Доступный вариант
Пустой коридор, темны занавески.
Нет прав на эмоции в этой-то пьесе.
Нет прав сожалеть, у дверей дожидаться;
А просто в пожар — и ему уже отдаться.
Пустой коридор, пустые качели.
А именно этого мы так хотели?
Нет прав сожалеть, нет прав возвращаться;
Идти лишь вперёд, на чужие мне станции.
Пустой коридор, пуста голова.
С тяжёлыми веками вслед им слова:
«Нет прав сожалеть, нет прав на надежды».
Зимой (без тебя) будто бы без одежды.
Пустой коридор, темны мои мысли.
В ночи наделяю единство я смыслом.
Нет прав сожалеть, нет прав ни на что.
А в крыше моей давно решето.
Пустой коридор, внизу лишь песок.
От грани до грани — один волосок.
Нет прав сожалеть, тебя тоже нет.
Пустой коридор услыхал мой «привет».
Пустой коридор, темны занавески;
И сил нет терпеть — натянуты лески.
Нет прав сожалеть, что все возле сердца
Они его стянут. Мне некуда деться.
Пустой коридор, меня им ломает.
Всегда заживают глубокие раны —
Нет прав сожалеть, что остались рубцы,
Зато не отбросили к черту концы.
Пустой коридор, пусты обещания:
«Не брошу тебя я на истязания».
Нет прав сожалеть, нет сил больше прятать:
На мне твой уход останется пятнами.
Пустой коридор, пятно на полу;
И это не чай, его здесь не пьют.
Нет права жалеть ни себя, ни проспекты,
Где мы ни были ни раз, на заметку.
Пустой коридор — он длиной в километр.
Совсем почернел всех эмоций мой спектр.
Нет прав сожалеть, нет прав ненавидеть.
Фантомом за мной лишь желание увидеть.
Пустой коридор, исцарапаны стены —
У здешних соседей и вправду проблемы;
Нет прав оставаться мне в этой квартире,
Ведь так будет лучше. Давно позабыли
С теплом коридор, что дышит улыбкой.
А в будущем мы согласились: ошибка.
Нет прав сожалеть, у дверей дожидаться —
Квартира у пламени нашего в танце.
Пустой коридор, темны занавески.
Нет прав на эмоции в этой-то пьесе.
Нет прав сожалеть, что остались рубцы.
Вот так начинаются пьес всех концы.
***
Шое вернулся поздно после того, как гостил у тётушки Самуи. Он был счастлив такому тёплому приему. Когда он зашёл в дом, там было ещё тише, чем в коридорах у Кагеямы, отовсюду сквозило каким-то неприветливым холодом. В комнату вбежала сестра Хинаты. В ее глазах был страх — ничего более. — Уходи, Шое! Уходи! — девочка громко шептала, вытакливая юношу из дома. — Уходи! Там папа. Дверь с кухни резко распахнулась и оттуда показался силуэт мужчины. У него в руках был телефон юноши. Разбит. Мужчина был зол. — Ну здравствуйте, ваше сиятельство! Или как мне тебя называть? — Т-ты о чем? — Сын голубых кровей, а я и не знал! — отец бросил телефон о кафель, шагая в сторону сына. Он оттолкнул девочку, что мешала мужчине подойти к Шое. Та отлетела на пол и сильно стукнулась рукой, когда прикрывала голову — будет синяк. Открыв глаза, девочка увидела, как брата приподняли за ворот футболки и приставили к стене. Отец тряс сына и что-то кричал ему про то, что убьет и его, и его парня-пидора, если тот не приведет домой через месяц девушку. — Я знаю, где он живёт! Я найду его! Убью гада к чертовой матери! Ты меня понял? Я тебя, блять, спрашиваю! — Кимагуре Хината был человеком, не любивший перемен. Он не понимал, что любовь может быть не только между мужчиной и женщиной. Он злился на то, что никак не мог понять чего-то нового, чувствовал себя каким-то старым и ненужным, поэтому был таким. таким жестоким и холодным в отношении этих нововведений. Кимагуре тряс сына, ударяя того головой о стену, и требуя от него ответов. — Ты слышишь меня вообще, а? Пидорас. Мужчина швырнул Хинату на пол и пошел прочь, что-то про себя бубня. Шое прошел в коридор, ведущий в его комнату. Он ничего не видел и не слышал — не хотел, вернее. Нигде не горел свет, будто кто-то был в ожидании того, что юноша сам зажжёт его, как и делает это обычно. Но он устал. Окна были закрыты, словно стеклом можно было выстроить ограду от того, что только что происходило все это время за стенами дома и спастись от внешнего мира. Не получалось. Хината по памяти прошел к лестнице на второй этаж, где теперь находилась его комната. Он также по памяти поднялся по ней, твердо вставая ногами на поверхность. «А то, что для нас потолок — это чей-то пол» — подумал про себя юноша и повернулся налево ко входу в свою зону комфорта. Пальцы коснулись ручки двери, не желая совершенно не открывать. Юноше все казалось, что, зайдя в комнату, он с закрытой дверью откажется не только от внешнего мира, но и от всего того, что он чувствовал, обещал, делал и думал, будто вся жизнь начнется с чистого листа, отрезав другие, испачканные чем-то запретным, куски бумаги. Из даже листами нельзя было назвать — обрывки и только. Столько людей привили Шое мысль о том, что нетрадиционная ориентация поэтому так и зовётся, поэтому ее надо сгноить вместе с теми, кто является ее частью. Частью тех листов был и Кагеяма, от которого Шое только что отвернулся м так старательно не предавался никаким эмоциям и мыслям до этого момента. Было страшно, что вот прямо сейчас все и решится: он побежит за своим возлюбленным, плюнув на отца, или же. Пальцы обхватили железную ручку, что была как-то слишком холодна для лета. Юноша дёрнул ее и дверь открылась. Шое закрыл глаза, будто не хотел принимать этот комфорт, в который так стремился мгновение назад, идя по лестнице. Или же это было пару дней назад? Сколько времени он здесь сейчас стоял? Хината сделал шаг, другой, и оказался в своих владениях. Он не отпускал мертвый металлический предмет, веря, что это единственное, что осталось от его прежнего мира, который рухнет прямо сейчас ему под ноги, а Шое вдобавок его отпирает и выбросит куда-нибудь подальше, ведь папа сказал, что так правильно. Хината прислонился головой к рядом стоящему шкафу. Он был во всю стену и, можно сказать, был продолжением стены. Юноша прикрыл глаза, вспоминая то, как ему было хорошо с Тобио. «Нельзя» — вертелось где-то в голове, поэтому Шое взглянул на остановку так ясно, насколько это было возможно. Он очертил взглядом все стены и остановился на пустоте комнаты, мысленно здороваясь и знакомя ее с чем-то похожим у себя в сердце. Хината выдохнул и все же захлопнул дверь с такой силой, что этот звук отрезающегося прошлого долго ещё гулял по дому. Он принял твердое решение отказаться от него. И отказался. Спустя месяц он сидел за столом со своими родителями и со своей новой девушкой. В доме царила атмосфера радушия. Такая сладкая, что аж тошнит — приторная. Все эти разговоры о любви никак не мог перенести юноша, ведь ее он не чувствовал. Хитока вечно лезла с поцелуями и объятиями, звала куда-нибудь и вечно писала, напоминая о себе. Шое отвечал на поцелуи рвано, лениво, думая в эти моменты совершенно о другом. Он кидался к унитазу после свиданий с девушкой со слезами. Ему не была противна Ячи. Ему был противен он сам. Корректирующие насилие. Только в этом случае души. Он лежал на холодном полу, подгибая под себя колени, обнимал свое истощенное тело. Шое метался по комнате, вырывая себе волосы и царапая кожу. Он кусал губы и всхлипывал. Юноша никак не мог найти в своих глазах того же блеска, что и в глазах напротив, когда девушка считала его веснушки. Шое никогда не давал их ей трогать или целовать, объясняя это тем, что, если они вдруг расстанутся, то эти «поцелуи солнца» будут напоминать ему о ней, отчего тому будет грустно и нестерпимо больно. Какая красиво придуманная ложь. — Чем увлекаешься, дорогая? — всё не унималась женщина. — Я вяжу, тётушка Кошинуке. Также мне очень нравится изучать английский. Рисую пейзажи! Природа так прекрасна! — Какая хорошая невестка! Шое, молодец, отличный выбор! — Доступный, мама. — прошептал юноша.
