Гермиона Грейнджер тоже ошибается

Высокое здание с нагроможденными друг на друга этажами, что угрожающе нависали над землей и как будто бы раскачивались под напором ветра, выглядело неряшливо и местами безобразно. Окна различных форм и размеров были вырезаны под разными углами, а корявые ржавые трубы вылезали из крыши так, словно их туда совершенно случайно пристроили и забыли потом убрать. Порывистый ветер, поднявшийся с раннего утра, подымал вверх куски земли и остатки травы, колюче обжигал кожу лица и кидался песком в глаза. Ей было холодно и сыро стоять на улице, но Гермиона, чувства которой к этому дому были слишком сильными, не решалась сделать ни шага по направлению к нему. Она испытывала бесконечную теплоту и благодарность к жителям «Норы», и волнующее чувство предвкушения встречи захлестнуло Гермиону с особой силой. Она нервно выдохнула и попыталась успокоиться. Если в этом доме до сих пор жила семья Уизли, и от ее перемещения ничего в этом плане не изменилось, ей и сомневаться не приходилось в том, что они ее выслушают и постараются понять. Вероятнее всего, обитатели этого места знать Гермиону не знали, потому что, с учетом нарушения перемещения во времени, такая девушка, как Гермиона Грейнджер, вообще могла не родиться и не пойти в Хогвартс, что означало, что для всех этих людей она не существовала в принципе. Что тогда ей следовало им сказать? И с чего она взяла, что ей должны поверить? Да и вообще — жила ли тут такая семья, как Уизли, или этот дом в изменившийся реальности принадлежал совершенно другим людям? Гермиона улыбнулась собственным мыслям. Едва ли кто-то иной смог бы выстроить это «нечто» с таким же пристрастием и весьма специфическими вкусами в дизайне. Теребя край куртки, она заставила себя подойти ближе к дому, невольно вслушиваясь в приглушенный шум, что раздавался из приоткрытого окна. Голоса ей различить не удалось, и Гермиона, медленно поднявшись по ступенькам, с опаской постучала в дверь. Проглотив в себе неуверенность и страх быть отвергнутой или непонятой, она услышала торопливые шаги, после чего дверь резко отворилась. Теплой волной окутал Гермиону запах свежеприготовленного печенья и ароматного медового чая, которым Молли всегда угощала их на рождественские праздники. Она беспокойно вздохнула, нерешительно топчась на одном месте. — Привет! Энергичный голос Фреда вывел ее из сонного, «замершего» состояния, и Гермиона, испуганно дернувшись и отступив от приоткрытой двери, охнула от удивления. Она еле сдержалась от того, чтобы не броситься к нему в объятия и не завопить, как она счастлива, что он жив; Гермиона не смогла скрыть сияющей улыбки и застывших в глазах слез, чувствуя появившийся в горле ком. Быть может, ей все удалось? Быть может, у нее получилось спасти магический мир от пришествия Темного Лорда? По крайней мере, она смогла сохранить одну жизнь. — Ты к кому? Фред заинтересованно оглядел ее с ног до головы, подмигнув, когда Гермиона широко улыбнулась и явно повеселела; если вначале она выглядела уж слишком перепуганной и удрученной, то сейчас ее лицо просветлело, а щеки приобрели розоватый оттенок. Фреда это, безусловно, обрадовало: угрюмые люди были ему не по душе. — Так ты к кому? — повторил он после небольшой паузы, во время которой мозг Гермионы судорожно работал, генерируя всевозможные идеи, что же ей следовало ответить. У нее все ходуном ходило внутри, и она ощутила легкий тремор по всему телу. Как уже было понятно, Фред не знал ее — и это, на самом деле, прозвенело у нее в голове предупреждающим, неприятным звоночком, — соответственно, с семьей Уизли Гермиона еще не была знакома. Значило ли это, что ее вообще не существовало в мире магов? — Меня зовут Гермиона, — девушка протянула Фреду руку, и он учтиво ее пожал, продолжая вежливо улыбаться. — И мне нужно поговорить со всеми… вами, — выдала она наконец какую-то ерунду. Она не стала уточнять, с кем именно «вами», потому что не могла быть уверенной, в каком составе остались Уизли в этом новом мире. Ей становилось не по себе от одной только мысли, что из-за ее действий кто-то из этой семьи мог вообще не родиться, но вернуться в прошлое и отменить свое путешествие она уже не могла. Фред еще раз с видимым скептицизмом оглянул ее, под себя подмечая весьма странное обстоятельство: на дворе стояло начало ноября, температура уже близилась к отметке в ноль градусов, а на незнакомой ему девушке была надета легкая летняя курточка, из-под которой торчал поношенный грязный свитер, а на ногах были тонкие штаны. Сама девушка была худющая, истощенная, и ему моментально захотелось ее накормить и согреть, кем бы она ни была. — Со всеми нами? — удивленно переспросил Фред и хмыкнул, отступая на шаг назад и открывая перед ней дверь; из дома донесся тихий разговор. — Не знаю, кто ты и почему тебе нужно со всеми нами поговорить, но заходи, конечно. Приятно познакомиться. Меня, кстати, Фредом зовут. — Очень приятно, — еле слышно отозвалась Гермиона, проходя в дом. Ей стало так спокойно и уютно, как только она издалека увидела хоть и немного по-другому обустроенную кухню и центральную залу, но все же такие знакомые и любимые места, что ей было одновременно и очень радостно оказаться здесь вновь, и очень грустно от понимания, что все ее воспоминания и ощущения, связанные с этим домом, не существовали у людей, живущих тут. — Пойдем на кухню, там хоть и не все мы, но все же некоторые есть, — предложил Фред, махнув рукой в сторону нужной комнаты, и Гермиона, кивнув, неуверенно прошла через гостиную и взволнованно остановилась в дверном проеме. На кухне, как и в старые времена, кружила над столом Молли, сосредоточенно управляя тарелками и едой, что летала, скакала и прыгала по тумбочкам, посуде и столу. Небрежно взглянув на все яства, Гермиона успела заметить несколько тарелок мяса, рыбы, овощей, картошки и фруктов, что хаотично готовились или терпеливо ждали своей участи. За столом, крутя в руке яблоко, сидел Рон, склонив голову и лениво читая раскрытую перед ним книгу. На кухне царила безмятежная и чарующая атмосфера, и Гермиона даже на секунду забыла, зачем она сюда, собственно, пришла. — К нам тут посетительница… — начал Фред, довольный, как обворовавший холодильник кот, проходя на кухню, — говорит, хочет поговорить с нами. Таинственная незнакомка, — низким голосом сказал он, засмеявшись. Рон с Молли одновременно повернулись к вошедшим, не заметив их присутствия с самого начала; Рон, откусив яблоко, заинтересованно покосился на Гермиону, и по его реакции она еще раз убедилась в том, что ни с кем из семьи Уизли «новая Гермиона» еще не была знакома; Рон смотрел на нее так, словно видел ее впервые, что, в общем-то, было относительной правдой. Молли же, оббежав стол стороной и бросив на тумбочку полотенце, которым вытирала жирное пятно на плите, мельком глянула на Гермиону и устремилась к Фреду. Уперев руки в боки — Гермиона сразу поняла, что Молли, очевидно, была по каким-то причинам не особо довольна ее незваным визитом, — сказала: — И с каких это пор ты открываешь незнакомцам дверь, Фред? Он только закатил на это глаза, не обращая внимания на сердитый и колючий взгляд Молли, которая не моргая смотрела прямо ему в глаза, и похлопал Гермиону по плечу, мягко улыбнувшись. — Мам, ну посмотри на эту бедную девочку, там мороз на улице какой, она в одной курточке легкой стоит, замерзла уже вся небось. Молли даже ухом не повела на это оправдание, хотя взгляд ее немного смягчился. Рон продолжил заинтересованно есть яблоко, уже совершенно забыв о том, что еще секунду назад пытался что-то там вычитать из книги. Читающий Рон — это уже что-то весьма необычное и интригующее. — Да и к тому же, Гермиона точно не похожа на «проверку», — усмехнувшись, добавил Фред и указал девушке на стул, чтобы она присаживалась. — А даже если это и «проверка», у нас, один Мерлин, все равно взять нечего, кому наши бараки понадобились бы? Рон согласно подхрюкнул в ответ, отложив огрызок яблока на пустую тарелку. — Ты не принимай близко к сердцу, мама у нас гостеприимная, просто, сама знаешь… времена такие, — сказал он и тоже улыбнулся, хотя и не так открыто, как делал это Фред. — Я — Рон Уизли. А это — наша мама. — Не обижайся, деточка, — обратилась к ней Молли, взяв ее за руку; добрые глаза миссис Уизли согрели Гермионе душу, и она не смогла сдержать слабой улыбки, что отразилась на ее измученном лице. — В последнее время эти проверки участились, а мне бы очень не хотелось застать такое без мужа. Молли усадила Гермиону за стол, сетуя на то, как же все-таки плохо она была одета, «где же это такое видано, чтобы почти зимой голой расхаживать», что Гермиона уже была одной ногой на больничной койке из-за переохлаждения, и побежала наливать девушке теплый напиток из фруктов и каких-то листьев, при этом еще раз сказав Фреду, чтобы тот больше не вздумал открывать дверь каждому встречному. Гермиона все никак не понимала, о каких проверках шла речь, в чем была проблема открытия двери незнакомому человеку и почему у Молли ее приход вызвал столько страха и противоречивых чувств. Они полагали, что Гермиона сама об этом знала, естественно, не догадываясь о том, что Грейнджер ни о чем знать не могла и даже боялась что-либо уточнять, чтобы, не дай Мерлин, раньше времени не раскрыть себя и свою историю. Пока Молли суетилась над напитком, Фред прямо-таки украл у нее из-под носа куриную ножку, чуть ли не запихивая ее в рот целиком. Молли, увидев это, огрела его подзатыльником, сказав, что вся еда на кухне была предназначена для торжественного вечера. Рон же некоторое время внимательно рассматривал Гермиону, от чего ей стало совсем неловко и некомфортно, а потом вдруг заявил: — Ты мне очень напоминаешь одну волшебницу. У Гермионы брови поползли вверх от удивления, и у нее успело пронестись около сотни мыслей о том, кого же она ему напоминала, пока он не протянул ей книгу, которую читал перед их с Фредом приходом. На раскрытой странице виднелся портрет девушки, а под ним красовалась надпись тонким шрифтом, говорившая «Колдунья, использовавшая Маховик времени». На этом портрете Гермиона, почти не дыша, рассмотрела саму себя: с книжной страницы на нее смотрела задумчивая девушка с вьющимися, небрежно спадающими на плечи волосами, овальным лицом и долгим, пронизывающим взглядом, который можно было различить даже в темных одноцветных чернилах. Гермиона не прикоснулась к книге, застыв на стуле, как статуя. Она подняла взгляд вначале на Рона, затем посмотрела на Молли и наконец переглянулась с Фредом; каждый из них неотрывно смотрел на нее, ожидая ее реакции. — Это не твоя родственница? — спросил Рон. — Ее история достаточно известна. Гермиона кашлянула и еще раз нехотя посмотрела на собственный портрет. Она аккуратно подняла книгу и глянула на название. «Загадочные истории и легенды». Значит, она попала в книгу, как легенда? Ее историю уже и так все знали, еще до того, как Гермиона собиралась эту историю поведать? Она снова посмотрела на Уизли; Молли наконец перестала прожигать ее подозрительным взглядом и отправила ей по воздуху чашку теплого фруктового чая, который Гермиона благодарно приняла. На кухне повисло напряженное молчание, и ей пришлось его нарушить. — Об этом я, в общем-то, и хотела с вами поговорить. Глаза Фреда искрились азартом и интересом, особенно после того, как он тоже взглянул на портрет и теперь внимательно изучал сходства Гермионы с волшебницей из книги про легенды магического мира. Молли, не говоря ни слова, продолжала стоять у плиты с потемневшим лицом. Гермиона прокашлялась и сделала глоток горячего напитка. Она не знала, играло ли ей на руку то, что ее лицо сверкало со страниц этой книги, или же это, наоборот, могло принести ей еще больше проблем — это уже зависело от того, что в этом сборнике было о ней написано. — На этом рисунке… на нем я, — глухо сказала она, заметив, как у всех округлились глаза, а Молли даже присела на стул, прижав ко рту руку. — Но здесь же говорится о тысяча девятьсот сорок третьем году… Ты, если честно, выглядишь немного моложе, как для девушки, что уже в сорок третьем выглядела минимум на шестнадцать лет, — весело отозвался Фред, прочитав дату, что стояла под ее портретом. Молли и Рону, кажется, было не до веселья. Гермиона поправила прядь волос, чувствуя, что вся теплая и приветливая атмосфера, что еще пять минут назад грела ей душу, вдруг постепенно пропадала, и теперь ей придется рассказать всю правду. Что последует за этим, Гермиона не знала, но молчать уже не имело смысла, особенно с учетом того, что это было ее изначальным планом. Когда она, приземлившись в Лондоне, поняла, что Маховик выкинул ее в нужном году, Гермиона аппарировала в дом, где раньше жила ее семья. Во-первых, ей больше некуда было идти в такое позднее время суток, во-вторых, Гермионе нужно было проверить, что случилось (если случилось) с ее родителями от нанесённых ею изменений. Ведь могло произойти все, что угодно вплоть до рождения второй Гермионы, как бы абсурдно и глупо это ни звучало. Но когда девушка попала на нужную улицу, где провела все свое детство и где узнала о том, что обладает магическими талантами, она заметила, что на месте ее прежнего дома стоял магазин. На всей улице, где раньше двумя стройными рядами тянулись ухоженные домики, не было ничего, кроме круглосуточного магазина и небольшого размера заправки. К тому моменту Гермиона уже была настолько уставшей и опустошенной, что, кажется, это вовсе не произвело на нее никакого эффекта. Она, без единой мысли о том, что ей следовало делать дальше, ведь крыши над головой у нее не было, пошла блуждать по темным небезопасным улицам Лондона. Около получаса таких блужданий прошло, пока Гермиона не наткнулась на небольшой храм, что расстилался в километре от ее прежнего дома; маняще горел теплый свет из одного окошка в небольшой пристройке на территории храма. С маленького возраста Гермионе было известно, что служители храма позволяли малоимущим и всем, кто в этом нуждался, оставаться на ночь в скромном домике, в котором всегда было тепло, давали воду и иногда кормили. Именно туда и пошла Гермиона, не думая о моральных ценностях и прошлых привычках, мечтая только об этом: отогреться и лечь спать. — Тебе сейчас тогда… — произнес Рон, вырывая ее из мыслей о вчерашней ночи, — около семидесяти лет? — Нет, конечно, мне нет семидесяти лет, — пробормотала Гермиона, опуская взгляд вниз; ей казалось, что она вся уже пылала от стыда и неловкости. Изначально она предполагала, что разговор с Уизли будет в разы легче, а сейчас она словно все больше и больше запутывалась. — Здесь, кстати, говорится, что ее Гермионой зовут, — добавил Фред, рассматривая предыдущую страницу, на которой, видимо, и рассказывалась ее история. — Да. Потому что меня действительно так зовут, и на том рисунке — тоже я, — ровно повторила девушка. Она вдруг успокоилась, зацепившись за такую мысль: ей все равно уже не удастся ничего изменить. Единственное, что Гермиона может постараться сделать, — это доходчиво и понятно объяснить и рассказать все то, что произошло с ней и непосредственно с этими людьми в их «прошлой» жизни. Поверят они или нет — это уже было их делом, а Гермионе придется принять их выбор и думать, что делать дальше, исходя из ответа Уизли. — Мне очень трудно решить, с какой стороны подступиться и как рассказать все… рассказать свою и вашу жизнь в моем прошлом, — коряво начала Гермиона; сердце ее отбивало бешеный ритм в груди, и от спокойствия, что длилось всего пару секунд, не осталось и следа, как только она снова начала говорить. На кухне раздался грохот, от которого все буквально подлетели на своих местах; тарелка с мясом врезалась в воздухе в графин компота, и посуда вместе с едой разлетелась по всей кухне и стенам, врезаясь мелкими осколками во все рядом стоящие предметы. Молли, чертыхаясь и недовольно вскидывая руками, взмахнула палочкой и в несколько быстрых движений убрала бардак, что устроила посуда. Все снова молчаливо уставились на Гермиону. Она прочистила горло. Сделала глоток чая. Нервозно посмотрела в сторону Рона, по старой привычке ища в нем поддержку. — Я воспользовалась Маховиком времени, как здесь и говорится, — начала она снова, кивнув головой на книгу, что теперь покоилась в руках Фреда; все трое Уизли тут же глянули в сборник легенд, дабы свериться со сказанным, — случилось это во время войны. Войны, которая произошла между Волан-де-Мортом и Гарри Поттером. Она чуть отдернула футболку, показав маховик на своей шее. Гермиона по очереди посмотрела на каждого Уизли, что сейчас перед ней сидел; у них на лицах отражались какие-то смешанные эмоции, которые ей было слишком трудно разобрать: что-то между страхом, непониманием и недоверием. А еще ей показалось, что они все удивились, как легко и непринужденно произнесла Гермиона имя Темного Лорда. Молли нахмурилась. Рон почесал затылок. Видимо, они совсем ее не понимали. Она смутилась: неужели им не были знакомы эти имена? — А кто такой Гарри Поттер? — словно прочитав ее мысли, задал вопрос Рон. — В этой книге ничего про него не говорится. Она несколько секунд молча таращилась на Рона, не зная, что сказать и что думать, а затем бесцветным голосом спросила: — Ты что, не знаешь Гарри? Рон отрицательно покачал головой, переглянувшись с остальными: в их глазах все также читалось непонимание. Фред сказал: — Я уверен, мы все не знаем, кто это. Хотя имя первого волшебника, — он горько хмыкнул, — нам известно. Значит, Гарри Поттер либо не учился в Хогвартсе, либо родился позже и ходит в школу в те времена, когда Рон уже не учится там, либо родился раньше, даже раньше близнецов, и закончил школу ранее, чем все они, что, понятное дело, было невозможно. Либо… либо Гарри Поттера убили еще до того, как он успел познакомиться с кем-либо. — Хотя фамилия знакома, — нахмурившись, отозвалась вдруг Молли. Она долгим взглядом изучала поникшую Гермиону, которая окончательно раскисла под натиском этих новостей и собственных домыслов. Если Гарри Поттера убили, когда он еще был ребенком, то Волан-де-Морт выжил? Он все равно, даже после хаотичных передвижений Грейнджер, смог завоевать волшебный мир, и Гермиона не только не изменила ситуацию в лучшее русло, но еще и сделала ее хуже? Затем Молли, чуть ли не вскрикнув, воодушевленно проговорила: — Вспомнила! Не знаю, связана ли эта история как-то с этим твоим Гарри Поттером, но Поттер — был первым ребенком, которого убил Сами-знаете-кто. Ну же, вы все ее помните! — обратилась женщина к своим детям, оживленно жестикулируя. Рон с Фредом одновременно протянули понимающие «А-а-а…», в то время как Гермиона не понимала абсолютно ничего. Если Волан-де-Морт смог убить ребенка с фамилией Поттер, то каким образом никто из них не знал Гарри? Или, может быть, в новой реальности Гарри звали как-то по-другому? Гермиона почувствовала, что у нее уже скоро взорвется голова от всех вопросов, что с каждой минутой только увеличивались, и от досады, что постепенно заполняла ее изнутри. Очевидно, своим полетом в прошлое Гермионе не удалось изменить исход войны. Гарри Поттера либо не существовало, либо он умер, так и не сразившись с Темным Лордом, а что было с самим Лордом… ей еще, видимо, предстояло узнать. — Как же его звали-то? — задумчиво протянул Фред, постукивая пальцами по столу. — Кажется… — Джеймс! — завопила Молли, радостно улыбаясь. — Джеймс Поттер, его убил Сами-знаете-кто. Но кто такой Гарри… мы не знаем, деточка, — добавила она, обращаясь к Гермионе. И ужаснулась. На Гермионе не было лица. Она как-то резко потухла, скукожившись на стуле, и отрешенно посмотрела сквозь Молли. Боль, застрявшая у нее в районе груди, была словно каменная: Гермионе даже трудно было дышать. Ей с каждой секундой приходилось мириться с теми последствиями, что она натворила, и узнавать о том, что своими действиями она убила людей еще раньше, чем они были убиты в действительности, оказалось слишком тяжелой ношей. Мерлин… Гарри Поттер никогда не рождался. Джеймс Поттер погиб еще ребенком, и у всего магического мира даже не было шанса на победу. Столь ранняя смерть Джеймса повлекла за собой сотню, если не тысячу, последствий, о которых у нее даже не было сил и возможности подумать. Она прокашлялась, пытаясь сморгнуть слезы, что невольно наворачивались у нее на глазах, и севшим голосом проговорила: — Гарри Поттер — это сын Джеймса Поттера. По крайней мере, так было в том мире, из которого я вернулась. Гермиона выдержала небольшую паузу, чтобы услышанные слова можно было переварить и осознать, и чтобы она сама смогла совладать с тем ужасом, что постепенно накрывал ее. — Волан-де-Морт становился очень сильным волшебником, и в семидесятых годах он и его приспешники стали совершать ужасные убийства, и в конечном итоге развязалась война. Джеймс Поттер уже тогда стал отцом Гарри Поттера, который… который по предсказанию, о котором знал сам Волан-де-Морт, был единственным человеком, что сможет одолеть Темного Лорда. Поэтому однажды Волан-де-Морт проник в убежище семьи Поттеров и убил родителей Гарри. Но Гарри смог выжить, потому что смертоносное заклинание Волан-де-Морта от него отскочило. Гермиона остановилась, чтобы перевести дыхание и сделать глоток чая. Ей все больше начинало казаться, что вся ее история ни к чему не приведет, и что все потуги, что сейчас Гермиона пыталась сделать, окажутся напрасными. Эти люди даже не знали Гарри, как могли они ей поверить? Она взглянула на Уизли: Рон сидел с каким-то отрешенным выражением на лице, словно пытаясь поверить в слова Гермионы несмотря на большие сомнения; Молли — Гермиона в который раз убедилась — была не в восторге от такой посетительницы, и чем больше эта посетительница рассказывала страшных вещей, тем очевиднее это убеждение становилось. Гермиона тускло улыбнулась. Только Фред, сидящий ближе всех к ней, одобряюще на нее смотрел, без тени осуждения и желания обличить ее во лжи. Она не знала, верил ли он ей, однако она чувствовала — или хотела чувствовать — немую поддержку, что выражал Фред своим взглядом. — Далее Гарри Поттер стал звездой магического мира, а Волан-де-Морт исчез на огромное количество лет. Гарри пошел в школу, познакомился с… с тобой, Рон, — тише добавила Гермиона, неуверенно покосившись в сторону парня, — и со мной. Мы стали близкими друзьями. Все трое уставились на Рона, который от этих слов побледнел и с жирным вопросом в глазах, не мигая и не шевелясь, прожигал в Гермионе дыру. — Мы? — подал он голос. — Мы, — подтвердила Гермиона. — Я знаю, это звучит глупо и нелепо, ведь ты прекрасно знаешь своих друзей из школы и точно знаешь, что в них не было ни меня, ни Гарри, поэтому… только тебе решать, верить в это или нет, но я говорю чистую правду. Волан-де-Морт производил много попыток напасть на Гарри, и мы вместе одолели огромное количество препятствий. Затем Гарри рассказали о крестражах… крестражи — это… Гермиона запнулась. Лица Уизли, все как одно, разом поменялись, и они втроем стали какими-то удрученно-ошарашенными. Фред присвистнул. — Ну и ну, — только и сказал он. И что все это значило? — Мы знаем, что такое крестражи. У нас… в нашей реальности, — исправился Фред, — Сами-знаете-кто тоже их создавал. Гермиона просияла и не смогла скрыть торжествующей улыбки. В их мире Темный Лорд следовал, кажется, тому же плану, что и в ее мире, а значит, Уизли будет легче поверить в то, что она им рассказывала. Уже, по крайней мере, некоторые вещи не были выдумкой и подтверждались новыми реалиями. — Потом погиб профессор Дамблдор, директор школы, и мы с Гарри, — Гермиона обернулась к Рону, лицо которого оставалось серого, постного цвета, — и с тобой, Рон, отправились на их поиски. — Дамблдор и у вас был директором? — насмешливо отозвался Фред, глянув на свою мать. — Вот жук, и там, и здесь успел до директора дослужиться. Молли пропустила эту фразу мимо ушей, но Гермиона заметила маленькое изменение, произошедшее с Молли: в ее глазах появился намек на понимание и даже интерес. Вначале, помимо некой жалости к Гермионе, на ее лице абсолютно точно читалось недоверие и нежелание, чтобы незнакомая девушка оставалась у них в доме — видимо, на то были причины. Сейчас же было заметно, что с каждым словом Молли все глубже погружалась в собственные мысли и воспоминания, и все яснее становился факт, что Молли начинала доверять словам Гермионы. — Нам удалось обнаружить почти все крестражи, а затем началась война в Хогвартсе. Волан-де-Морт совершил еще одну попытку убить Гарри, но ему это не удалось, потому что его собственная частица души находилась в теле Гарри. Мы с Невиллом — наш еще один друг, — добавила Гермиона, хотя этого и не требовалось: по лицу Рона можно было понять, что с Невиллом он был знаком, — попытались уничтожить последний крестраж. Но… по некоторым обстоятельствам крестраж уничтожен не был, и Гарри Поттер был убит Волан-де-Мортом. Она тяжело вздохнула, ощущая дрожь по всему телу, которую ей не удавалось унять. Как же она устала, как же ей было обидно, больно, страшно от всего, что она успела натворить, и от всего, что еще придется узнать. И, что самое пугающее, у нее не было абсолютно никакой поддержки. Она осталась в этом новом мире совершенно одна. Рон выстукивал монотонный ритм пальцами по столу, пока Молли на него не гаркнула и тем самым не вытянула Гермиону из самобичевания. — Я решила воспользоваться Маховиком времени, — без особого энтузиазма продолжила девушка, стараясь уже поскорее покончить с этой историей, — но он сработал неправильно — ну, или я сделала какую-то ошибку, — и перенесло меня на пятьдесят с лишним лет назад. Во времена, когда Том — юный Волан-де-Морт — был еще в школе. Она выждала, пока Уизли разом охнут, округлят глаза и вытаращатся на нее с нескрываемым интересом, и продолжила: — Я не нашла лучшего выхода, чем пойти к профессору Дамблдору. Я рассказала ему все то, что знала о крестражах и о своей ошибке с Маховиком. Оставила воспоминание о битве в омуте памяти. Затем меня вернуло обратно, в тысяча девятьсот девяносто восьмой год. Я обнаружила, что моя семья, — Гермиона на секунду прикрыла глаза, обняв себя руками, — что моя семья больше не живет на улице, где жила раньше, и может быть, даже не знает о моем существовании. Поэтому… я пришла к вам.

***

Погода за окном стояла весьма неприятная: помимо ветра, который усилился и все норовил проникнуть сквозь стены дома в комнаты, им следовало ждать прихода дождя. Хмурые пухлые тучи закрыли собою серое небо и теперь грозно нависали над землей, в любую секунду готовясь обрушить на нее поток воды. Она сидела на маленькой кровати, укутанная в связанный Молли плед, притянув к себе ноги, и ни о чем не думала. У нее уже не осталось сил на то, чтобы разработать последующий план действий или проанализировать все то, что сказали ей Уизли, и все то, что они сейчас с ней сделали. Находилась Гермиона в комнате Джинни, что торчала на самом верхнем этаже дома и была очень узкой, но весьма милой. Оказалось, что Джинни родилась на три года позже, чем это произошло в «мире Грейнджер», и сейчас девочка была в Хогвартсе. Гермиона некоторое время назад заинтересовано осмотрела комнату своей бывшей подруги, и вещи, находящиеся здесь, ее порадовали: кажется, даже в этой реальности Джинни осталась точно такой же, какой и была ранее: со вздорным, неуемным и непредсказуемым характером. Стены у Джинни были изрисованы какими-то причудливыми рисунками и надписями на латыни; в комнате «бегали» нарисованные животные и магические существа, а рядом с ними висели плакаты известных игроков в Квиддич. На столе Гермиона обнаружила несколько колдографий: на одной из них девушка стояла с близнецами в гостиной этого дома, на другой — с друзьями на фоне Хогвартса и на третьей — с отцом во время чемпионата по Квиддичу, насколько Гермиона могла об этом судить. Она нежно прикоснулась к колдографии с братьями и поднесла ее к себе поближе; Фред и Джордж строили друг другу рожицы, а Джинни заливалась хохотом, смотря куда-то мимо камеры. Ее красивые рыжие волосы спадали до самой талии, а в глазах бегал игривый, непослушный огонек. Гермиона мягко улыбнулась, рассматривая свою подругу. Как же она все-таки скучала по Джинни и их разговорам. Потом Гермиона отложила колдографию и села на кровать, укутавшись в плед, что ей отдала Молли еще внизу. Заняться ей было нечем, сил на обдумывание произошедшего у нее не было, поэтому она около часа просидела на одном месте, изучая затянутое небо, в ожидании вердикта семьи, от которой она так жаждала получить поддержку и понимание. Все дело было в том, что они узнали, что она — грязнокровка. И все дело в том, что это, оказывается, даже в этом мире было огромной проблемой — еще большей, чем в те времена, когда ее и Гарри Поттера искало все Министерство. Из тех обрывков фраз, что Гермиона услышала и хоть как-то сплела воедино, она поняла несколько моментов. Во-первых, Темный Лорд умер. По каким причинам и когда это случилось, Гермионе известно не было, но он умер, и это ее, несомненно, радовало. Теперь на его место встала семья Малфоев, и кажется, руководила всем магическим миром. Во-вторых, Волан-де-Морт одержал победу над магическим Лондоном еще семнадцать лет назад, и за эти семнадцать лет многое успело измениться. Грязнокровки стали считаться порицанием, наговором, проклятием. Их всех либо выселили за пределы магического мира и запретили использование магии, либо убили, либо посадили в Азкабан, либо отдали в рабство, либо их искали, находили и так по кругу. Тех, кто грязнокровок скрывал, ждала точно такая же участь: смерть. Дети-маги, рожденные в семьях маглов уже во время этих перемен, не имели права и не обладали возможностью даже узнать о том, что они умеют колдовать. Вот так вот. От чего Гермиона пыталась убежать, воспользовавшись маховиком времени, к тому же и прибежала. Замкнутый круг ее жизни. И неизвестно еще, в какой из реальностей новые условия и устои были хуже. Семья Уизли в неполном составе заперла ее в комнате Джинни, попросив добровольно отдать свою палочку. Они несколько раз извинились за то, что им приходилось делать, но они были настолько напуганы тем миром, в котором жили, что ничего другого придумать не могли. Они решили дождаться Артура и уже с ним обдумать выход из данной ситуации. Опять же, из обрывков фраз, Гермиона поняла, что, быть может, существует Отряд — что-то по типу Ордена Феникса, — который пытался перевернуть устрой, что создал Волан-де-Морт. Также поняла она, что семья Уизли не имела абсолютно ничего личного по отношению к грязнокровкам, они наоборот, очень им сочувствовали и мечтали бы им помочь. Однако… однако им пришлось закрыть Гермиону в комнате у Джинни без возможности колдовать здесь, хотя в этом, по сути, не было никакой нужды: девушка все равно не собиралась сбегать или каким-либо образом себя выдавать. Гермиона устало перевела взгляд на дверь; за ней послышались шаги и раздался скрип лестницы. Через пару секунд в замочной скважине раздался щелчок, и на пороге комнаты появился Рон с подносом в руках. На нем стояла тарелка с дымящимся, горячим супом, блюдце с маленькими песочными печеньями, а еще стакан воды. Рон немного постоял у двери, не решаясь зайти, как будто бы испытывая чувство вины за то, что им — и непосредственно ему самому — приходилось делать. Он страдальчески вздохнул, глазами, полными жалости, смотря на Гермиону, и девушка засмеялась, изучая эту печаль всего народа на его лице. — Рон, я не виню вас. Если ваша семья может пострадать от того, что я просто здесь нахожусь, то ваши действия логичны, — сказала она, и Рон, облегченно выдохнув, прошел внутрь и закрыл дверь ногой. — Ты все равно извини. Как-то нехорошо мы… я поступаю, особенно если мы с тобой были друзьями. Он поставил поднос с едой перед ней на кровать, и Гермиона благодарно улыбнулась, взяв в руки теплую тарелку свежего супа. Как давно она не ела обычной людской еды и как сильно, оказывается, по ней скучала; Гермиона стала жадно кушать, прикрыв от удовольствия глаза: стряпня Молли, как всегда, была удивительно вкусной. — Я хотел у тебя кое-что спросить… — неловко начал Рон, присев на стул рядом с кроватью. — Насчет нашей дружбы и Гарри Поттера. — Спрашивай, — отозвалась Гермиона с набитым ртом, вскинув на него быстрый взгляд. Похоже, Рон, в каком мире ни окажется, всегда будет таким же по-детски скромным и нерешительным. Он еще недолго поразмышлял над тем, с какого вопроса ему следовало начать разговор, пока Гермиона успела доесть суп и приступила к поеданию сладкого — тающего во рту, мягкого печенья. — Как же вкусно, — блаженно проговорила она, снова взглянув на Рона, — спасибо. На его лице заиграла радушная улыбка, и он смущенно опустил глаза. — Да мне не за что, это мама все приготовила. Они еще некоторое время посидели в относительной тишине, в которой слышался разве что хруст печенья, а затем Гермиона, покончив с едой, отодвинула поднос в сторону, облокотилась о стену и наконец сказала: — Так что ты хотел спросить? Рон закивал головой, словно только и ждал этого сигнала. Почему-то рассматривая свои потертые кроссовки, он начал: — А мы и вправду искали крестражи и уничтожили их? Кажется, один только вопрос вгонял Рона в краску, и ему было в крайней степени неудобно спрашивать такие вещи. Гермиона улыбнулась, смотря на то, как краснеет и тушуется Рон, который даже не знал, как храбро и мужественно защищал он весь магический мир. — Да, Рон. Мы вправду их искали и вправду их уничтожили. Я тебе больше скажу, один из них, медальон Слизерина, уничтожил именно ты. Рон расцвел. Его лицо просияло, заиграла широкая улыбка, и он заерзал на месте, с воодушевлением и гордостью за себя посмотрев на Гермиону. Эти слова отзывались в нем, и было видно, как Рону приятно было слышать, что в том мире он внес такую большую лепту в попытке уничтожить темного мага. — А как мы это делали? Я имею ввиду, как мы одни смогли уничтожить крестражи? — Мы не сделали это сами. Один крестраж был уничтожен Гарри, один — профессором Дамблдором, один — мной, — смущенно добавила она, рассматривая россыпь веснушек на лице Рона, — один с помощью Адского огня, один — тобой, а еще один — самим Волан-де-Мортом. Мы бы не сделали этого сами. Мы долго их искали, находясь в бегах, и следовали некоторым указаниям, например, подсказкам из книг. Рон понимающе кивнул головой. Он с минуту осматривал колдографию с Джинни и братьями, о чем-то думая, а затем поинтересовался: — А как мы с вами познакомились? Как начали дружить? Гермиона с горечью смотрела Рону в глаза, вспоминая все то, что связывало их еще два дня назад, до ее путешествия. Сейчас же они сидели в этой комнате, как незнакомые друг другу люди, и это доставляло Гермионе слишком много боли. — Мы познакомились в поезде перед первым курсом. Я починила Гарри очки и сказала, что у тебя грязь возле носа, — усмехнувшись, объяснила она. Рон, точно так же, как и в поезде, поднес руку к лицу и потер в районе носа, будто у него и сейчас могло быть там пятно. Затем он ушел. Сказал, что надо помочь матери по дому. А Гермиона осталась сидеть, продолжая наблюдать за непогодой на улице. Теперь она была в руках семьи Уизли и перед ними стоял нелегкий выбор: выбросить Гермиону на улицу, узнав и поверив в ее историю, или помочь, рискуя жизнью целой семьи.