Ты даже не представляешь насколько

Шум не заткнет твое одиночество, Свет не запрячет нигде темноты. Сурово иль нет будет это пророчество.., Но в том нет ни нашей, ни чьей-то вины. Л.Б.

Ойкава шёл домой к Хаджиме. Ему хотелось обсудить всё произошедшее с другом, спросить совета что-ли. Солнце светило, приветливо переливаясь в снежных холмиках, что так старательно убирали дворники. Когда-то и Тоору работал им. Ужасное время было: пенсию урезали, собачий холод, отопление не работает, электричество включается, есть нечего,. — зато тогда у юноши был Тобио. Тот всячески его поддерживал, делился деньгами, звал обедать у себя, приходил на подработку к нему, помогал. Да, их отношения внешне выглядели так, будто были пропитаны насквозь любовью и заботой. Внешне. Говорят: «Не выноси сор из дома», —, а молодые люди это и делали. Они истязали друг друга, что в постели физически, что на обычных встречах морально. Им это нравилось. Ревность всегда была их апогеем этих издевательств. Доходило даже до измен лишь ради того, чтобы увидеть в глазах оппонента ярость, разочарование, отвращение, обиду и боль. Они ревновали и вымещали все свои чувства на теле любимого. А любимого ли? Сложно сказать. Тоору часто называл так Тобио, но в ответ получил невнятное: «Ты мне тоже не особо противен». — лишь раз. Оба гордые и привыкли скрывать весь свой внутренний мир за напускной уверенностью, сплетенной с сарказмом, оскорблениями и иногда агрессией в одну косу. Правда, никто не замечал, что за красивым фантиком спрятана такая гниль. Никто, кроме Сугавары и Хаджиме. Оба волновались за молодых людей, пускай, и по-своему, но как-то пытались помочь им, но после первых: «мы и сами справимся», «не нужна помощь», «не лезь не в свое дело» — всё вмешательство в их отношениях как-то потихоньку прекратилось. Они оба желали внимания и получали его друг от друга, вызывая эти эмоции своими выходками только лишь потому, что не умели по-другому. — Ты меня не любишь! — вечно кричал Тоору. — С чего ты взял? — Ты мне этого не говоришь. — И что? — Скажи! — Иди к черту. — Скажи! Скажи! Скажи! Кагеяма, сидевший в тот момент на кровати, резко встал, скидывая с себя все книги, что лежали у него на коленях, на пол. Грохот прозвучал слишком непривычно и громко для недавней атмосферы тишины и некого даже спокойствия, царивших тогда в комнате. Он подбежал к Ойкаве, что стоял возле шкафа с вещами, ища себе что-то вроде пижамы — они решили провести ночь вместе. Тоору от грохота повернулся в сторону, где недавно сидел его возлюбленный, как увидел, что на него несётся неконтролируемое тело, полное гнева, с кулаками. Кагеяма ударил юношу по щеке, отчего тот пошатнулся и повалился на шкаф, тот а свою очередь зашатался и с него упало что-то — что именно, Ойкава не видел, его глаза тоже затуманились злостью. Или же обидой. Он моргнул и его взору представилась картина: Тобио сидит на коленях перед разбившейся урной и рукой водит по праху. А пальцы дрожали, юношу всего зазнобило, он начал трястись. Тоору даже оторопел, тупо уставившись на парня. — Эй, все хорошо? — прошептал Ойкава, подавшись вперёд, чтоб взять парня за руку, но тот ее отдернул, зацепившись за осколок, и порезался. — Ты меня слышишь вообще? Тобио! — П-проваливай! — крикнул Кагеяма, указывая больной рукой на дверь. Он чувствовал слишком много эмоций сейчас. Слишком много. Юноша начал быстрее дышать, его грудь то увеличивалась, то уменьшалась под влиянием вдохов и выдохов. Вскоре ему стало сложно дышать через нос, поэтому он открыл рот, постанывая от боли. Лёгкие горели, как и где-то под ребрами. Кагеяма обхватил себя руками, и его повело вниз — он бы встретился лицом с полом, если бы только его не перехватил Ойкава. Тобио цеплялся руками за края футболки Тоору, пододвигаясь ближе. Он был настолько беззащитным в тот момент. На полу все ещё лежали осколки урны, прах был также хаотично разместился на полу. Лишь сбивчивое дыхание Кагеямы прерывали эту мертвенную тишину. — Давай дышать вместе. — Ойкава отодвинул юношу от себя подальше, потормошив его за плечи, — ты меня слышишь? Эй! — Н-нет. — Тобио упёрся обеими руками в грудь Тоору, отталкивая, правда, в таком состоянии у него это плохо получалось. — Мне уйти? — Н-не. Не. — он сделал глубокий вдох и задержал дыхание, — уходи. Не уходи. — ещё чётче, — прошу. Кагеяма уткнулся носом в шею юноши и засопел. Он прикрыл глаза и обнял Ойкаву, покрепче, будто сейчас его существование зависит от того, как сильно он к нему прижимается, будто это была единственная нить, связывающая между миром грёз и реальным. — Я не уйду от тебя никогда. Только вот, вопрос в том, останешься ли ты со мной. — прошептал он куда-то в макушку возлюбленного, засыпая вместе с ним. Много времени прошло с того момента. Много обещаний юноши давали друг другу. Их отношения стали теплее, искреннее что-ли. Они всё реже и реже выводили друг друга на эмоции. Кагеяма боялся снова показаться слабым, а Тоору в свою очередь боялся его увидеть снова таким. «Я же сказал, что поем. Я поел». — писал парню Ойкава, склонившись над унитазом. «Я же обещал лечь спать пораньше. Вот и встал раньше». — в ответ писал Кагеяма в пять утра, только собираясь лечь. Оба знали, что лгут. Оба не желали в это лезть. Незачем. После инцидента в доме Тоору Тобио шёл по парку, где они когда-то гуляли вместе. Он шагал, не замечая никого и ничего. Плевать абсолютно. В один момент он с кем-то столкнулся и услышал, как этот кто-то выругался. — Да блять, под ноги нельзя смотреть? Баран. — на снегу лежал Кей без очков; они отлетели на несколько сантиметров от головы юноши. — Цукишима? — Баран ещё и разговаривает. Надо же, эволюция. — Тебе очки сломать или лицо? — Кагеяма? Добрый день. — Кей руками нащупал оправу, надел на себя, проморгался, и скорчил физиономию ещё больше, чем было до этого. — Тоже плохой день? — Да, тебя ведь встретил. — Кофе? — Давай.

***

— Хаджиме! Я его прогнал, представь себе! Он приходил, но я его прогнал! — Ты его снова впустил? — Но потом я его выгнал! — Но ты же его и впустил. — Ива-чан растекся на полу с бутылкой чего-то в руках. Она была пуста. Глаза смотрели куда-то сквозь стену и также были пусты. — Тебе сложно меня поддержать? — Я столько времени потратил на твоё восстановление после этих чёртовых отношений. — он порывался подняться, но лишь распластался ещё больше на кафеле. — Спасибо, черт возьми! — Тоору, который мялся на пороге, вышел тут же, захлопывая дверь за собой. — Да пошел ты. Боже. — Хаджиме кинул бутылку куда-то в стену, довольный звуком разбившегося стекла. — Красиво звучит. — Молодой человек поднялся с нагретого места, шатаясь, прошел в комнату отца. Там висела бейсбольная бита на крючках. Юноша подошёл к ней, дотрагиваясь лишь подушечками пальцев. Провел от одно конца до другого, наслаждаясь еле слышным скрипом. Выдохнув, он резко дёрнул вещь вниз, срывая за ней следом крючки, на которых та висела. Бита оказалась у юноши в руках. Ойкава спускался по лестнице, пиная перила и почтовые ящики. «Вот сука!» — шептал он и шёл дальше. Устав спускаться с восьмого этажа, он, остановившись на шестом, решил зайти в лифт. Хаджиме ударил битой по зеркалу в прихожей. Грохот понравился юноше. Наконец-то нет будет этой тишины, что требовали от него его родители. «Такие манерные. Аристократы хреновы». — говорил юноша про них. Он завел биту за голову, увидев свое отражение в осколках, ударил по ним — не понравилось. Отдышавшись, Ива-чан побежал на кухню, пройдясь битой по чашкам и тарелкам. Звон ударил в голову, уши заболели. Мотнув головой, он увидел окна. Ему захотелось их разбить. Он открыл одно из них, садясь на подоконник. Хаджиме высматривал друга на улице, но, плюнув, заорал во все горло. — Ойкава-а-а! Вернись, чертов ублюдок! — юноша наклонился вперёд, держась лишь левой рукой за ручку окна. Он все ещё искал в толпе людей Тоору. — Ойкава-а-а! Не услышав ответа, молодой человек сел прямо на подоконнике, замахиваясь. Ударив по закрытому окну, он снова стал прислушиваться к звуку разбивающегося стекла, как вдруг понял, что в руку попал осколок. Кровь потекла по белому покрытию. Больно. Хаджиме не понимал своих ощущений — он сидел в своей крови и в разбитых стёклах, высовываясь в окно, подстраховывая себя лишь пострадавшей рукой, которой он держался за ручку от окна. Из подъезда вышел Тоору, когда услышал, как его кто-то глухо зовёт. Он осмотрелся по сторонам, никого не найдя, прошел дальше. Ива-чан увидел знакомую голову и подался вперёд, крича его имя. Кровь, скопившаяся на ладони, заставила юношу выпустить ручку — скользко. Он пытался ухватиться за нее снова, но не получилось. Секунда. Вторая. Третья. Они оказались рядом — мертвое тело с давно мертвой душой и живое тело, с уже оживающим духом. Грохот. Ойкава повернулся. Его глаза встретились сперва со стеклом (он не хотел идти взглядом дальше), кровью, битой и только что кричавшим на него Хаджиме. Тоору присел на снег — ноги с руками стали ватными, во рту пересохло, из-за чего тот не смог даже закричать. Он схватил телефон, ища букву «с» в контактах. Скорая помощь. Нужна. Сейчас же. Дойдя до нужной буквы, он нажал на первый попавшийся номер, ибо глаза его совсем ничего не видели. Не фокусировались. Гудок. Второй. Третий. — Алло? — Скорая? Восточная улица, дом 17. Здесь самоубийство. Попытка. Он жив, я знаю! Приезжайте быстрее! Сугавара выбежал из дома, набирая номер спасательных служб. «Вот черт» — шептал он, осознавая, что ещё три квартала.