Ты даже не представляешь насколько

Я принимаю покой и свободу. Лишь первое, вроде, вошло давно в моду. Скрывать иль скрываться с гримасою боли Давно научились на воле, в неволе. Л.Б.

Хаджиме ненавидел тишину. Дома всегда запрещалось громко разговаривать, ходить, смотреть что-то или слушать. В моменты, когда мать плакала, она запиралась у себя дома и, прикрывая рот рукой, глотала слезы. Юноша всегда знал об этом, ибо дверь женщины запиралась лишь тогда. Она была холодной, справедливой, трудолюбивой и любящей. В доме всегда были чистота и порядок без помощи горничных, нет, их в доме не было, хотя семья была довольно-таки богата. Мужчина был добродушным, пока не выпьет. Как только его губ касался алкоголь, отец вспоминал свое трудное детство в трущобах и сравнивал его с теперешним поколением, мол, ничего не добились сами, всё готовое у молодежи сейчас. Ива-чан переживал за родителей, предлагал им альтернативы решения их маленьких проблем, но на него смотрели свысока, говоря, что ещё не дорос лезть в дела взрослых. Так Хаджиме начал искать тех людей, которым бы он смог помочь. Повернулся Ойкава, который никак не мог его оттолкнуть. Во-первых, дно, с которого Тоору не мог выбраться в одиночку, давило на горло юноше; во-вторых, возрастом здесь Хаджиме не могли попрекнуть, поэтому все свои мечты помогать людям он воплотил в общении с Ойкавой. Правда, юноша после разрыва с Тобио перенял от него нелюбовь делиться всем, что происходит у него в душе. Ива-чан был вне себя от ярости — столько времени потрачено на восстановление друга, а теперь, когда осталось совсем чуть-чуть, всё стало хуже, чем с родителями. Те хотя бы рассказывали ему о том, что происходит у него в душе, а Ойкава глотал вместе с таблетками свои слезы и обиды; блевал желудочным соком, склонившись над унитазом, но все равно писал, что все в порядке. Это злило Хаджиме. Очень. Когда никого не было дома, он брал из хранилища отца пару бутылок и, распластавшись на полу, выпивал.

***

— Ойкава! Как вы? — прибежав на место, спросил Коуши. Он ужасно запыхался, от чего голос сел и пересохло во рту. — Я помочь пришел. — Он упал. Он не специально! Видите? — юноша сидел на снегу, поджимая под себя колени. Тоору обнимал мертвое тело, убеждая всех (и себя тоже) в том, что его друг жив. — Отпустите его, пожалуйста. Вам нужна помощь. — Ему нужна помощь, а не мне. Сейчас, скорая приедет, поможет. Они обязательно вылечат его! — Ойкава дрожал от холода, недомогания и страха за жизнь того, кому уже это не надо. Юноша покачивал у себя на руках, будто младенца, друга, поправляя ему волосы, что прилипали ко лбу. — Он мертв. — Нет. — твердо ответил Тоору. — Он мертв. — Да нет же. — голос юноши дрогнул, но он все равно старался звучать увереннее, будто сейчас от того, как он говорит об этом, и правда зависит жизнь Хаджиме. — Он мертв. — Неправда! — прикрикнув, ещё больше затрясся Ойкава. — Он не мог меня оставить. Не мог! — Простите, но тут уже ничем не помочь. — Заткнись! Молчи! Он жив! — ударяя ладонями по снегу, выкрикивал Тоору, а затем снова возвращался к волосам друга, поправляя. — Все будет хорошо, Ива-чан. Подожди ещё немного. Отдохни.

***

— Ты встречал Киеко и Ю? — начал было разговор Шое. — Да, вчера виделись. — Говорят, ей лучше стало. — Полтора месяца всего прошло. — С заботой Нишинои ещё через полтора месяца она восстановится. — Любовь делает невообразимые вещи. — Любовь? — Ну да. — Нет, это дружба. Желание помочь и защитить товарища. — Да ты всем помочь всегда хочешь. — Потому что так и надо. — Выдохнешься потом с этими акциями самопожертвования. — Нет. Помогать надо всем и всегда. — Хорошо. — Козуме остановился на полпути, — что для тебя любовь? — Не знаю. Никогда не испытывал. Ты же меня любишь? — будто между делом спросил Шое. — Причем здесь это? — Что ты чувствуешь? — Я не хочу говорить на эту тему. — Кенма быстро зашевелил ногами в сторону остановки, чтоб избежать неудобных расспросов на эту тему. — Стой! А вдруг и я тебя люблю, но не понимаю этого. И Кенма выдохнуть не смог холодный воздух, что вдохнул мгновение назад. Все внутри сжалось, а в груди потеплело. — Не умею говорить красивых слов, — Кенма повернулся к Шое, что стоял позади него, подошёл, взглянул в глаза и тепло улыбнулся. — но даже если ты меня и не любишь, то только не уходи от меня. — Поцелуй меня. — Что? — Кенма оторопел. Так и замер, моргая каждый полсекунды, чтоб понять, не привиделся ли ему рыжий парень среди этого белого царства. — Не хочешь? Кагеяму попрошу. — Я... мы.. — Козуме замолчал, увидев серьезность в глазах напротив. — Я пошутил. Мне просто было интересно узнать, что ты сделаешь, если я разрешу тебе любить себя. — Идём уже. Я домой хочу.