ПОВРЕЖДЁННАЯ

IV

      Мое тело отказывалось просыпаться и возвращаться в этот мир. Во сне меня ничего не тревожило и было спокойно, я ощущала легкость. Но когда мои веки поднялись, и яркий свет из окна заставил меня зажмуриться, вся боль, которую сон так отчаянно пытался скрыть, вырвалась наружу. Голова зверски болела от выпитого алкоголя, в память с трудом возвращались моменты вчерашнего вечера. Где я и что со мной произошло? Вроде самое обычное утро после очередной вечеринки.       Не открыв глаза до конца, я провела рукой по кровати. Футболка Билла лежала рядом. Я попыталась привстать. Черт, неужели мне все приснилось? Тогда сколько же я спала и что случилось вчера на самом деле? Голова разрывалась от вопросов и моего резкого скачка с кровати.       В комнате пустота, лишь раскрытое окно, через которое я попала ночью домой, и валяющиеся очки Виджея на столе. Значит все не сон. Воспоминания начали резко прорезаться в моей памяти, как первые зубы маленького ребенка. Да так больно, что становилось тошно от того, что тебя окружало, да и от самого себя в целом.       Нужно было привести себя в порядок, интересно, сколько сейчас время?

***

      В душе я наконец стянула с себя вчерашнее платье, в котором мне пришлось уснуть, и теперь я стояла абсолютно свободная от одежды. Поток холодной воды помог прийти мне в чувства. Глаза плавно закрывались от мелких, но напористых струек. Намокшие волосы, как будто уложенные лаком, лежали назад. Мурашки бежали по всему телу от прохлады. Укутавшись в полотенце, я приступила чистить зубы и наносить на лицо черную маску. После вчерашнего «отдыха» кожу нужно увлажнять и мазать всем, что только попадется под руку, иначе так и буду похожа на вампира. Одевшись в футболку брата, которая лежала на стиральной машинке, я натянула высокие теплые носки и вышла из ванной.

***

      Зайдя в свою комнату, я сразу же услышала телефон, которой разрывался от звонка. Я сразу догадалась, кто мне может звонить в 11 утра.       — Алло, — говорит блондинка мне в трубку.       — Привет, Сэл. Опережаю тебя и отвечаю на твои вопросы. Чувствую себя не очень, хочется вытащить свой желудок и выкинуть в ближайшую помойку. Так, что еще? — немного задумываюсь я, затем продолжаю, — Родители ничего не узнали, спала я хорошо. И самый твой главный вопрос, скорее всего, что я собираюсь делать сегодня? Мой ответ — не знаю. Лежать и умирать, надеясь, что мои муки закончатся, а моя подруга Селена перестанет разрывать на части мой телефон своими звонками.       — Аахахах, я смотрю тебе лучше. Это хорошо, — говорит подруга с усмешкой, — но у меня есть еще вопрос и, возможно, не один.       — Задавай.       — Помнишь что-то из вчерашнего?       — Да, — отчеканиваю я. — Особенно то, как ты была готова убить всех на вечеринке.       — Пришлось опять спасать твою задницу, — говорит Сэл, чувствую, как она улыбается в трубку.       — И тебя совсем не смутило, что вы меня забрали босую, — говорю я, — я теперь даже не знаю, где искать свои туфли.       — Извини, когда мы начали дружить, я подписала договор, что буду оберегать тебя. Туфли в сделку не входили, — говорит Селена, и мы начинаем вместе смеяться, — а если серьезно, то скорее всего они стались в том доме у богатенькой избалованной девчонки.       — Ты о Джемме? — спрашиваю я.       — Не знаю, кто она. Да и собственно насрать. Они тебя нам вчера еле отдали. Не думаю, что ты так легко получишь свои туфли. В общем, не советую тебе туда ехать, попроси Виджея, пусть он заберет их. Если он, конечно, объявится.       В груди что-то кольнуло. Я не готова была вспоминать, но мне пришлось. Как я снова осталась одна. Одна среди людей. Виджей, куда же ты уехал?       — Он не вышел на связь? — с надеждой спрашиваю я.       — Нет. Ему же на руку. Потому что, когда я найду его… лучше тебе не знать, что с ним будет.       — Спасибо Сэл.       Я с телефоном сажусь на свой стол возле окна и вижу бумажку, валяющуюся на полу рядом.       — Не за что. Мы с Джоном поедем в парк на пикник, если захочешь присоединиться, то знаешь где нас искать, — говорит Сэл, — целую.       — Целую, — отвечаю я и кладу трубку. Медленно наклоняюсь за бумажкой, раскрываю ее. На ней написан номер телефона и ничего больше. Скорее всего, кто-то закинул ее ко мне в окно, но ветер сдул ее, и она упала на пол.       Чей это номер? Что опять людям от меня нужно?       Долго не став раздумывать, я сжимаю бумажку и кидаю в ведро с мусором.

***

      На кухне никого не было кроме меня. Я складываю еду на поднос, чтобы отправиться завтракать в комнату. Готовить мне не хотелось, так что я налила стакан молока и положила в тарелку пару шоколадных печений. С жадностью выпила таблетку обезболивающего. Сзади послышались шорохи. Только я хотела повернуться, как чья-то рука коснулась моего плеча.       — Доброе утро, — говорит трепетный родной голос, — ты вчера поздно вернулась. Я даже не слышала, как ты вошла.       Я поворачиваюсь, мама вопросительно смотрит на меня и молчит. Она невольно улыбается, хотя по ее глазам видно, какую боль она сейчас переживает. За сына, теперь еще за алкоголичку дочь. Стыдно.       — Я тихо вошла, не хотела вас разбудить, — вру я, чтобы успокоить маму, — не помню точно, в каком часу это было.       — Как вчера прошла вечеринка?       — Все хорошо, было весело, — отвечаю я, умалчивая то, что знать ей не обязательно. — А вы с папой что делали?       — Смотрели «Милые обманщицы», конечно же, — говорит мама и улыбается. Это ее любимый сериал, который она заставляет папу смотреть с ней. Она думает, что ему он тоже нравится, но все можно понять по его взгляду. Он его ненавидит, особенно смотреть его в свой единственный выходной. Но маме он об этом никогда не расскажет.       Мать наливает себе кружку чая и садится за стол напротив меня.       — Тебя что-то тревожит? Что с тобой опять случилось? На тебе лица нет, — говорит она тихо и делает небольшой глоток чая, из которого идет пар. Я молчу, уткнувшись взглядом в пол. — Дочь, ответь мне.       — Я не знаю. Вроде все в порядке, но мне все равно все это дается тяжело, — я поднимаю глаза и смотрю на маму, намекая ей на ситуацию с Райтом и Биллом. — Я хочу, чтобы брата и Билла скорее отпустили.       — Об этом я и хотела с тобой поговорить, — говорит мать, обхватив кружку двумя руками, не боясь обжечься. — Райта отпустят на следующей неделе.       Ее глаза наполняются слезами счастья. Вот почему у нее такое хорошее настроение. Билл же говорил мне, что возьмет всю вину на себя, но я не думала, что брата отпустят так скоро.       — Правда? — спрашиваю я, не сдерживая улыбки.       — Да. Мы с отцом заберем его. Придется ему год посидеть дома, но мы с этим справимся.       — Хорошо, — говорю я и замолкаю. Через мгновенье снова поднимаю свой взгляд на маму, — а что будет с Биллом. Ты простила его?       — Что? Простить его? Какие глупости ты несешь, Фи. Он вовлек твоего брата в такую ситуацию и чуть не испортил ему всю жизнь, а я должна простить его? — глаза матери становятся бешенными в ту же секунду, когда я называю имя своего парня. Видимо, было плохой идей говорить ей о нем, но сделанного не воротишь…       — Я понимаю, что он виноват, и не оправдываю его. Но он осознал все, и взял вину на себя чтобы Райта отпустили. Он сделал это ради меня, — начинаю защищаться я, но мама меня не слушает.       — Мне плевать, что он для тебя делает, а что нет. Фи, открой глаза: он наркоман, бандит, из неблагополучной семьи. Скажи, ты действительно хочешь такой жизни? — вопрос пронесся ударом по мне и моей любви к Биллу, если она еще осталась… — А то, что он не свалил вину на Райта, так это, наверное, от того, что совесть ему не позволила. Я тебе с самого начала говорила, что не нужно водиться с такими людьми, — мама оставляет кружку на столе, а сама встает и подходит к кухонной тумбе отвернувшись от меня.       Я молчу. Мне больно. Ужасно больно, что она не понимает меня. Кто меня поймет если не она?       — То есть я виновата, что они оба не думают своей головой и влезают в подобное дерьмо? — кричу я, поднимаясь из-за стола. Мое терпение на пределе.       — Попрошу не выражаться, — отвечает мама, повернувшись и взглянув на меня своими печальными злыми глазами.       — Знаешь, что, — заканчиваю я, — когда ты перестанешь винить всех подряд во всех проблемах, то ты поймешь, что я не виновата.       — Больше мы это обсуждать не будем, — резко спокойным голосом сказала мама, — боюсь у меня не хватит сил устраивать скандалы и участвовать в них.       — У меня тоже, — поддаюсь я.       Мама кивнула.       — Чем собираешься заняться в свой выходной? — слава Богу. Сегодня воскресенье.       — А есть предложения? — спрашиваю, откусив кусочек печенья.       — Отец вечером отпросится с работы и вернется домой, мы хотим съездить к моей сестре, думала, вдруг ты тоже захочешь?       Честно? Я люблю свою чокнутую тетушку и ее ненормальных детишек, но ехать к ним в гости, сидеть весь вечер возле камина и говорить о наболевшем со взрослыми — меньшее, что мне сейчас хотелось. Лучше я весь день проваляюсь на диване, чтобы вчерашний алкоголь окончательно покинул мое тело. Тем более, что я не хочу отвечать на вопросы по типу: «Фил, как там твоя учеба?», «Как на личном, Фи?», «Как у тебя то, се?». Никак.       — Я лучше полежу дома, — грубо отвечаю я маме, не замечая на ее лице никакого удивления. Она знала, что я откажусь, но попробовать стоило.       — Тогда на тебя сегодня оставляю Токио, — заключила мама и вышла из комнаты.       В принципе валяться весь день в траве, а вечером на диване со своим любимым пёселем казалось неплохой идеей. Я согласилась.

***

      Я сижу в своей комнате который час. Моя дверь приоткрыта, с прихожей, что находится недалеко, доносится скрип входной двери. Домой вернулся папа. Не представляю, как он сейчас справляется. Мало того, что он переживает за сына, так еще и работать приходится в 3 раза больше. Усталость, злость, безысходность вперемешку с безумием овладели им, это было видно невооруженным взглядом. Но, к сожалению, это одна из тех ситуаций, когда я мало чем могу ему помочь.       Через стену находится наша кухня, папа проходит именно туда, где его встречает мама. Слышу их разговор, но пытаюсь сосредоточиться на своей работе.       — Фил у себя? — спрашивает папа не слишком громко, но я услышала.       — Да, но, Мелвин, — мама вздыхает, — не думаю, что сейчас стоит с ней разговаривать, — твердо отвечает она, занимаясь делами на кухне.       — И что же я пропустил? — спрашивает отец, и мне сразу становится неловко, что я подслушиваю их. Да и я не особо хотела, чтобы папа узнал о моей стычке с мамой. — Ничего особенного, — быстро уверяет мама, и я выдыхаю, — как там на работе?       В голову лезло все то, о чем хотелось поскорее забыть. Снова подумала о Билле, Райте, своей боли, боли родителей, о дерьмовой жизни, от которой некуда было бежать.       Токио лежит рядом на полу и смотрит на меня своими большими печальными глазами. Я прикасаюсь к нему, и он радуется, что на него обратили внимание. Интересно, животные могут страдать от одиночества или еще от чего-либо подобного?       Я отключила телефон, не хотела слышать ничьих звонков, голосов, слов. Чувствую себя совсем трезвой, головная боль утихла, и ее достойно заменила душевная боль. Иногда даже не знаю, что из этого хуже.       — Мама сказала, ты вчера была на вечеринке? — родной хрипловатый голос выдернул меня из мыслей, в которые я так глубоко погрузилась. Я как будто резко вынырнула из воды, в которой находилась несколько минут и вот-вот была готова утонуть.       — Да. Мы с Виджеем были вместе, — опять вру. Просто язык не поворачивается сказать, что мой дружок бросил меня на вечеринке и уехал скорее всего развлекаться с какой-нибудь очередной подружкой, имя которой он и не вспомнит к утру.       — Как на счет заняться учебой? — папа присаживается на диван, я продолжаю сидеть на столе и смотреть на него. За несколько дней у него отросла щетина на лице. Плюс усталость, и на вид мой отец постарел лет на 10, не меньше. Мне тяжело видеть его таким.       — Не задавай глупых вопросов, ты же знаешь, что я ненавижу учиться, — говорю я и улыбаюсь.       — Знаю, — ухмыляется папа, — но не будешь же ты всю жизнь ходить на вечеринки, выпивать и пропускать школу.       — Я просто хотела отдохнуть. Извини, — мои родители всегда знали о том, как я умела и любила проводить свое время. Они знали почти о всех вечеринках, моих драках, пропусках уроков, за исключением некоторых подробностей. Мама всегда говорила мне, что очень важно доверять своему ребенку, что они с папой и старались делать.       — Я тоже хочу отдохнуть, — выдыхает папа, — но я не бегу напиваться, а перед этим не закрываюсь в своей комнате на неделю. Мне тоже тяжело, Фил. Но запомни, если мы не соберемся, то ничем не сможем помочь твоему брату. Расслабимся, когда он вернется домой, а это будет уже совсем скоро.       — Я рада, что Райт вернется, — говорю я, а на глазах блестят слезы, — я постоянно представляю нашу с ним встречу. Первый день мы не будем отходить друг от друга, а потом все вернется на свои места. Мы каждый день будем ссориться: кто поведет сегодня машину, кому достанется порция шоколадных шариков на завтрак или кто сегодня сидит с Токио. Но я безумно скучаю по этому. Я очень хочу, чтобы брат вернулся.       Папа невольно улыбается, ведь он знает, как порой мы с Райтом ненавидим друг друга, но при этом готовы убить друг за друга кого-угодно.       — Но я не могу понять, почему его согласились отпустить, — продолжаю я, ожидая услышать то, от чего мое сердце разрывало грудь своими сильными и быстрыми ударами.       — Мама не хочет, чтобы я рассказывал тебе об этом сейчас, — начинает папа, — но.       — Но я должна знать, — перебиваю его я.       — Сегодня был суд. Произошло то, чего мы совсем не ожидали. Билл Макклари взял всю вину на себя. На Райта у них осталось совсем немного, все это решаемо, главное время. Твой брат посидит какое-то время дома, так что думаю, за машину вы ругаться начнете не скоро. Это лучший исход, какой мог быть в этой ситуации.       Сердце, что секунду назад билось как бешеное, резко замедлилось. Мне не хватало его ударов, не хватало воздуха. Не знаю, что мне нужно ответить на такое, как себя вести, что чувствовать? Боль парализовала меня и с каждой секундой проникала все глубже и глубже, не давая освободиться от нее.       — Сколько дадут Биллу? — мое лицо не выражало никаких эмоций, лишь отвращение ко всему.       — Это неизвестно. Но будем надеяться на лучшее, — тихо проговаривает папа и трет глаза от усталости.       — Скажи, ты тоже ненавидишь его? Так же, как и мама?       — Я не хочу, чтобы вы были вместе, Фил. Не хочу его видеть, не хочу, чтобы он общался с нашей семьей. Но если ты посчитаешь нужным его простить — я не имею права идти против тебя. Ты сама должна сделать выбор.       Ах, папа. Я давно простила его…