Ты даже не представляешь насколько

Дождь ждёт меня, он просто верит, Что снова обращусь к нему, А капли, обнимаясь с ветром, Забудут, что летят ко дну. Здесь счастье: и цветы, и тучи — Все рады видеть мыслей смак, Как жаль, что тот, кто снова мучит Держать себя не смог в руках. И в бурю мало кто танцует — С забором лучше здесь сидеть, Но скоро стены ветер сдует — И мнимому покою смерть. На лихорадку отвечая, В бреду какой-то человек, Сказал, что тоже век скучает. А году равнозначен век? За год улыбок, откровений, Простор, — не пустоту души — Каких-то общих наших рвений, Возможность счастье ощутить.. В своем рванье, как при параде, В рванье сердец и мечт своих, Покажешь, как несёшь в мир радость Чрез боль? Покажешь этот шик? Пройдясь по сломанной дороге, Забытой всеми — заросла; Ты не поймёшь: болят то ноги Иль ноет впредь тебе душа? В плаще своих же злых рыданий, С завистливым огнём очей, Пройдешь ещё миль пять страданий, Пересечешь из слез ручей, Пройдешь ты дальше по оврагам. Излечит время твой порез — Утопий нет, где все-все рады, Ведь людям тоже нужен стресс. Поставит новые ожоги Воспоминание о былом. Друг мой, смотрел бы ты под но́ги. Всё смоет, знаю я, дождём. "Сказать хотелось мне чуть больше, Глазами зацепить тот миг, Где мы счастливые, подольше, Чтоб пред глазами он возник Во всех красотах, ярко-ярко". — Ты опоздал, мой милый друг. То время для тебя подарком Являлось. Погляди вокруг: Ведь в бурю мало кто танцует, А ты смеёшься и кричишь. Листва с дождем всё салютуют — Ты здесь один. С тобой лишь тишь Единства? Так теперь зовётся? Твоя среда равна годам. Посуда на полу смеётся, И звон ее доступен нам. Мы слышим звуки, понимаем Всё от и до — не чувств других. Любовь зовём мы кратко маем, И в зимний вечер пишем стих. Дождь ждёт меня, он просто верит, Что снова обращусь к нему. Он мысли только мои треплет. Прожили век мы к четвергу. Л.Б.

Молодые люди шагали по парку. На качелях сидели дети, споря на тему того, кто же будет водить в игре. На скамейках разместились старушки, что рассматривали мимо проходящих людей, как и солнце, свысока. Для Тобио с недавнего времени оно не имело никакого значения — у него был Шое, чья улыбка сияла в миллионы раз ярче. Им пришлось пройти столько всего за эти полгода: гомофобия Хинаты чего стоила. Когда он узнал о том, что Кагеяма гей, его вырвало в туалете, за что юноша впоследствии долго извинялся, а Тобио долго объяснял ему, что это нормально. Первые месяца два Шое боялся этой темы, избегал Кагеяму, не отвечал на его сообщения и звонки. — Дашь руку? — произнес Шое. Он отвернулся от Тобио, чтобы скрыть от него свое смущение. — Зачем? — Неважно, забудь. — он повернулся, устремляясь взглядом вперёд. — представляешь, Кенма и Ямагучи вместе. — выдал он, совсем не дыша. — И что? — Нет ну ты представляешь? — Представляю, и что? — Просто. — Хината подхватил всё же ладонь Кагеямы, переплетая их пальцы, а затем продолжил, не унимаясь, — А знаешь, как они начали встречаться? — Мне неинтересно. — Совсем-совсем? — Да, мне Цукишима рассказывал. Приходит домой к Тадаши, а оттуда выходит Козуме, счастливый такой. Ну он и спросил у друга, что вообще происходит. Тот ему сказал, что уже месяц в отношениях. — А мне почему не сказал? — Ну ты же все равно узнал. Какая разница? Тем более у тебя есть Кенма для этого. — Мы не общаемся. — Правда что-ли? — как-то неискренне удивился Тобио. — Ага. — Ну и плевать на него. По переулку шел, пошатываясь слегка, полз, можно сказать, Ойкава. У него в руках была бутылка, которую он уронил спустя мгновение, как заметил Тобио. Стекло разбилось слишком громко, отчего Шое вздрогнул. — Вечер добрый. — Три часа дня, а ты такой.. — начал было Тобио, как его перебили. — Какой? Пьяный? Или чего похуже скажешь? — Тоору перевел свой взгляд на Шое, что стоял немного позади Кагеямы, будто защищаясь от каких-то опасностей. — О! Привет! Как тебе с ним? — Нормально. — Странно. — Ойкава перевел взгляд на Кагеяму, что уже успел нахмурить брови и скрестить руки на груди. Напряжение повисло над головами молодых людей. Каждый хотел что-то сказать другому, но не решался, потому что слова были не очень культурными. Только Шое не привык находиться в таком состоянии, поэтому решил просто уйти, сказав на прощание: — Мне встретиться ещё кое с кем надо. Я пойду. — пробубнил Хината, выходя из-за спины парня. Он нарочно ускорил шаг, чтоб его ненароком не окликнули и не оставили в этой компании, и вскоре скрылся за поворотом. Никто его окликать, к слову, не хотел. Тоору был несказанно рад тому, что теперь они с Тобио наедине. Ему хотелось как-то задеть юношу, напомнить, что это он виноват в том, что сейчас с ним происходит, надавить на жалость, а в присутствии Хинаты было стыдно даже как-то сознаться в том, что он всё ещё скучает по Кагеяме. — Ты выглядишь таким потрёпанным. — выдал Тобио. — А кто же в этом виноват? — Ты. — Тобио пожал плечами и засунул руки в карманы, создавая вид непринужденности. — Судить, впрочем, не мне, но та жизнь, что у тебя сейчас, не годится никуда. Что планируешь делать дальше? — Я сюда пришел не за тем, чтоб от тебя советы слушать. Вообще не знаю, зачем. Все лето готовил речь специально для тебя, а сейчас.. — Тоору замялся, — кхм, что ж.. ну и черт с ним с этим всем.. Я думал, что хоть что-то для тебя значу, а ты теперь с рыжим. — Очевидно, за пределами площадки ты совсем отупел. — Я обеднел. — Ойкаве надоел этот пустой треп. Ему нужны были деньги. Он вообще сюда пришел лишь за этим. — Тебе опять нужны деньги? — именно. — Да. — Ты же говорил, что устроился на работу. — Устроился. — Кем? — Шлюхой. — выплюнул юноша. На его лице вырисовывалось лишь отвращение. Когда-то здесь были печаль, обида и сожаление. Сейчас от этих эмоций не осталось ничего — погибли вместе Хаджиме. — Лучше быть бедным, чем дешёвым. — Тобио развернулся и неторопливо пошел обратно, домой. — Напиши вечером, как ты. Ойкава остался на том же месте. К такому его жизнь не готовила. Он привык получать желаемое, пускай, не сразу, но потраченных сил мало что-ли, чтоб окупить пару купюр? Безмолвие комнат сейчас бы было в самый раз. Он бы ползал по стенам, крича что-то неразборчиво, но он не мог этого позволить себе — люди. На скамейке через дорогу сидели две женщины, что плевались семечками. Они горячо обсуждали вещи, которые... которые обсуждают все без всякой на то надобности, а лишь потому, что говорить просто больше не о чем. Русоволосая женщина критиковала то, как одевается их соседка. Другая жаловалась на свои болезни, казалось, она только и ждала того, когда заткнется ее собеседница, чтоб задушить ее своими жалобами. Первая, выслушав все диагнозы женщины, начала перечислять свои. Затем они обе вспомнили о том, какое же раньше было тяжёлое, но прекрасное время (не то, что сейчас). Обе вышли замуж не по любви, обеих избивает муж, а дети не приезжают, мол, времени нет. Но обе женщины не понимали, что отказаться от этой жизни чисто физически не способны, в отличие от их детей. — В первую брачную ночь он напился и побил! — Да? Это ещё что! Мой меня до сих пор бьёт. Повезет, если уснет на пороге пьяный, не дойдя до меня. Было ощущение, что они хвастались друг перед другом тем, у кого тяжелее судьба. Они рассказывали о том, что происходит у них дома и были горды этим, хотя на лице и в голосе старательно это скрывали — там были сожаление и вроде как боль. Им нравилась эта жизнь, они не могли от нее отказаться, потому что для другой жизни надо было менять всё и меняться самому. Бедные грязные люди. Тоору непроизвольно слушал весь их разговор. Желчь ударила ему в голову, он повернулся к ним, подошёл чуть ближе и закричал: — Вы две старые дуры растрачиваете друг друга на свои проблемы! Купаете себя в них и радуетесь тому, что наконец тонете в этом дерьме!— он развернулся и побежал за Тобио. Захотелось что-то поменять в их чёртовых недоотношениях. Сейчас их "дружба", как говорил Шое, зная обо всем, что происходит между молодыми людьми, походила на нечто такое: Тоору писал Тобио о том, как ему плохо и просил скинуть денег в конце диалога. Кагеяма сидел на лавочке, опустив голову. Руки просто лежали на коленях, а пальцы теребили какую-то травинку. — Ударь меня. Блять, просто ударь. — крикнул Ойкава на юношу, отчего тот даже вздрогнул и секунды две тупо смотрел на друга. — Ты чего это? — Тоору замахнулся и прочертил кулаком по скуле Кагеямы. Тобио прислонил ладонь к больному месту шипя. — Ебнутый? Синеволосый юноша вскочил со скамьи, набрасываясь на другого. Он ударил по носу Ойкаву, а в ответ прилетело куда-то в живот. За лоб — рука; за щеку — колено, — и по нарастающей. В какой-то момент они оказались на земле, оба в синяках и крови. Казалось, что в этих ударах они оставляли частички своих когда-то сильных чувств. Жаль, что словами они не доходили до сердец молодых людей. Лишь кулаки, кровь и ругань. Они так привыкли. А как можно отучиться от привычки? Тобио пытался отказаться от любимого человека — у него даже получилось ненадолго. Сейчас же они хватали друг друга за предплечья, как можно сильнее, чтоб сделать больно, напомнить, что что-то похожее происходит или происходило в душе обоих. Они глядели друг другу в глаза, высматривая что-то из прошлого, из ряда чего-то родного, но не находили. Может, плохо искали, или совершенно не то, что надо было. — Ты все ещё любишь меня, — спросил Тобио, издеваясь. — ведь так? — Да пошел ты! Ойкава дернулся, когда понял, что упал на землю, а сверху его придавливает Кагеяма. Из карманов посыпались мелкие вещи, привлекая внимание синеволосого. Он убрал свои руки с рук Тоору, взглянул на ладони, на которых были маленькие капли крови. — Это что? — он взглянул на рукава кофты друга, а там этих капель стало настолько много, что можно было просто сказать, что это очень большие кровавые пятна. Тобио резко схватил руку юноши где-то возле локтя, отдергивая ткань. Она уже успела прилипнуть к свежим ранам. Ойкава вскрикнул, начал дёргаться, и из его глаз полились слезы. — Больно! Взору Кагеямы открылись наишикарнейшие узоры, творцом которых был хозяин бедного тела. В мясо, черт возьми. — Ты совсем дурак? Тоору не отвечал, лишь давился слезами и словами, что никак не могли пробить этот ком в горле, что назревал уже как полгода. — Я тебя спрашиваю. — Отвянь. Сам разберусь. Тобио поднял с земли лезвие, что выпало из кармана юноши, подал его Тоору, подавая свою руку. — Режь. — Т-ты чего? — Ойкава аж сам побледнел. Он попытался подняться на локтях, но попытка лишь усугубила положение: в тот миг, как Тоору рухнул в бессилии на землю, Кагеяма выхватил лезвие у него и провел пару раз у себя по предплечью. — Живи теперь с чувством вины из-за того, что я теперь тоже буду таким разукрашенным. Будем мериться потом количеством, длиной и глубиной? Нет? — Тобио потрепал щёку Ойкавы, заглядывая прямо в глаза, полные слез и ужаса, — ещё хоть один порез сделаешь, и я на тебя не посмотрю даже. Тобио встал на ноги, подхватив с собой лезвие и таблетки.

***

Тобио пришел домой позднее, чем рассчитывал. Не заходя к себе, юноша сразу забегает в ванную, набирает воды и.. Место пореза щипет и на нем, словно на нитке, собираются, будто бусины, капли крови. Затем капли увеличиваются и стекают в воду по локтю. — Завораживающе! Он проводит ещё, ещё и ещё, наслаждаясь картиной. Тобио исполосовал обе руки, когда понял, что понемногу все плывет перед глазами. Слишком глубоко запустил лезвие. — Б-боже, блять. — он весь задрожал, телу резко стало холодно, зубы застучали, а губа задергалась, он начал скулить. — Все нормально? — мать дернула ручку двери, открывая ее. Женщина остановилась на пороге, уставившись на сына. В ее глазах пробежали страх и отвращение. Ноги задрожали, стали совсем ватными; она так свалилась на пол, прикрывая рот рукой в немом крике. — М-мам.. — Успел только произнести юноша перед тем, как потерять сознание.