнева бывшего слизеринца. Впрочем, всё это было неважно, потому что отрепетированные диалоги еще никогда никому не пригодились. В жизни не случается так, как хотелось бы нам. Драко не учёл и того, что Гермиона, весь день исправляющая различную околесицу, которую ей приносили, была совсем не в настроении говорить. Любого, кто пришёл бы в её кабинет, она была готова разорвать в клочья, потому что не понимала, что за идиотские правки ей присылают из отдела Кларксона, ведь она раньше подобных моментов вообще не видела и уж точно ничего такого не писала. И пусть она была в бешенстве, но работа её спасала от лишних мыслей. Каждый раз, когда она отвечала на письмо своего Подопечного, девушка сгорала от стыда за свою неискренность. За две недели ситуация обострилась до предела, и лицо Рона, который только и делал, что говорил о свадьбе, до которой ещё было немало времени, вызывало у неё лёгкое отвращение. Она не хотела думать о том, что скоро предстоит подготовка к празднику. Впервые в жизни её не радовали подобные хлопоты. Хотелось выть, плакать, кричать, когда она читала пронзительные письма своего Подопечного, наполненные тревогой и тоской. Она до сих пор не решилась ответить ему на последнее послание, потому что устала врать и притворяться, но пальцы отказывались выводить простую фразу: «Я выхожу замуж». Потому что она не была уверена, что это обстоятельство можно считать хорошим объяснением её холодности и всех прочих проблем. Одним предложением она бы вешала на себя клеймо позора, потому что симпатия её к Подопечному стала бы явной, и, признайся она в том, что всё это время у неё был жених, она бы выставила Рона не в лучшем свете. Раз девушка искала чувств на стороне, значит её мужчина не может дать ей весь спектр нужных эмоций. Засыпая и просыпаясь, она думала о незнакомце на той стороне почтовой сети. Он занимал все её мысли, сводил с ума. Она так жаждала узнать его личность, увидеть его, разобраться в том, что они оба чувствуют, что перестала быть похожей на саму себя. Проще разбираться было тогда, когда никто больше не встревает в твою жизнь, как это сделал Драко Малфой. Он вызывал не меньше вопросов, чем всё остальное, но в отношении него всё было предельно просто: определённо нет. Он бывший Пожиратель смерти, и её просто не поймут. Гермиона усмехнулась своим мыслям. А чем, собственно, Подопечный в этом вопросе отличается от слизеринца? Что, если она вообще влюбилась во взрослого мужчину? Влюбилась? Гадкое, неправильное слово промелькнуло в её голове, и Гермиона, заскулив, убрала бумаги, в которых пыталась разобраться. Мысли взяли над ней верх, никакая работа уже не в силах помочь. Волшебница оперлась лбом на ладони и зажмурилась. Она испытывала чувство влюблённости к незнакомому мужчине, и это сводило её с ума. Рон с каждым днём становился всё более внимательным и заботливым. Он даже подарил ей кулинарную книгу — особое издание со страницами, пахнущими блюдом, рецепт которого был написан на них. Она расплакалась, когда получила её, и Рон подумал, что она тронута его вниманием. Но Гермиона была раздавлена. Она обманывала всех вокруг, даже саму себя водила за нос. Ведьма достала из стола чистый лист бумаги. Пора взять себя в руки и с болью в сердце расставить всё по своим местам. Она объяснится с Подопечным, завершит с ним переписку после того, как лично об этом оповестит. Она признается ему во всём. Аккуратно, чтобы не ранить, если это возможно вообще. Рука с пером дрожит, как ненормальная. Гермиона ловит себя на мысли, что это письмо равно для неё приговору. Другого выхода нет. «Мой дорогой Подопечный». Она удерживает дрожь. Теперь она может называть его так, как ей хочется. Они больше никогда не напишут друг другу после того, что она скажет. «Я струсила. Я соврала». Всё её тело напряжено, органы чувств обострены, и она слышит шаги в коридоре, но теряется, когда видит Малфоя на пороге. Она тут же убирает лист бумаги в стол вместе с пером, но от него это снова не укрывается. В этот раз он не говорит ни слова, садится сразу напротив неё. — Ты заебала меня, Грейнджер. Он явно начал не с той фразы, которую репетировал, но гнев разгорелся в его груди моментально, как только он увидел её. Уставшую, опустошённую, но с вызовом в глазах. Она молчит в ответ, и Драко чувствует, что его немного отпускает. Ещё одна причина ночных терзаний находится сейчас прямо перед ним, и это делает жизнь ещё сложнее. — Почему нельзя признаться в том, что ты просто струсила? Она округляет глаза, и опускает взгляд на не до конца закрытый ящик, где лежит письмо. Она струсила, и она это признаёт. Быть может, это шанс сказать Малфою всё, что она думает о нём, о Подопечном, о Роне, о себе самой? Вылить на него всё то дерьмо, в котором она вынуждена вариться уже почти два месяца? Нельзя. — Что? — Что? Не строй из себя овечку, Гермиона, — в этот раз её имя пропитано ядом. — Ты знаешь, о чём я. И не надо делать вид, будто ты не избегаешь меня. — Малфой, проваливай из моего кабинета, — твёрдо произносит она, но эта уверенность даётся ей огромным усилием воли. Она блокирует его образ, не позволяет ему проникнуть слишком глубоко в сознание. Лишь единожды… Её щёки тут же вспыхивают, потому что она, чёрт возьми, запретила себе об этом вспоминать. Он не целовал её щёку, он не будил в её груди непреодолимый жар тем, как произносит её имя. Этого не было. Ради него, неё и Рона — не было. — Я две недели не мог попасть в твой кабинет. — Я не могу пускать посетителей в любой момент рабочего дня. У меня есть и другие дела. Парень округляет глаза, поражаясь тому, что она позволяет выставлять себя такой дурой. Грейнджер говорит несусветный бред, которому никто не поверил бы в здравом уме. Да даже сумасшедший бы понял, что она лжёт. Малфой не имеет ни малейшего понятия, как вывести её на чистую воду. Она закрыта от него на тысячи замков, не играет по его правилам. Драко отводит взгляд, подавляя в себе злость. Глаза тут же натыкаются на глубокую новенькую чашку с выпуклыми округлыми боками, на которой нарисована светящаяся выдра. Он знал, что ей понравится, иначе она бы не поставила его подарок на свой стол. Гермиона следит за его взглядом: — Что? Не ожидал, что я из неё пью? Драко удивляется, что она заговорила с ним. — Даже не знаю, стоила ли ты того, чтобы искать бесконечную кружку. — И всё равно спасибо. Даже если я того не стоила. Он вдруг смотрит на неё, когда девичья ладонь ложится на его руку. — Драко… Я не знаю, что происходит с тобой, но я не давала повода… — этой фразой Гермиона не делает лучше. — Повода для чего? — невозмутимо смотрит он на неё. — Ты решила, что я… что? Влюбился в тебя? — пусть не льстит себе. В его жизни есть человек, занимающий куда более важную роль, чем она. Гермиона неловко смотрит на него. — Меня просто бесит, когда со мной обращаются, как с паршивой собакой. Я не собираюсь часами ждать, пока ты соизволишь посмотреть документы по матчу. Я не мальчик на побегушках, какие бы вещи ты там себе ни возомнила, Грейнджер. Подарок был лишь жестом вежливости, потому что у меня было хорошее настроение и уйма свободного времени. Он говорил уверенно, и сам на мгновение подумал, что так оно и есть. Что он не ездил в Берлин ради того, чтобы найти эту кружку, потому что в Лондоне не было таких для горячего шоколада. Лишь для чая. — Хорошо, — наконец ответила Гермиона, не в силах понять, раздосадована она его словами или обрадована. — Малфой, в моей жизни сейчас происходят не лучшие события. Я уже не знаю, где правда, где вымысел, и я даже не буду отрицать, что надумала себе именно то, что ты сказал. Сейчас… — она замолкла, размышляя, не будет ли лишним изливать душу своему бывшему неприятелю. — Я не знаю, с чего решила, что могу быть тебе интересна. Наверное, я этого боялась, потому что это точно сейчас не входит в мои планы. Я… я чувствую себя подавленной, поэтому пыталась оградить себя от лишних стрессовых ситуаций. Часы громко отбивали ритм во внезапной тишине. Она назвала их встречи «стрессовой ситуацией». — Спасибо, что прояснил ситуацию. И теперь, если ты не против, я бы хотела побыть одна, потому что чувствую себя неважно. Не хочу ляпнуть что-то, о чём потом могу пожалеть. Она уже сказала довольно много лишнего, того, что не предназначено для ушей Драко. Она призналась ему в том, что в её жизни есть определённые проблемы, и он мог бы предположить, что это связано с Роном. С кем же ещё? Малфой не уходил. Он даже не двигался. Сначала ему показалось, что странное чувство отступило, но потом оно зародилось вновь. Потому что волшебница не была расстроена или особенно обескуражена его признанием, а ему хотелось увидеть, как Гермиона огорчится, услышав, что не интересна ему. Резко встав, Малфой отвернулся. Нужно бежать, пока он не исполнил свой внезапно возникший план. Но шестерёнки сложного механизма уже вовсю крутились. Он проверит себя и её, а после, когда убедится, что ничего нет, напишет Куратору, то, о чём давно хотел с ней поговорить. Одна мимолётная идея, после которой мозг начинает усиленно посылать яркие картинки, от которых не получается закрыться. Они пляшут прямо перед глазами, призывают к действию, и совершенно не ясно, сможет ли Малфой сопротивляться им. Подавить в себе это. Принять, что в жизни не случается так, как ты запланировал. — Вставай, — говорит он. — Зачем? — настороженно спрашивает Гермиона, чем вызывает раздражённую ухмылку на лице Драко. Пусть девушка и не дожидается ответа, но почему-то повинуется желанию блондина и встаёт со своего места. Драко поворачивается к ней и смотрит оценивающим взглядом, после чего медленно приближается. Волшебница делает шаг назад и упирается спиной в огромное окно до пола. Слизеринец продолжает сверлить взглядом её лицо и кладёт руки на тонкую девичью талию. — Я не верю тебе, — выдыхает он уже у самых её губ, а девушка даже не думает сопротивляться. — Заодно и ты проверишь мои собственные слова. Глупая проверка. Безнадёжно проваленная уже в зародыше. Драко робко приближается губами к губам, вдыхая запах, который за две недели уже начал забывать. Касается нежной кожи языком и без труда проникает в рот Гермионы. Она тут же обвивает руками его плечи так, будто ждала этого момента всю жизнь. Бывший слизеринец подаётся вперёд и сильнее вжимается в тело девушки. Гермиона зарывается пальцами в его волосы и издаёт стон, который сносит крышу обоим. Она даёт своеобразное разрешение. Господи, как же давно она не чувствовала ничего подобного. Возможно, даже никогда. Под прикосновениями Малфоя она буквально плавится, в ней взрывается тысяча маленьких салютов, и этому чувству не удаётся противостоять. Руками мужчина скользит вниз и сжимает бёдра, обтянутые тонкой юбкой. И дальше конечности отказываются повиноваться здравому смыслу. Драко опускается ладонью ещё ниже, и она оказывается под юбкой. Если бы Гермиона запротестовала, — он молит её об этом — но она извивается, прижатая его телом. Пальцы быстро нащупывают резинку трусиков и проникают под неё. Уже сейчас блондин ощущает, что волшебница истекает желанием. Большим пальцем он надавливает на клитор, и с губ ведьмы срывается стон. В этот момент Гермиона испытывает стыд. Она отрывается от губ Драко и упирается лбом в его плечо, скрывая лицо. Его не останавливает это, и один палец оказывается внутри девушки. — Драко… — шепчет она. Самое время его остановить. Она просит всех известных ей богов, обращается к своим собственным внутренним силам, но никто не может ей помочь. Сейчас она одна против тянущего желания внизу живота. Там, где находится рука волшебника. Он начинает совершать поступательные движения пальцами, и ладонь Гермионы сама ложится на его грудь, спускаясь ниже. Слизеринец не может не думать о том, что это в разы лучше того, что он позволяет себе по вечерам в своей комнате. Грейнджер дышит прямо ему в шею, чем вызывает стайку мурашек, пробегающих по спине. Драко углубляется и вставляет в её лоно ещё один палец. Теперь она его. Больше он не встречает даже намёка на сопротивление. Гермиона двигается в такт его движениям, а сама скользит ладонью ниже, почти достигая конечной точки. Вот пальцы касаются пряжки ремня, и она, всё ещё испытывая стеснение, ослабляет ее и расстёгивает пуговицу на брюках. Сквозь тонкую ткань трусов она сжимает член Драко, и блондин начинает сбивчиво дышать, боясь даже думать о том, к чему это всё может привести. Он не может ей этого позволить, пусть даже хочется — нет. Она не простит себя за это никогда в жизни, не сможет смотреть в глаза своим друзьям, и Драко это слишком хорошо известно. Он хватает её за запястье и прижимает руку к окну, чем вызывает небольшую волну негодования, которую тут же гасит движением своих пальцев внутри неё. Девушка выгибается ему навстречу, и Драко добавляет ещё один палец. — Драко… — он бы заткнул её, заставил бы замолчать навсегда, лишь бы она больше не испытывала его собственным именем. Вдруг девушка резко меняется с ним местами, и теперь уже Малфой оказывается у окна, но это длится недолго, потому что Гермиона тут же тянет его на себя. Она никогда не знала, что похоть может быть настолько сильной. Не понимала, почему она является смертным грехом, но теперь ответ был для неё очевиден. Это чувство было настолько сильным, что подавляло волю и разум. Оказавшись на столе, она заставляет Драко прижаться к ней между ног. Всё это время Рон не мог всеми силами утолить её чувство, но Малфой, казалось, справился бы с этим. Что, если это освободит её? Конечно, подобные мысли не более, чем просто оправдание своих поступков, нет в них никакого рационального зерна. Она делает глупость и будет надеяться на то, что Драко окажется умнее, что он остановит её. Их. Руки тут же скользят к его брюкам, спуская их вниз. Собственные трусики рвутся под напором сильных мужских рук, и их тела отделяет лишь ткань его боксеров. Драко тянет резинку вниз, и Гермиона смотрит куда угодно, но не на него. «Пожалуйста, окажись сильнее меня». Он тут же наваливается на неё, и Гермиона не в силах больше думать. Она чувствует, как головка его члена упирается прямо в её тугой вход. Она так скучала по мужским ласкам, пусть и лишила себя их сама, оградившись от Рона. Малфой обхватывает ладонью член и начинает водить им вдоль мокрого лона, надавливая на клитор, почти проникая в неё. Она подаётся вперёд, и головка скользит внутрь. Он не в силах сдерживаться, он знает, что это край. Знает, что должен прекратить, потому что Грейнджер уже показала ему, что она слабая. Он сделает всё так, как должен. Но она навсегда запомнит его. И Драко делает резкий толчок, наполняя её всю. Она вскрикивает, но мужчина не двигается. Он остаётся на месте, и девушка сама начинает извиваться, подаваясь ему навстречу. Смотрит на него затуманенным, пошлым взглядом. Собрав всю волю в кулак, Драко выходит из неё. Конечно, ему бы не хватило для этого даже собственной воли, умноженной на три. Он бы трахал её, потому что точно был уверен — она бы не была против. Но он стоял спиной к ней и так и не решился попросить её встать. Не поцеловав её, не ощутив себя внутри неё. Малфой покинул кабинет с каменным членом, оставив позади себя опешившую, но полностью одетую Грейнджер, которая не поняла, почему Драко с две минуты стоял молча посередине её кабинета. Он принял, что в жизни не бывает так, как ты запланировал. Волшебница села за своё рабочее место и просидела так, держа в руках кружку, несколько минут, после чего решилась дописать письмо. Она уже разобралась с одной из проблем, оставалось избавить от второй и жить обычной жизнью, наполненной обычными событиями рядом с тем, кто тебя любит. Она достала из стола начатое послание, не в силах собраться с мыслями. Руки дрожали сильнее прежнего, хотя, казалось, с Малфоем было покончено, и это должно было облегчить задачу. Вдруг в окно кто-то постучал, и девушка обернулась. Это была почтовая сова. Вскоре свежее письмо оказалось на столе, и Гермиона удивлённо смотрела на конверт. Он не дождался её ответа. Открывать конверт было страшно, потому что она знала, что ведёт себя вовсе не так, как того заслуживает её подопечный. Собравшись, волшебница достала два листка. В этот раз больше обычного. «Дорогой Куратор, Из сложившейся ситуации я делаю вывод, что был прав. Что-то случилось. Иначе ты не молчала бы так долго. Это заставляет меня волноваться ещё сильнее, потому что я правда не понимаю, что происходит. Если ты читаешь это письмо, скорее всего, в моей жизни случилось что-то, после чего она уже никогда не станет прежней. Я написал его уже давно и ждал подходящего момента, чтобы отправить. Знаю, о чём ты подумала, но я не собираюсь кончать с собой. Просто пришло время рассказать тебе о том, как всё было, не утаивая того, о чём раньше мог умолчать. Как я и говорил, ПРУВ был для меня изначально сомнительным мероприятием. Я не верил в то, что он сможет помочь мне обрести себя в жизни, но, пожалуй, именно это и случилось. И пусть цель моей жизни, которой стало получение твоих писем, кажется весьма сомнительной, это так. И это уже в разы больше, чем то, что было у меня до появления тебя в моей жизни. Первые дни я отрицал саму вероятность, что могу испытывать к тебе что-то, но каждое твоё письмо только усиливало мои чувства. И вот сейчас, спустя несколько месяцев переписки (не знаю даже, сколько мы переписываемся сейчас, когда ты читаешь это письмо), я уверен в том, что ты заняла значительную часть моей жизни. Это же обстоятельство приносит мне сейчас боль, потому что ты отдалилась. Я просил тебя объяснить причину этого, но ты промолчала. Теперь мы имеем то, что имеем. Я страдаю и смею полагать, что ты тоже. Если не из-за меня (во что мне не особо хочется верить, потому что я самонадеянный кретин), то из-за чего-то другого. Я проникся к тебе чувствами, которые запутали меня, свели с ума до того, что я пытался заполнить пустоту, образовавшуюся у меня в груди, другой женщиной. Мне самому страшно себе в этом признаваться, но это так. Не сказать, что это мероприятие с треском провалилось, но она — не ты. А мне нужна ты. Я уже столько раз думал о том, чтобы проследить за совой, как это грозилась сделать ты, но не могу позволить себе без разрешения врываться в твою жизнь. Это было бы эгоистично для нынешнего меня, хотя прошлый я, возможно, так бы и поступил, наплевав на твои чувства. Но ведь тебе потом с этим жить. Нам потом жить с тем, что мы знаем друг друга в лицо, а ты уж точно знаешь меня ещё и по имени. Я просто хочу верить в то, что у тебя всё хорошо. Я самонадеянно хочу верить в то, что ты испытываешь ко мне те же чувства, что и я к тебе, потому что это было бы самым гуманным объяснением твоего молчания. Я хочу увидеть тебя, и плевать мне на этот ПРУВ, потому что он уже дал мне всё, что мог. Я хочу лично общаться с человеком, с которым мне легко говорить, с которым я не должен притворяться. Кем бы ты ни была, кем бы ни был я. Я знаю, что это может всё испортить, что в жизни мы можем оказаться слишком разными. Но какое это всё имеет значение, если на бумаге мы настолько одинаковые, что становится жутко. Ты так легко расковыриваешь меня, читаешь между строк. И пусть и скрываешь это, но то же я делаю с тобой. Я знаю это. Прошу тебя о встрече и считай, что да, я стою перед тобой на коленях. И готов простоять так столько, сколько потребуется, чтобы дождаться твоего ответа. Я не хочу тебя терять, но чувствую, что мы отдаляемся. Я прошу дать мне шанс. Дать шанс нам, потому что не вижу никаких причин бежать от того, что уже началось и бежит за нами, будто лавина. С нежностью, трепетом, твой Подопечный.» Последнее слово расплылось, когда горячая слеза разбилась об него. Гермиона закричала, что есть силы, чуть ли не разорвав послание, которое ей принесла сова. Она бы сорвалась сейчас куда угодно, лишь бы обнять того, кого никогда в жизни не видела. Он страдал не меньше неё. Но реальная жизнь была дороже вымышленной. Она бы могла согласиться на встречу. Ведь был шанс, что они друг другу не понравятся? А если случится иначе? Если она сойдёт с ума, как только его увидит? Тогда её жизнь полетит в бездну и всё, что она смогла обрести после Войны, рухнет. Она должна пожертвовать собой, собственными интересами, чтобы сохранить хотя бы что-то. В порыве слёз она стала писать письмо, не стесняясь в выражениях.

***

Драко нервно дёргал ногой, глядя в окно. Если она снова проигнорирует его, он точно наплюёт на все предубеждения и полетит вслед за совой, отправив новое письмо. Не имеет права так с ним поступать. Не после того, что было там написано. Время было уже к десяти, а ответа так и не было, но почему-то он не отчаивался. Пусть ожидание и было мучительным, его разбавляли мысли, и оттого время шло быстро. Страх иногда проникал в грудную клетку и сковывал дыхание. Потому что, хоть он и верил во взаимность чувств, его одолевали многочисленные сомнения. В жизни встречается так много причин и обстоятельств. В окно постучала сова, и Драко тут же выхватил из её клюва письмо. Он бросил его на кровать, а сам отвернулся в противоположную сторону. И где сила воли, когда она так нужна? Видимо, вся ушла на то, чтобы не трахнуть Грейнджер, эту противную, мерзкую гриффиндорку, на её столе, противореча своим желаниям. И конечно, немалую часть Драко потратил на отправку послания. Наконец он рванул к кровати и, устроившись на краю, разорвал конверт. Сердце бешено колотилось. «Мой дорогой Подопечный. Я струсила. Я соврала. Я оказалась не тем человеком, которого ты себе вообразил, и мне от этого стыдно. Я не могу подобрать слов, чтобы выразить, насколько я сожалею о том, что между нами произошло. Насколько я сожалею о том, чего между нами не случилось. Я должна была сказать сразу, но не знала, что всё придёт к тому, к чему пришло. А когда это начало зарождаться, уже не нашла в себе сил. У меня есть молодой человек, и скоро я выхожу замуж». Мир рухнул. Щёки горели, а в глазах было темно. Сердце отбивало такой ритм, о котором Драко раньше и понятия не имел. Он хотел тут же бросить в огонь письмо, потому что знал: дальше его не ждёт ничего хорошего. Но тупая надежда заставляла читать ещё: «Я поступила гнусно, когда не сказала тебе об этом. Должна была сразу поступить так, когда поняла, что мы становимся друг другу чем-то большим. Это моё последнее тебе письмо, вполне вероятно, поэтому я могу больше не скрывать свои чувства. Я прониклась тобой, думала о тебе дни и ночи. Ты вошёл в мою жизнь так плотно, что становится страшно. Я влюблена в тебя, и это нужно прекратить. Ты завладел моим сердцем, и я сама призналась в этом себе только сегодня. Наше общение вышло из-под контроля, и я считаю, что мы должны перестать общаться. Моим чувствам к тебе нет места в моей жизни. Это разрушит множество судеб. Я оповещаю тебя о том, что собираюсь написать в Министерство о прекращении…» Письмо сгорело прямо в его руках от невербального заклинания. Бросившись к шкатулке, в которой хранились все письма, Драко достал их все и стал по одному кидать в огонь. Он сжигал самое дорогое, что было в этой комнате. Огонь помогал заглушить боль и ярость. Разочарование и стыд. Вдруг из одного письма вывалился небольшой листочек, и Драко окинул его взглядом. Стереть бы сейчас все воспоминание о ней, пропасть навсегда. Он поднял аккуратно написанный рецепт пирога. Как она тогда сказала? «Когда будет особенно грустно?». О, этот момент так хорошо подходит под подобное описание. Уж нет, он точно не хочет сейчас пробовать стряпню по её рецепту. Драко с яростью швырнул листок в камин, но из-за своей лёгкости он не долетел и, вертясь вокруг своей оси, опустился на пол. На кровати лежало ещё немного писем, и Драко стал перечитывать их, не в силах избавиться ото всего. Он лихорадочно искал то самое, с пирамидой потребностей Маслоу, надеясь, что не сжёг его, но письма нигде не было. Откинувшись на подушку, парень сверлил взглядом потолок, не в силах поверить, что с ним действительно всё это произошло. Он не был на все сто процентов уверен в том, что она ответит взаимностью, но признаваться в том, что всё это время у неё был кто-то ещё? Как это вообще возможно? Как можно было так флиртовать с ним, она точно флиртовала, когда у тебя кто-то есть? Это ли не признак того, что ей и даром не нужен тот, за кого она собралась замуж? Сказать, что она в него влюблена. Как же это низко и подло. Это не равно признанию в любви. Это констатация и без того очевидного факта влюблённости. Ничего серьёзного. И что теперь, ему всю жизнь смаковать эту её фразу? Кем бы она ни была, он не хотел её знать и хотел одновременно. Если бы он мог тайно выяснить, кто она такая, успокоить свою душу, метающуюся в неизвестности. Как план мог сорваться именно так? Почему у неё кто-то есть? Как это вообще возможно? Сколько времени ему понадобится, чтобы забыть её? Что нужно сделать, чтобы никакие раздражители не беспокоили его хотя бы месяц? Малфой берёт лист бумаги и наскоро пишет Кларксону, что берёт минимум недельный отпуск. Не отпустит — плевать. Дрянная работа, дрянной благотворительный матч, провались он пропадом вместе с Грейнджер, которая, видите ли, переживает сейчас непростые времена. А он, чем он хуже? Его времена простые? Надежда лишь на то, что все эти чувства были несерьёзны, что их подпитывало постоянное общение с Куратором, её шутливые замечания, интересные истории и красивые речевые обороты. Пройдёт время, и он забудет. Совершенно точно сможет выкинуть её из своей головы, нужно только приложить немного усилий. Сжечь все письма. Только рука не поднимается.

***

Близился декабрь. Улицы были сырыми и холодными, и даже суетливые школьники предпочитали проводить свободное время в стенах школы. Правда, Малфою до этого не было никакого дела. Он не выбирался дальше работы уже больше месяца, и то, вряд ли путешествие по каминной сети можно считать путешествием. Недавно ему пришло письмо, оповещающее его об отказе Куратора от дальнейшей с ним работы. Это уже не могло причинить сильную боль, но свой отпечаток оставило. В течение месяца ему приходили предложения о добровольной смене собеседника, но Драко игнорировал их, кидая в огонь. Ему больше никто не был нужен. Он успешно избегал встреч с Гермионой, и даже когда девушка прислала в спортивный отдел кексы в знак благодарности за проведение матча, отдал их все Кларксону, который оказался на удивление восхищённым выпечкой. Ни одна из девушек, которые тронули его сердце, не тревожили его в последний месяц, но это не приносило желаемого облегчения. Каждый день Драко чувствовал себя всё хуже, и теперь, когда ему пришло письмо о прекращении для него ПРУВ, парень был совсем подавлен. Жизнь упрямо напоминала ему о том, что всё это не было дурным сном, а произошло с ним на самом деле. Бывший слизеринец сидел в кресле, пока его домовой эльф прибирался в комнате. В последние дни Драко запустил и себя, и помещение, в котором существует. Вдруг он услышал совсем рядом шаги, а когда открыл глаза, увидел стоящего перед собой домовика. — Что тебе? — Хозяин, Клевер нашёл вот это. Что делать с этим? Драко посмотрел на лист бумаги, который эльф бережно держал в ладошке. Прекрасно, этот поганый рецепт не сгорел. — Выброси, — резко бросает он. И когда Клевер почти щёлкает пальцами, блондин одёргивает его. — Подожди! Лучше приготовь мне это. Эльф удивлённо глядит на своего хозяина, потому что раньше он готовил только по семейным рецептам Малфоев. — Только в точности так, как написано. Иди, — приказывает парень и откидывается обратно на спинку кресла, когда домовик исчезает. Идёт снег. Драко берёт со стола книгу и пытается уловить суть того, что в ней написано. Ровно через сорок минут к нему в комнату возвращается Клевер, и Малфой изумляется тому, насколько хорошо его знает этот эльф. Вместе со свежей выпечкой он принёс ему ещё и стакан холодного молока. — Спасибо. Поставь на стол. Драко сверлит глазами блюдо, не уверенный в том, стоит ли его пробовать. Он должен был позволить избавиться от бумажки, но поддался своей необъяснимой слабости. Пусть это будет последним, что напомнит ему о той, которая сначала вдохнула в него жизнь, а потом жестоким образом вытряхнула её из него. Малфой ложкой отламывает небольшой кусок и осторожно кладёт его в рот. Вкус кажется восхитительным, а когда на зуб попадается целая ягода вишни, кисловатый привкус гармонично дополняет сладкое влажное тесто. Не удержавшись, слизеринец делает глоток молока и ловит какое-то странное чувство дежавю. Он точно пробовал это раньше. Сделав ещё один укус, он замирает, пытаясь вспомнить, где мог попробовать что-то подобное. Нет. Это невозможно. Это не должна быть она. Но пазлы уже сложились воедино.