Ты даже не представляешь насколько

И тишина большого дома

Звучала грустно, нарастая.

Роняя на пол, в воздух, слово

С одной тиши явилась стая.

Л.Б.

В комнате было мертвенно тихо и пусто. Телевизор не работал, телефон разрядился, все соседи куда-то подевались, а женщина сама с собой пока разговаривать не спешила. Она же не сошла с ума, верно? Иссиня-черные волосы совсем побелели от возраста и того, что ей пришлось пережить за последние шесть лет: смерть мужа, переезд дочери,. а теперь ещё и Тобио натворил дел. Кагеяма Самуи была сдержанной женщиной. В доме всегда был идеальный порядок — ничего лишнего и не подходящего. У нее на лбу уже виднелись следы морщин, глаза ее не улыбались, если та смеялась, (что делала она очень и очень редко). Зачастую только лишь дома на ее лице блистала полуулыбка, когда она разговаривала с сыном. Привычка? Вполне вероятно. Женщина не умела показывать кому-то свои чувства, ведь ещё с детства в ней воспитали верность, так сказать, к выражению любви лишь через поступки, за которые можно было бы получить это ничтожное, как показалось девочке впоследствии, чувство от родителей. Их не интересовали ее слёзы, нет, они наоборот их раздражали. Они кричали на нее, били чем попадется, лишь бы вырастить красивый и бесчувственный кусок камня. Что только родители не пытались сделать с девочкой, чтоб она хоть чуть-чуть их устроила. — ничего. Ничего не помогало, нечем было утешиться, поэтому со временем все оставили эту затею, оставив ребенка с закрытым на три замка багажом чувств, эмоций и мыслей. Выбросили буквально на асфальт, сказав, что кто-нибудь да подберёт, разберётся с этими тараканами. Но то были не тараканы — нет. Это был совершенно беззащитный ребенок внутри взрослого человека, который никак не мог поверить, что любить могут за просто так. Хотто Кагеяма пытался объяснить это, показать, но девушка так и шла за ним следом в новую жизнь с тем тяжёлым багажом. Просыпаясь по утрам, она вместе с макияжем наносила на лицо ту самую полуулыбку, а наедине с собой убирала её. Женщине объяснили, что детям надо дарить хотя бы видимость этой любви — она старалась, правда: добавляла «любимый» в разговоре с сыном и «любимая» — с дочерью; приняла ориентацию сына; не отказала дочери в поступлении; дарила подарки просто так, приходы поздно с работы, мол, за то, что задержалась; никогда не заставляла их делать что-то по дому — боялась воспитать их также, как и ее когда-то воспитывали, мол, любовь заслуживают за какие-то хорошие дела,. она много что сделала для того, чтобы увидеть хотя бы на примере своих же детей, что, если ты чувствуешь что-то, значит, ты можешь это чувствовать, а не прятать по уголкам чертовой изрезанной и обожжённой души. Женщина безукоризненно доверяла мужу, Хотто, в этих делах. Она часто с ним советовалась насчёт того, чтобы сказать ребенку, чтоб не обидеть; что следует сделать, если он капризничает; как попросить прощения, если обидела его ненароком; когда лучше разговаривать с детьми, чтоб не отвлечь от их любимых занятий; как понять, чего хочет ребенок; как мягко отказать,.. Она бегала по дому туда-сюда от комнаты до комнаты и коридоры привыкли даже к вечному стуку ее каблуков. «Моя любимая шумная леди» — так называл мужчина даму своего сердца, когда та забегала у нему в кабинет с вопросами. Правда, было людно и шумно, но теперь... Главная проблема любого большого дома — его пустота. Только лишь когда в нём собираются компании друзей или родственников, эти серые стены играют с солнцем, вода из-под крана бежит неслышно, телевизор приходится включать все громче и громче, много готовить и говорить,. Женщина сидела в кресле, скрестив ноги. Она положила руку на подлокотник и приложила ладонь ко лбу, закрывая лицо. Самуи, мать Тобио, не могла ни от кого скрыть своих теперешних ощущений, ведь не от кого было, поэтому она давилась слезами, воображая, что кто-то сейчас сидит в кабинете ее мужа и намеревается пойти к ней, спросить в порядке ли та, но никаких безликих людей не было, она ждала и ждала, что вот, сейчас у неё перед глазами возникнет образ любимого Хотто, но лишь у нее в голове они в этот миг беседовали о том, что происходит в этом доме. Она слышала тикание часов и представляя, что это кто-то шагает по лестнице, например, дочь, Мива, но та была где-то во Франции, изучала что-то связанное с бизнесом и даже не знала, как сейчас одиноко ее матери. Женщина отчаянно глотала слезы, уверяя себя в том, что так она поможет сыну. — Мой любимый шумный Хотто, почему ты так резко замолчал? Ах, боже мой, помнишь, мы же обещали друг другу, что состаримся вместе? — она шептала, прерываясь на то, чтоб проглотить ком, что так и метался в горле и в душе, делая и без того истерзанное временем сердце ещё более рваным. — Любимый, не хочешь арбуза? Сейчас лето, представляешь? Почему же ты молчишь? — женщина убрала руку от лица, взяглнув стеклянными глазами на комнату. Ей не понравилась вся эта обстановка, поэтому Самуи прошла в спальню, упав на кровать. Женщина не хотела плакать, ей казалось это совсем неприемлемым в этой ситуации, из-за чего она лишь скулила и сжимала в ладонях покрывало, приглушая свои порывы закричать. Самуи была истощена, поэтому быстро, но болезненно уснула. Ей снилась темная комната. В углу стояла свеча, но ее света было недостаточно. Женщина сидела на коленях на полу, перед ней лежало разбитое стекло. Самуи взяла самый крупный осколок, поднесла к свече и посмотрела сквозь него. Там была совершенно другая обстановка: светло, людно, тепло,. дети бегали по двору с мужем, смеясь. Женщина смотрела на это со стороны, не понимая, почему же она не может принять в этом участие. Сжав осколок сильнее в руке, она думала, что попадет туда, но на руке лишь остался глубокий порез. Из него полились капли крови, падая на грязный кафель. Вдруг на полу образовались трещины и показались стебли. Спустя мгновение глазам женщины представились красные розы, что очень быстро вяли. Свеча стояла возле окна, которое резко распахнулась, бросив в комнату шум грозы и капли дождя вместе с ветром, который подхватил за собой опадающие лепестки. Огонь не затухал, а наоборот, перебрасывался на цветы. Окно стучало о стену, крича, чтоб его закрыли. Самуи было бросилась к нему, как услышала голос мужа: «Упадешь, не подходи». Женщина послушно отступила и прислонилась к противоположной стене, наблюдая за хаосом в комнате. Вдруг огонь погас. Из темноты её звал голос в сторону все ещё открытого окна. Самуи не двигалась, мотая головой. Моргнув, женщина очутилась за столом в уже чистой и светлой комнате. Там были дети, но почему-то без лица. Они смеялись и просили маму посмотреть в окно, мол, там папа. Голос Хотто снова остановил её. Дети были чему-то очень недовольны, поэтому, начав плакать, разбили стакан. Женщина упала на землю и стала собирать осколки, как вдруг снова комната почернела и повеяло холодом. Отбросив осколки в сторону, Самуи затушила свечу и села за стол, ожидая того, что будет происходить дальше. Из темноты вышел муж. Он был чем-то расстроен и одновременно счастлив. — Тебе одиноко, моя любимая шумная леди? — Самуи лишь кивнула головой и хотела было подбежать к Хотто, как тот ее оттолкнул, — осколки. — твердо сказал мужчина и сам прошёлся по ним своей твердой ногой, превращая в пыль. — куда же ты бежишь с босыми ногами? — Тобио совсем плохо. — Я знаю. — Хотто обнял жену, поглаживая ее по спине, — у него ещё есть ты. Расскажи ему всё, дорогая, он же не маленький уже. — Всё? — Да, всё, он поймет, почему ты так поступила, и простит. — Обещаешь? Самуи разбудил стук в дверь. Это был Шое, который не понимал, почему Тобио не отвечает на его звонки и сообщения второй день. С матерью Кагеямы Хината был в самых теплых отношениях, поэтому зачастую просто так заходил к ней на чай. — Здравствуйте, тетушка Самуи! — А, Шое, привет! — произнесла женщина как можно радостнее, открывая дверь. — Кагеяма уехал куда-то, а телефон оставил дома. Он.— Самуи не любила врать, но рассказывать о том, что происходит в семье она не хотела, — сказал, что ему надо над чем-то очень хорошо подумать. У него произошел. — женщина сделала вид, что убирает с волос Хинаты невидимые соринки, чтоб успеть обдумать то, что она скажет дальше, — трудный период. Он просил не трогать его, понимаешь? — А почему он мне не сказал? — Не хотел обидеть, идём чай пить. — протараторила женщина и затем толкнула юношу в сторону кухню, чтоб он больше не задавал вопросов, на которые ей больше не хотелось придумывать ответы. А за окном было и то живее: птицы летают, собаки гавкают, мотыльки кружатся возле фонарных столбов, ездят машины, стрекочут кузнечики, разговаривают мимо проходящие люди. Топот их шагов звучал так успокаивающе, что юноша зациклился на них, отсчитывая секунды между каждым шагом. — Раз.. два.. раз.. два.. Он не понимал, почему такой с виду большой, красивый дом был таким холодным и неуютным сейчас. Раньше для Шое он казался приветливой громадиной с кучей неизвестных уголков и комнат, где обязательно были спрятаны какие-то тайны или просто интересные вещи. Стены будто перешептывались между собой, а телевизор, прослушивая их, показывал это по разным каналам. Кровати были такими мягкими в фантазиях Шое, что можно было бы сравнить их с облаком. Окна были настолько большими, что показывали всем гостям красоту пейзажей за окном. Теперь же стены были серыми, создавалось даже ощущение, что они очнулись друг к другу, чтоб задавить Хинату в своих бетонных и холодных объятиях. Кровати были неприветливо прибиты к полу и закрыты покрывалом, будто не хотели даже видеть юношу, не то, что дать посидеть на себе. Окна открывали взору скучные и холодные летние дни, омрачняя ярко солнце. Все в этом доме как-то потускнело, как и самая «шумная леди», что сейчас была тише ночи.