Maya

— Данковский, а умирать кому прикажете? — нетерпеливо фыркнула Мария. — Или вы хотите, чтобы я спустилась и сама выбрала несчастного? Что вы о себе думаете? — Я знаю, что вы много раз думали обо мне плохо, — вздохнул Данковский. — Вы испытываете такую власть надо мной, что даже не удостаиваете меня ответом. Мне трудно представить, как вы можете испытывать ко мне какие-то чувства. Я просто ваш покорный слуга. Его полупоклон был настолько лёгким и мимолётным, что на момент она не разобрала в темноте цвет его глаз. Их нечеловеческий блеск оказалось единственной вещью, которая явно выделялась на фоне его коричневатого фрака; и если говорить до конца, то это было единственным, в чём его вкус был отменным. Она даже не могла определить, мужского ли это костюма или монашеского облачения. Она знала только, что этот цвет совсем не подходил его темным, с еле заметным красноватым отливом глазам. Весь его вид говорил о том, что он равнодушен к окружающим. Даже интонации его голоса были такими, словно в другой ситуации он стал бы с нею пить кофе. И все это – не высказывая, а как бы давая ей понять – было тем самым, чего она хотела. — И чем вы занимаетесь на этой службе? — подозрительно спросила Мария. — Обслуживаю саркофаг, — мрачно ответил Данковский. — Насколько я понимаю, саркофаг был принесен с собой, — сказала Мария. — И как же вы его обслуживаете? В это время стены зала осветились, и Мария увидела висящий в воздухе саркофаг. Со всех сторон из темноты выступали колонны, украшенные причудливыми фигурами. Под потолком клубилась какая-то мглистая дымка, но и из-за окна она не казалась такой мрачной, как раньше. Мария подошла к краю сцены и стала вглядываться в открывающийся с нее вид. Стекла были завешены тяжелыми пурпурными шторами. На возвышении лежал большой бугристый деревянный саркофаг, покрытый расшитым золотом покрывалом. Несколько факелов горело на его стенах, создавая вокруг саркофага тревожную полутьму. Все вокруг казалось мрачным и угнетающим, даже перила сцены, поднимающиеся с пола на высоту человеческого роста. — Думаете, вы первая? — спросил Данковский. — Да я, честно сказать, уже и не помню. Наверно, саркофаг сперва поместили в этот зал, а потом я его куда-нибудь перенес. Но это был действительно саркофаг. Вот он, можете посмотреть. В саркофаге действительно лежала женщина, прикрытая белым платьем, совершенно нагая. Обтянутый золотой костью затылок, серебряные волосы и глаза — большие и влажные, словно высеченные из драгоценных камней. Да еще полураскрытые губы. Мария вздохнула. — Не верится, — сказала она. — Прямо ощущение, что видишь какой-то древний сон. А вы в курсе, что это просто сон? — Конечно, — сказал Данковский. — Я же его сам и создал. А потом показал вам, так сказать, для оживления. Дело в том, что это был просто идеальный, но совершенно мертвый объект. Я знал, что если у вас есть вопрос, на который не может ответить мертвый объект, то надо его оживить. Это должно было быть сделано со мной самим. И получилось. Теперь, как вы видите, мой призрак как бы жив, но лишь как переходная ступень от первого сна к следующему, полностью сохраненному в памяти. И он понимает, что имеет дело с самым первым прообразом. Поэтому он желает стать таким же живым, как все, кого я знал и любил. Вот, смотрите… — Данковский поднял тонкую сухую руку. Мария посмотрела на нее и ничего не увидела. — Ничего не видите? — спросил он. — Зря. У меня должна быть рука. Расстояние между шагом в бездну и шагом назад очень велико, но каждый человек, как бы сильно он ни желал убежать от себя, всегда вспоминает о той мысли, с которой он вышел на этот путь. Не позволив ему уйти, память продолжала жить идеей собственного чуда — самопровозглашенного, нелепого и крайне уродливого. Оно находило покой в удалённых уголках разума, где оставалось навечно, обреченное на одиночество. — Вы мне не верите? — переспросил голос. — Жаль. Щелчки прожекторов сменялись причудливыми сменами декораций. Сначала это была непроглядная чернота с яркими пунктирными нитями узоров, которые возникали прямо в воздухе, а потом все вокруг стало менять цвета. Зал наполнился морскими цветами и разноцветными пятнами — волнами, молниями и радугами. Это продолжалось долго. Потом эти разноцветные краски стали тускнеть, бледнеть, пока не исчезли совсем. *** Город погрузился в утренний туман, и остались только деревянные дома да обросшие травой пыльные площади. В этом городе можно было жить, но он был похож на немую фотографию. Видимый изнутри, он был полупрозрачным, словно сквозь стекло на него падала узкая полоска тени. Продолговатые линии мостовых, неуклюжие вымощенные квадраты дорог, свисающие ветки редких деревьев. Всё это — просто декорации. Реально же нечто совсем другое. Об этом знает только безымянный хозяин этого мира. Он знает каждую мелочь, в том числе и такие детали, которые люди не замечают. Но если обратить на них внимание, многое изменится. Безликий одел этих персонажей в человеческую плоть и наделил их душами, более того, он вдохнул в их тела то, чего сам в них никогда не находил. — Наше ощущение времени отличается. За одну минуту, пока мы пытаемся проникнуться пониманием деталей и всей экспозиции, проходят те же шестьдесят секунд, в течении которых частица за частицей мы вдыхаем каждый слой краски. Это будоражит воображение и создаёт химеры фантазий, которые далеки от реальности, которую мы видим перед собой. — И вы думаете, что подобная грубая манера живописи достойна моей красоты? — её звонкий смех сочетался с лучинами солнца, ароматом чая из горькой полыни и лёгким запахом лаванды. — Допустим, — на момент её тон стал серьёзным, и она сделала аккуратный глоток из чашки. — Но что насчёт этой картины? — Мне бы хотелось, чтобы он выглядел совсем чуждым. Чтобы невозможно было бы найти ни одной детали, которая могла бы совпасть. Что это за человек, думает художник, который изо дня в день сидит перед этюдником и подолгу смотрит на одну и ту же краску? Такое безнадежное одиночество, непонятное ни для кого. Фигура, смотрящая с картины, была одета в длинный фрак. Весь он был словно подвешен в воздухе, а длинные рукава изображали массивные шторы, которые скрывали за собой очертания ночного неба, которое раскалывалась от давления скрываемого за ним солнца. Над головой фигуры висел большой символ планеты Меркурий — знак власти, пришедший из тьмы веков. Внизу под его ногами горели изумруды ламп, отражаясь в прозрачных стеклянных сосудах, и среди них горели рубины, ясно видимые на черном бархате пола. Иногда с потолка спускался маятник, с которого свешивалась золотая лента. Казалось, еще немного, и он упадет прямо в этот мир, и все в ужасе увидят миг своего забвения. Молчание. — Это совсем не похоже, что я видела год назад, — сказала она наконец, — но, как бы то ни было, это произошло, — и засмеялась тихим и мелодичным смехом. — Поистине, — добавила она тихо, — я не могу выразить, до какой степени это меня радует. Легкий порыв ветра, пронесшийся сквозь растущую паутину прошлого, бросил в нее несколько зеленых искр, которые угасли, оставив крохотные огоньки тепла. Ветер принес запах сырой зелени и мокрой коры. В темноте, за тяжелыми пыльными ветвями, что-то шевельнулось. Звякнуло стекло. Так они встретились впервые. Впервые осознали друг друга и обменялись десятком слов, которые со временем превратились в одно и то же — ведь одно не может существовать без другого.