Ты даже не представляешь насколько

Ойкава стоял на перекрестке, потихоньку вырывая из своей головы клочки волос. Он надеялся, что с ними уйдут и воспоминания о столь болезненном периоде в его жизни. Юноша до жути боялся вернуться в те моменты, ощутить все то, что было тогда и снова вкусить плоды своей, — как он считал, — никчёмности. Он до жути страшился снов. Сновидения показывали всё, что томилось внутри под табличкой: "запрещено" и являли молодому человеку его подсознательные желания, страхи и раны во всей красе, будто плевком в лицо. Днём спасает шум от идей покончить с этими бессмысленными, какими их видел парень, усилиями стать лучше; а ночью тишина становилась настолько громкой, что мысли кричали ей в унисон, думая, что так и надо. "Недостаточно, — повторял про себя Тоору, — моих страданий недостаточно, чтоб отплатить за всё, что у меня было". Новый год настал. И настал он, наступая на юношу всей пятерней, безжалостно, будто желая показать ему, что дома будет безопаснее. Там его никто не тронет. Ойкава хотел бы направиться в сторону дома и прекратить это самобичевание, но оно практически стало неотъемлемой частью будней Тоору. Он делал что-то, убеждал себя в первую очередь в том, что этого недостаточно, делал ещё больше, затем убеждал себя в том, что и этого недостаточно — по кругу. На каждое испытание юноша находил повод усомниться в своей идеальности. Период расставания, — период, о котором сейчас он думал, стоя на перекрестке под дождем, — дался ему сложнее всего. Он думал, что всё дело в том, что ему стоит немного похудеть и выучить побольше тем для разговоров, стать интересным. Ойкава огляделся на пустые поля за пределами города. Их покрывали снега. Он вышел чуть позже Тобио на улице, чтобы не застать его на пороге дома со слезами на глазах. Не сейчас и не здесь. Пройдя метров пятьсот, ойкава очутился на перекрестке. Дороги, что открылись взору парня были не очень живописными: прямо — бескрайние поля; налево — в сторону города, домой; направо — в сторону каких-то других зданий; назад — в объятия страхов за новогодним столом. Тоору резко осенило, что ему надо домой. Он набрал номер такси, назвав адрес дачи Шое, и в ожидании стоял теперь на этом перепутье. "Ощущение, будто я должен развернуться и пойти в совершенно другую сторону". — думал про себя он. Но вот блеснули огоньки где-то возле старых зданий. Они занимали всё внимание юноши, пока тот дожидался транспорта. — Кава! Постой! Тобио выбежал из дома. Он пробирался сквозь снег к какой-то всеми забытой скамье. Ее подсвечивал фонарь, моргая каждые секунд пятнадцать. Какие-то дети играли со своими родителями в снежки у себя во дворе — это всё не скрылось от уставших глаз Кагеямы. Они были красными и холодными. Дыхание рисовало облака на поверхности земного шара возле юноши. Эти облака были маленькими и многочисленными — он задыхался. Вслед за ним никто не выбежал, решили оставить в покое, ведь: "с этим юношей только так. Он отталкивает всех и вся, поэтому дайте ему побыть наедине со своими мыслями" — заключил Ива-чан. Сидя на скамейке, он увидел Тоору, стоявшего на дороге. Тот дрожал от холода или же просто его тело не справлялось со всем, что смог пережить его хозяин. Он вспомнил слова Ивы-чана о том, что сейчас Ойкаве не очень-то и хорошо. Можно сказать, в Тобио заговорила совесть, и он не захотел оставлять вот так просто юношу одного. — Кава! Постой! Сейчас же Тобио стоял на пороге в дом Хинаты с пакетом привычных для обоих юношей специй. Опять готовить имбирное печенье? Определенно, да.       Сейчас Кагеяма не пытался сдержать эмоции, что на выходе зажигались вместе с его улыбкой, освещая комнату и мрак в его душе. Хинате чужой свет не нужен, он своим может кому угодно указать дорогу сквозь темный лес. Они нашли друг друга — тот, чье пламя тухнет день ото дня вместе с прахом отца и в душе юноши уже нельзя было отличить: тень это или всё вместе; и тот, чье сердце заменяло солнце. Кагеяма полюбил это ощущение наполненности, этот прилив эмоций, что всё это время были под запретом и догорали в крематории его подсознания. Хината же просто жаждал с кем-то поделиться своим огнем. Они правда нашли друг друга. Обычно в такие моменты происходят вещи, которые выбивают из этого состояния, вроде как, равновесия и душевного покоя. На телефон Шое пришло сообщение: "Я приехал. Ты не забыл обо мне?" На улице потихоньку темнело. Снег падал и падал, отбрасывая свет от включенных ламп в квартирах. Кусок льда тоже хотел отдавать тепло и свет? У него получалось лишь его отражать. Как бы он ни старался, но жизнь в тени других более прекрасных природных явлений была заготовлена специально для него. Также иногда и случается с людьми, но зачастую этот путь они избирают себе сами. Тропинка была еле освещена, но Хината помнил ее "от" и "до". Кенма стоял возле фонаря, что напомнил ему об его фонаре, стоявшем возле дома. — Привет. — сказал Кенма, обращаясь больше к снегу, нежели к Шое. — Не замёрз, пока шёл? — Я люблю тебя. — наконец решился Козуме. Он почувствовал, как груз, который казался слишком тяжёлым для него самого, развивался о хрупкие снежинки и иллюзию недосказанности. Хината стоял на месте. Снег больше не скрипел у него под ногами, единственный звук, беспокоящий эту ночную тишину — дыхание и биение сердец юношей. Правда, сердце одного из них билось чуть быстрее другого. Оно обгоняло его, зовя за собой. Если бы можно было бы это представить, то это выглядело бы так, будто сердце Козуме тянет за собой Шое. Тянет и рвет капилляры, что использовались, очевидно, вместо рук. Но утянуть за собой того, кто не хочет делить с тобой этот путь, — невозможно. Также насильно нельзя заставить людей любить, смотреть сквозь толпу всех "других, чужих" в поисках того самого — всё это — этап, до которого Шое ещё не дошел. — Прости, но я тебя не люблю.