Ты даже не представляешь насколько

— Прости, но я тебя не люблю. — звучало как-то непривычно тихо для столь громкого юноши. Наверное, Шое не хотел обидеть своего.друга? этой фразой. — А как ты это понял? Кенма развернулся и направился снова к станции. Хината хотел было сделать шаг к Козуме, догнать его, как тот мотнул головой и сказал: — Не надо за мной ходить. Я сам напишу тебе. Фонарь замигал и Кенма растворился в темноте. Его образ был будто стёрт с этой протоптанной кем-то дорогой и лишь звуки шагов напоминали Шое о том, что здесь только что кто-то был. Кто-то. Этот кто-то неспешно возвращался домой, ведь дома его ждал отец с кучей новостей с работы. А ждал ли? Да, кому-то же нужно быть излить и так больную душу. «Лучше бы били, а не искали б в ребенке поддержки». — написал он как-то на обратной стороне семейной фотографии и оставил на кухонном столе, уходя в школу. Козуме тогда только исполнилось 15 и он бунтовал, как говорили его родители. Правда, парочка кулаков после этого письма усмирили юношу и тот с концами ушел в мир компьютерных игр. Мать была только рада — наконец-то можно снова тратить время на себя; отец же не обращал на тихого сына, — чему он был рад несказанно, — никакого внимания. За хорошие оценки Козуме хвалили со словами, что так и должно быть, что в этом нет ничего удивительного, мол, так и надо. Лишь в играх он смог найти нужные ему похвалу, одобрение, признание; когда тот поднимался на новый уровень. За плохие оценки ребенка игнорировали или даже били после того письма на обратной стороне семейной фотографии. Однажды, придя со школы домой, Кенма услышал крики отца на мать. — Ты его распустила! Хочешь, чтобы он остался на второй год? Закончил школу со справкой? Затем те же слова отец спросил у сына, но тот лишь стонал и хрипел от новых и новых ударов. Женщина стояла рядом и наблюдала за этим всем взглядом, будто устремленным сквозь всё то, что происходило в прихожей. Кровь не казалась чем-то грязным и отвратительным при ее гемофобии. Для нее это выглядело иначе: просто пятна, точки, узор на полу. Сын не задыхался, а смеялся, задыхаясь. Отец щекотал Козуме, а взгляд его был сердитым лишь потому, что над этим не смеётся его жена. Женщина уставилась в одну точку позади Кенмы и хихикнула. Затем ее колени подкосились и она рухнула на пол, закатившись громким смехом. Из глаз текли слезы, а сама она все бормотала: «Какая смешная шутка!» Больше об этой ситуации не вспоминали. Отец не трогал сына, игнорируя напрочь его существование, а женщина, как она сама говорила, «тратила время на пока ещё имеющуюся молодость». А Козуме тратил свое вечернее и ночное время на прогулки по городу. Он шел по незнакомым дорогам и прислушивался к шуму домов. Зачастую там звучали крики, иногда даже что-то билось, возможно, посуда или стекло, но какая разница? Сейчас же Кенма пошел подальше от станции, полюбоваться ночным городом. Свет в домах преимущественно не горел, но там, где он был, было мертвенно тихо. — Извините, а как пройти к ближайшему магазину? — голос незнакомого человека вывел Козуме из раздумий. — Что, простите? — Как пройти к ближайшему магазину? — Я сам не знаю. — Вы тоже потерялись? — Да я особо и не находился. — Давайте друг другу поможем тогда? — Почему бы и нет? Я — Козуме Кенма. — Тадаши Ямагучи, приятно познакомиться. У вас знакомое лицо, мы где-то встречались? — Не думаю. — пробубнил Кенма, не утруждая особо себя воспоминаниями. Ему не хотелось сейчас пытаться найти нужный фрагмент в своей памяти о том, где же он видел этого юношу. Прогуливаясь вдоль домов, молодые люди молчали. Оба были заняты своими мыслями. Обоим отказали в чувствах сегодня и оба потерялись. Может быть они и сошлись на этой дороге из-за того, что были так похожи друг с другом в этот вечер. Сегодня к Кею приехал дедушка впервые за очень долгое время. Тот был пьян и зол. Морщин стал ещё больше, а волосы превратились просто в белые нитки и сливались со снегом, выглядя в темноте пустой лысиной. Мужчина пах старостью, мылом, но сильнее всего алкоголем. Он быстро дышал ртом, будто только что пробежал марафон, хотя для его почтенного возраста пройти расстояние от станции до дома Кеев — подвиг. Дедушка просто узнал, что его сын стал чем-то бо́льшим в мире волейбола, нежели его старший брат, по рассказам матери. Цукишима в это время лежал у себя на кровати, рассказывая Тадаши о своей теории. Ямагучи лежал на полу, раскинув ноги и руки в разные стороны — звездой. Кей уставился в потолок, где было какое-то маленькое пятнышко, что очень часто привлекало внимание парня и раздражало — ах, сколько же раз он пытался убрать этот «след» оттуда — все тщетно. Смирился? Вполне. Оставил попытки что-то изменить, что как раз в духе юноши, как говорила его мать. — Думаю, в один день я утону в своей идее о том, что люди грязны и стоят внимания лишь из-за того ресурса, который всем нам так нужен — социум. Как грязно пользоваться друг другом лишь из-за того, что это твоя потребность, жизненная необходимость, без которой ты сойдешь с ума. Это лишает свободы, о которой все так мечтают. Кто бы что ни говорил, а она присутствует лишь в выборе тех самых марионеток этой потребности. Также есть выбор в затратах времени: новых людей заводить куда дольше, чем уже питаться, казалось бы, насущными проблемами друг друга — здесь пропускаешь эту «важную» ступень знакомства, когда тебе кидают кучу информации в голову, надеясь, что она дойдет до сердца и останется там же, растекаясь по главным отделам памяти. Как жаль, что этот расходный материал, как социум, слишком большого о себе мнения, что и делает эту отрасль жизни скучной. Все любят себя, что бы ни говорили, никогда не упустят шанса поговорить о себе, предаваясь тому сладкому чувству эгоизма, что передается нам с идеологией «я — личность». А как же социальная идентичность? Ведь нет непохожих совершенно людей. Да и сфер, в которых развиваться можно было бы, тоже мало, поэтому круг интересов делает свое дело, оставляя между собой «одинаковых». А что насчёт воспитания? Оно копится из советов людей, фильмов или книг, затем уже — личный опыт, который, к слову, тоже схож, ибо СМИ и тесные связи друг с другом постарались развить идентичность среди людей ещё больше. Какое счастье! Значит, можно тратить меньше времени при поиске людей для своего эгоизма, который хочет выбраться наружу очередным высказыванием: «а я… А у меня…» — можно найти того, кто будет сочетать в себе всего помаленьку и удержать его. Но в этом могут помочь и вещи извне: столкновение с новым знакомством, которое не факт, что принесет ожидаемого результата; потраченное на этот индивид время и проч. и проч. А если говорить о пороках? У кого их нет? Не зря же придумали смертные грехи. люди грязны и не стоят затрат этого драгоценного времени. А драгоценно ли время, если тратить его на всякую дрянь? Сомневаюсь. Кто-то саморазвивается — молодец, но не ради ли признания его усилий? Это на самом деле интересно — неужели человек осознано пойдет на свою картинную выставку, чтоб насладиться лишь тем, какие красивые верёвочки подобрали для его холста, что, по-моему, будет являться удовлетворением чужой потребности в одобрении его трудов. Художник захочет узнать оценку его работы. Это неоспоримо. — Цукишима привстал на локтях, посмотрел на Ямагучи, очевидно, ища у него в глазах понимания, и продолжил, — Либо некоторые правда развиваются для себя, чтоб самим впоследствии гордиться собой, выделяясь среди этой серой массы «не таких», либо это просто скрытая просьба о помощи — нехватка того самого ресурса. Значит, всем не управляют деньги, а этот самый социум, которого можно лишиться, не купив какую-то вещицу «тому самому человеку» или просто при развязке войны. Деньги управляют социумом, а он, в свою очередь, управляет деньгами. А если брать не только деньги? Человек, состоя в нём, управляет чем-то/кем-то с помощью этого самого ресурса, правда, также управляют и им самим. Парадокс всемогущего: человек управляет сам собой, считая себя всесильным. А если всесильным управляют, значит, он слаб. В этом нет ничего утешительного, я лишь подтвердила свой тезис: люди грязны и стоят внимания лишь из-за того ресурса, который всем нам так нужен — социум. — Тебе он тоже нужен? — Я же человек. — А что грязного в том, чтобы нуждаться друг в друге? — Ты просто глуп. — Да? — Ты даже не представляешь насколько.

***

— Кава! Постой! Машина приехала дальше, оказалось, это было далеко не такси, которое обещали Тоору. Ойкава отменил заказ и, отвернувшись от полей, прошел к Тобио. Снег хрустел и не давал особо заострять свое внимание на собственных мыслях. — Я хотел тебе вернуть кольцо. — Какое? — Ты дарил на годовщину, помнишь? — Нет. Совершенно не помню. — и правда, Ойкава настолько привык думать лишь о том, как бы ему себя усовершенствовать, что напрочь забыл о таких маленьких радостях в отношениях с Кагеямой. Тобио протянул кулак юноше, раскрыл его, и взору Тоору представилось колечко. — Ты его носил все это время? — Забери. Это точка в наших. — он проглотил слюну, выдохнул, вдохнул снова и почти шепотом произнес, — отношениях. — Ты что, стыдишься их? — Тебя. Ты ведёшь себя как размазня: ноешь, что такой никчемный, голодаешь и не спишь совсем. На жалость давишь? — Заткнись и выкинь кольцо. — Не возьмёшь обратно? — Иди к черту. — ударив по ладони Тобио, Ойкава нахмурил брови и пошел в сторону дома. Подарок полетел в снег и растворился в нём.