Ты даже не представляешь насколько

Я не скрываю боль души. Ее подделав, всех смешить Довольно просто, милый друг. Слепцы вокруг! Слепцы вокруг! Л.Б.

Утро Кенмы началось в теплой кровати в непривычно светлой комнате. В воздухе пахло выпечкой и цветами. Непривычно сладко и непривычно приторно. У него же дома стоял запах свежего воздуха из-за вечного открытого окна, маминых духов, отцовских сигарет и кошачьей шерсти. Юноша перевернулся на бок, лицом к двери, и встретился взглядом со входящим в комнату Ямагучи. — А я шёл тебя будить. Доброе утро! Хотя уже час дня… Мама обещала тебя подбросить до станции, — он прошел в комнату, взглянул на часы и добавил, — через час освободится. — Да я и сам дойти могу. — Ты же не живёшь здесь. — Навигатор есть. — Но нам не сложно. — Я сам! — он скинул с себя одеяло, спрыгнул с кровати, захватил толстовку с дивана и вышел вон. Дверь из спальни находилась напротив входной, чему Козуме был несказанно рад. Он выбежал из дома, прихватив на пути куртку и портфель с вещами, бросил Ямагучи: «Пока». На столе остывал завтрак, который Тадаши старательно готовил. Он остановился возле стола, окинул взглядом тарелки и стукнул кулаком слегка рядом с одной из них. Всё вздрогнуло и загремело на миг. — Вот черт. Кенма быстро шагал и пинал маленькие сугробы. Он набирал давно выученный номер наизусть и слушал гудки. Их количество и продолжительность раздражали. — Кенма! Привет! Как ты? — Привет. Не хочешь встретиться? — Да, конечно! А где? — Я дома у Ямагучи. Найди меня, пожалуйста, и забери отсюда. — Вы подружились? — Давай потом поговорим. — Хорошо, до встречи, Козуме! Кенма остановился и увидел в шагах двадцати от себя мать Тадаши, что копошилась в снегу. Она делала снеговика. Ему не хотелось вмешиваться, поэтому, развернувшись, хотел было пройти к дому незамеченным, как его окликнули. — Доброе утро! Кенма снова повернулся и зашагал к женщине. Он с трудом пробирался сквозь сугробы. В этом году беспощадно снежная зима. Мать построила крепость и семью из снеговиков. «А моя мама все время по барам шляется. Есть и такие добрые, оказывается…» — подумал юноша. — Ты позавтракал? Тадаши всё утро возился. И я ему немного помогала. — Мы же только вчера познакомились с ним. Зачем эта вся забота? Не понимаю. — А как же? По-другому нельзя. — Ну разве что из собственной выгоды. — Нет! — она встряхнула руки, повернула голову к юноше и по-доброму нахмурила брови, — Любовь, молодой человек, сделала из обезьяны человека. — Труд. А затем люди не захотели сильно напрягаться и стали увлекаться психологией, чтобы с помощью манипуляций заставить кого-то работать вместо себя. Опять же, выгода. — Кто у тебя родители? — Проститутка и чей-то личный водитель. — А я флорист, как и мой муж, — она встала с колен, закончив, очевидно, свое творение, оглядела его, одобрительное кивнула, затем взяла юношу под руку и повела в дом, — у тебя неправильно расставлены ценности в жизни. Психологию начали изучать, чтобы лучше себя понимать. Ты понимаешь, что с таким мышлением нельзя ни с кем отношения строить? — Зачем же сразу отношения? — Ах ты влюблен, раз сразу об этом подумал?! — она тепло улыбнулась, открыв ему дверь, чтоб тот уже зашёл, — кто он? — Он? — У тебя на куртке значок. сам не помнишь? Мой сын гей, и я рада, что он мне об этом рассказал! Кенма остановился посреди комнаты. На его лице были разные эмоции: удивление, радость, страх… — всё это (и даже больше) он ощущал сейчас. «Как так? И родители не против? И он в открытую им об этом сказал? Никто не бьёт? Не ругает? Не смотрит с отвращением? Его.принимают?» Юноша остолбенел и побледнел. Он вспомнил слова отца, когда тот сказал, что девушки его не особо интересуют. — Тебе член на что? Сперма на что? На что это всё? Чтобы делать детей! Больше незачем. Вагина у баб для этого же. Если не вставишь какой-нибудь бабе до двадцати, то домой не приходи, если не хочешь без члена своего уйти. Пидорас. Мать же после того, как выслушала отца, подошла к своему сыну, посмотрела так, будто он ей впрямь стал отвратителен. Она плюнула ему в лицо и дала пощечину так сильно, что из носа юноши пошла кровь. — Приведешь домой парня — свалишь к чертовой матери! С тех пор Кенма не делился с родителями подробностями своей личной жизни, которой, впрочем, не было. Иногда его сообщения просматривали, из-за чего тот особо не хотел ни с кем общаться, кроме Куроо, которого родители Козуме любили. Друг знал об ориентации Кенмы и искренне сочувствовал ему, всячески поддерживая. А у Ямагучи поддержкой являлась вся семья. Завидно? Ещё бы. Обидно? Ещё как! — Тебя никто не бил? — сорвалось с языка, а в горле что-то зацарапало, из-за чего голос дрогнул на полднем слоге. Глаза наполнились слезами, но юноша отвернулся, вытирая их рукавом. — п-п-простите. — Тебя били? Солнышко! Какой кошмар! — женщина приобняла Кенму за дрожащие плечи, взглянув на сына, что сидел за столом в недоумении. В доме повисла тишина. Такая неуютная и холодная. Всем было неловко и жутко. Женщина не понимала, как можно бить свое дитя. Она в ужасе металась от одной мысли к другой: казалось бы, совершенно ещё чужой человек, но его уже очень сильно хотелось защитить. В дверь постучались. Ямагучи встал с нагретого места и прошёл к ней, открывая. На пороге стоял Шое, весь запыхавшийся, с красными щеками, растрёпанный и мокрый. — Я за Козуме! Привет! Могу зайти? Тадаши секунды две всматривался в юношу, не понимая, что он тут делает. Он ещё не до конца отошёл от услышанного от Козуме, поэтому мало что понимал. — А? Да, да, конечно, проходи. Мам, у нас ещё гости! Кенма повернулся к двери, когда услышал голос Хинаты. Женщина убрала руки с плеч юноши и повернулась вместе с ним навстречу холоду с улицы. У Кенмы закололо в области подушечек пальцев, и сердце за миг сделало в два раза больше ударов, чем должно было. Его глаза были такими же красными, как щеки Шое после мороза. Всё та же улыбка украшала веснушчатое лицо и, честное слово, могла заменить для Кенмы плед, костёр, теплые объятия в этот зимний день. — Всё хорошо? Хината был напуган, увидев Козуме таким. Он подбежал к нему, обнимая. Снег с шапки упал на на грудь к юноше. Блондин свободной рукой стряхнул оставшиеся снежинки с головного убора и улыбнулся. — Теперь да.