Часть 4. Глава 3.4. Дни Великой битвы. Зеркальное отражение
2 февраля 2022 г., 09:08
Часть 4. Глава 3.4. Дни Великой битвы. Зеркальное отражение
Древо поднесло нос к украшениям Кин и лизнуло их змеиным языком. Оно поднялось на свои лапы и мы, все, кого было решено взять с собой, залезли на Древо, привязывая себя к его чешуе специальными печатями. Оно взвыло и одновременно зашипело, с огромной скоростью несясь вперед, взяв след. Странного вида десятихвостый развил впечатляющую скорость, периодически шипел, выл, ревел, и в скором времени мы оказались у берегов страны Огня. Дальше, потянув воздух носом и попробовав его змеиным языком, он понесся вглубь страны.--- ---
На небе светила полным диском Луна, затмевая собой огромные звезды. Вокруг тишина. Такая подозрительная, такая тягучая. Десятихвостый указывает длинной мордой в сторону горы, и после этого просто ложится и закрывает глаза, проваливаясь в сон. Никто не упрекает его в этом — он проволок нас через пол известного мне мира за рекордно короткое время. Без него мы бы и не нашли, куда Шинигами уволок Кин. Во всяком случае: так быстро бы точно не справились. Десятихвостый спал, и оставлять его без охраны мы не рискнули. Это всё-таки детеныш, который и трансформацию выполнил с трудом — до сих пор из спины местами ветки с листьями торчат. И судя по тому, что он ни на что вообще не реагировал, то спать он будет беспробудно, как все наносившиеся дети. И как-то не безопасно оставлять его здесь одного — всё-таки вдруг его своруют? Подъем на гору произошел быстро — мы уже относительно восстановили свои силы, и теперь торопились, ведь был шанс, что Кин ещё жива. Чем дальше мы продвигались, тем больше я, да и другие, понимали, что это место далеко не безлюдно — то тут, то там мы натыкались на знаки печати Шинигами (той самой, которую когда-то в мое время рисовал Хидан при выполнении своего ритуала). И тут она была, скорее всего, в качестве предупреждающего символа — мелкими кругами она была повсюду: на деревьях, дорогах, полуразрушенных деревянных постройках. И когда мы подошли к входу, рядом с которым нас уже поджидали последователи культа «Джашина», его символ был на самой горе — чуть более большой, и не нарисованный, а выбитый на камне. — Предлагаю разделиться, — произношу я, понимая, что терять время и биться здесь со всеми, когда Кин так близко — глупо. Мадара на это кивает и шиноби быстро распределяются — со мной идут немного, а подавляющее большинство остаются здесь. Но их на самом деле не так много, как хотелось бы: на Древо уместилось людей не в таком количестве, в каком надо было бы.--- ---
Мы пробираемся вперед. То тут, то там, мы отражаем атаки культистов, которые создают нам препятствия на пути к нашей цели. Здесь, в пещере, звуков окружающего мира не слышно. Высокие своды, широкие коридоры, освещенные ярким светом. Это даже удивляет: больше похоже на постоянное жилище, чем на то место, куда ты удрал, своровав чужую бабу. Тут чисто, тут тепло и тихо. И если бы я не знал наверняка кому принадлежит это жилище, то посчитал бы его весьма уютным. Изуна с раздражением выпотрашивает мозги очередного Хранителя Джашина, и мы теперь знаем, куда Шинигами унес Кин. И, да, когда он приволок её сюда, она еще была жива. Мы спешили. И осталось совсем немного. Пару поворотов, чуть-чуть коридора, и мы на месте. Но тут нам навстречу вылетает очередные «борцы за свободы Кровавых Богов». Мадара дает нам сигнал, чтоб мы шли дальше. Тут же вместе с ним остается и Тобирама с остальными шиноби, давая нам возможность бежать за Кин.--- ---
Странно, но уже за первым поворотом звуков битвы и бешенных воплей не слышно. Тут даже воздух не колышется. Всё тихо, освящено мягким светом, и даже кое-где в горшках стоят цветущие растения. Почему-то мы ступаем аккуратно, словно боясь спугнуть что-то. Изуна удобнее перехватывает своё оружие и в напряжении замирает перед последним поворотом, который должен будет привести нас в последний коридор перед залом Шинигами. И вот мы ступаем туда, за этот поворот. Перед нами барьер из чакры, внутри которого находится Кин Узумаки, хранительница Шинигами. Глаза её слегка светятся, но в этом нет ничего удивительного — я видел такой эффект у душ, что заточены в защитном куполе у нашего острова. Но Кин не лишена физического тела — она внутри этого барьера, и теперь слабо улыбается нам. — Кин! — кричит Изуна и кидается к ней, но она останавливает его жестом. — Нет! Это ловушка! — решительно произносит она и Изуна останавливается на месте. Я слышу сдавленный полувсхлип-полустон Мито. — Не косайтесь до барьера! Как только вы его коснётесь, так сразу будут затянуты во внутрь. — Я вытащу тебя, — обещает Изуна и рассматривает барьер Шаринганом. — Забудь! Это не получится! Моя душа связана с этим барьером, а он — с Шинигами, — она отрицательно кивает головой, смотря на Учиха, который начинает скатываться в отчаяние. — Он специально это сделал, чтоб вы стали пытаться как-то воздействовать на барьер, и попались в ловушку. Ну, и чтобы сломать ваш боевой настрой! — Сестра, что мы можем сделать для тебя? — спрашивает вдруг ставшая серьёзной Мито. — Я понимаю, что это такое… Это даже лучше, чем та печать, от которой мы освободились… — Ты права, моя младшая сестрица. Это нерушимый барьер. Тот самый, который Шинигами завязывает на своего Хранителя. И пока жив Хранитель Шинигами, будет стоять барьер, — Кин улыбнулась, но улыбка эта была призывом к действию. — Мито знает, что именно благодаря такому барьеру в своё время он (Шинигами) защитился от восставших просто потому, что они не смогли убить тогдашнюю Хранительницу — тогда Узумаки еще не могли убивать друг друга. Но ничего: наши предки учли это, и иногда мы стали убивать и Узумаки. Но теперь кто-то из вас должен сделать это, дав мне свободу! И я хочу, чтоб это был ты, Изуна! — Нет, я вытащу тебя, — произнес он, отрицательно качая головой. — Послушай, — обращается она к нему строго. — Вам надо спешить. Шинигами тянет чакру отовсюду, откуда может (выпотрашивает все свои нычки). И чем больше вы тянете время, тем сильнее он становится. Мне уже не помочь — Мито знает, что защиту, замкнутую на Хранителя, разорвать не возможно! И замкнуть её на себя может только хранитель и только добровольно! А я замкнула её на себя в Узушио в тот момент, когда вы пришли нас спасать! Я знала, на что иду! — Я не хочу тебя терять! — шепчет Изуна. — Мы — шиноби. И ещё мы те, кто должны думать не о себе, а о своих кланах и других людях! И если сейчас мы не сможем ничего сделать, то это ведь эгоизм? А разве мы с тобой имеем право быть эгоистами? Ты и я — мы Вторые после Первых. Разве мы можем быть слабыми? — спрашивает у него Кин. — Я бы попросила об этом Хашираму, но это породит в будущем между вашими кланами (Учиха и Сенджу) обиду, а потом — конфликты. Я бы попросила Мито, и она бы смогла — я вижу, она стала настоящей Узумаки! Но пожалей мою сестру — это ведь будет кошмаром всей её жизни! К тому же я бы почла за честь погибнуть от руки такого шиноби, как ты… От руки того, кого я любила. Из уголка глаза Изуны скатилась по щеке кровавая слеза, Шаринганы бешенно вращались. Он шумно втянул носом воздух и подошел к Кин поближе. — Как многого я не сказал, как многого не сделал, — произнес он. — И я сожалею, что не смог защитить женщину, которую я люблю. — Так сделай то, что должен, чтоб больше никто не оказался на моем и на твоем месте! — произносит Кин и поднимает подбородок выше, с улыбкой смотря ему в глаза. — Ты сможешь! И не думай обо мне — жизнь продолжается, и ты должен жить! Пообещай? — Обещаю, — чуть замявшись, ответил он. — Давай! Я Готова! — она смотрит ему в глаза и не смотрит больше ни на кого. Изуна перехватывает оружие поудобнее и его клинок входит точно в сердце Кин Узумаки, возлюбленной Изуны Учиха. Барьер исчезает, как и жизнь из тела Кин. Изуна подхватывает его, не давая упасть, и утыкается лицом ей в шею, тихо завывая от охватившего его горя. Мито падает на колени и беззвучно рыдает. А я чувствую то же самое, что ощущал, когда убили Саске. Та же холодящая душу ярость, приводящая к пониманию, что я должен сделать то, что надо с трезвой головой и холодным сердцем.--- ---
Последний коридор я преодолел даже слишком быстро. В глаза ударило голубоватое свечение. Но они быстро привыкли… — Ты?! — прорычал я. — А что ты ожидал увидеть? Ту страшную морду, которой я прикрывался перед тупорылыми Узумаки? Но ты, можно сказать, удостоен высшей чести! Ооцуцуки засмеялся чистым и красивы смехом. Правда, не было в нем чего-то такого, что присуще людям… Я не ожидал, что в нашем мире есть ещё кто-то, помимо Кагуи, из их племени. Разумеется, я знал легенду, что Лунная Богиня в своё время устроила все на нашей планете только потому, что боялась своих родственничков. И вот теперь я в полной мере осознал, что её страхи были вполне материальны. Ведь если один Ооцуцуки смог навести тут такое дерьмо, по сути руля из тени всем миром, разжигая войны и конфликты, то что могли сделать несколько ну или много? — А ты молодец! Смог добраться до меня! — он довольно скалится и отбрасывает красивой дланью назад длинные белые, словно свет звезды, волосы. — Но зря ты так спешил! Ой, зря! — Зачем ты всё это делал? — спрашиваю я, в уме прикидывая, как посильнее шибануть его — Ооцуцуки не бессмертны, и это ни хрена не боги, сколько бы чакры они не сожрали! — Зачем? — он насмешливо смотрит на меня. — Чакра — вот ответ. Всё просто — мы бессмертны, пока эта самая чакра у нас есть! Мы создаем целые миры, а потом собираем с них дань. — Много таких миров, как наш, с которых вы доите чакру? — интересуюсь я у него, в уме прикидывая, что мне сделать и как постараться обезвредить его побыстрее. — Много, — отвечает мне он. — В основном они такие, как ваш — люди в нем умеют пользоваться чакрой, она в их мире есть. Но встречаются и такие миры, когда чакра есть, а люди не могут ей пользоваться. Ну, или мы делаем так, чтоб они забыли о том, как это делать. И я даже знаю один такой мир. Там тоже живут люди, и они даже знают о наличии чакры, но даже не пытаются разрабатывать техники, как вы. Они погрузились в свой мир, как они его называют, «техники» и «технологий», и куда-то там научно прогрессируют. Возможно, они даже однажды всё-таки смогут создать что-то великое, но мы им не позволим… — Где находится этот мир? –спрашиваю я у него, и почему-то мне судьба тех, кто там живет, напоминает судьбу клана Узумаки. — Далеко, — ухмыляется он. — Но наврядли они когда-то долетят сюда, да и вам скоро будет не до них. — Это ещё почему? — он переминается с ноги на ногу и ничего мне не отвечает, и меня удивляет, что он не хочет говорить про другой мир. Да что там в нем происходит? И я решаю вернуть разговор в предыдущее русло. -Так все дело, как ты говоришь, в чакре? — В ней, — кивает он головой. — Что же до этого мира… Думаешь, в свое время Кагуя была направлена сюда просто так? Я прекрасно знал её, и знал о её душевных слабостях, таких, как например, сострадание, гуманность, любовь, доброта… И я сделал все, чтоб правитель соседней станы напал на страну её… избранника (произнес он брезгливо). Ну а потом — всё было лишь вопросом времени. И вот я имею целый мир, с которого сцеживаю чакру! — Как можно быть такой тварью? — понимаю я, что во всё дерьмо, в котором оказался мир шиноби, нас окунул вот этот вот засранец, мило мне улыбающийся. — Да разве? — он пожимает плечами. — Вы ничем не лучше Ооцуцуки. Так же убиваете ради выгоды. Все также! Но мы отвлеклись от темы: я рад, что ты оказался здесь, на этих островах! И я рад, что ты приволок сюда Десятихвостого! На острове, прежде чем покинуть его с подружкой того Учиха я не смог даже подойти к нему (Древу), чтоб высосать чакру — он ударил меня разрядом! Но теперь он должен спать, и после того, как я убью тебя, а затем всех вас, я займусь им! А потом вернусь на острова и наведу там порядок! И Узумаки будут снова служить мне! БЕСКОНЕЧНО и ВЕЧНО! Знаешь, я, возможно, даже не стану убивать Мито! — С чего бы такая милость по отношению к предательнице? — задаю я вопрос, начиная копить в себе чакру, чтоб пробить его нафиг мокутоном, или шибануть кривым рассенганом, который растит деревья. — Ну так-то мне стало немного скучно за всё то время, что я живу — мне пора оставлять потомство, и она даже подходит для этой цели, — тут его лицо обезображивается почти животным оскалом. — И всё бы было хорошо! Она бы без вопросов поехала сюда, на материк. А потом я бы забрал её к себе! В свой дом! (обводит рукой пещеру) Но ты, гад, все испортил! Мало того, что она с тобой шлялась, так ты еще и не дал мне возможности вывести её! Но (Шинигами неожиданно быстро успокоился) так даже лучше: она сама увидит, своими глазами, что значит идти против своего хозяина! Но ничего: воспитаю! И детей её как надо воспитаю! И она своими глазами увидит, как они будут захватывать другие миры и уничтожать их… — Как-то кровожадненько, — смотрю я на него с пониманием, что тут конченый случай — и убрать его надо как можно быстрее, чтоб исправить будущее хотя бы частично. — И не имеет особого смысла. — Кровожадно? — он деланно удивленно смотрит на меня. — Ты еще скажи, что негуманно и нечеловечно! Но ты, глупец, Хаширама! Думаешь, там (указывает пальцем вверх в небо) кто-то ждет тех, кто добр, милосерден и человечен? Да ты идиот и сейчас ты сдохнешь! Я пускаю корни мокутона в него с молниеносной скоростью, но печать на которой он стоит вспыхивает, и они просто исчезают. — Ой! Вот ведь незадача! — он явно веселится. Я готовлюсь запустить в него рассенганом, но тут понимаю, что не могу пошевелиться. — Интересная техника, правда? — он делает ко мне пару шагов. — Знаешь, а рабы порой бывают полезны — это ведь мать Мито создала незаметно разрастающуюся печать, которая парализует ток чакры в теле! А ты думал, что я просто так с тобой треплюсь про иные миры и живущих там идиотов? Я разращивал печать на тебя! И сейчас ты сдохнешь! Он подходит ко мне вплотную и бьет ногой под колени, и теперь я стою перед ним на четвереньках. — Твои последние слова? — спрашивает он. — Ой! Точно! Ты же не можешь теперь говорить! Его рука заносится над моей головой, но в этот момент он взвизгивает и отшатывается назад, закрывая лицо руками. Я с трудом поворачиваю назад голову и вижу Мито, в руках которой Коса Шинигами с окровавленным лезвием. Она с остервенением облизывает его и под её ногами у неё расползается печать. — Идиотка! — визжит он, когда лезвие косы протыкает её ногу, и одновременно наносит удар по нему. Но он как-то не особо реагирует на боль — быстро преодолевая расстояние между ними, он толкает её к стене, а затем бьёт по лицу, и коса режет уже её. Я понимаю, что это конец моего пути и Мито. Печать не отпускает меня, а она не может сражаться с ним — он слишком силен. Душу затапливает не отчаянье, а сожаление. Я понимаю, что всех подвел. Когда-то подвел Саске, Сакуру, а теперь всех, чье будущее в итоге зависело от меня. И в этот миг я почему-то обратился куда-то ввысь, даже не зная куда. Собрав все свои силы я постарался хотя бы оторвать от земли руку, но всё, что у меня вышло, это немного повернуть её в сторону. И тут я увидел, что на ней, кровавыми следами, был нарисован символ «любовь». Сон, что приснился мне, когда мы плыли в сторону островов Узумаки, вспыхнул перед глазами. Кагуя Ооцуцки действительно была в тот момент на корабле, и в самом деле что-то чертила на моей руке, и оно проявилось только сейчас! Я закрыл глаза, понимая, что мне нужно сосредоточиться и не думать о том, что происходит у меня за спиной. Перед глазами поплыли не мои воспоминания. Любовь к тому мужчине, что был не такой, как она, любовь к тем, кто был рядом с ней, а потом боль и разочарование, но вот она стоит на коленях, как я сейчас и смотрит на двух только что рожденных ею детей. И сердце её затопил тот самый Огонь, что прославляют Учиха, тот самый свет Луны, на который так молятся Харуно, проросло понимание жизни (которому следуют змеелюди), подобно Древу Сенджу, которое изображено у них на гербе. Перед глазами вспыхнул образ Лорда Тенджи (мужа Кагуи), и я почти что услышал её мысли по отношению к нему: — Спасибо. В этот миг сердце успокоилось, и я понял, что я должен сделать. Я собрал всю свою чакру, какая у меня еще оставалась (печать Ооцуцуки почти меня опустошила), и мысленно воззвал ко всему, что мне было дорого. Перед глазами яркими вспышками появлялись образы Сакуры, Саске, Курамы, Мадары, Изуны, всех остальных, кто стал мне дорогим в этом времени, а потом перед глазами появился образ Кин, которая, подобно марионетки, висела внутри барьера, а затем возникло видение Мито, которая в данный момент с воплями отчаянья кидалась на Ооцуцуки, который в который раз кидал её в каменную стену, не смущаясь хруста её костей. И вдруг стало легко. Я больше не принадлежал себе и о себе не думал. Я — всего лишь часть тех, кто живет в этом мире, я — просто часть, которая должна и сможет встать на их защиту. И плевать на Ооцуцука, плевать, что в будущем ждет Коноху и Узушио — мы справимся, потому что мы вместе, и я смогу, потому что мне есть ради кого и я изначально и вечно не один… Рука сама собой извернулась из хватки печати Ооцуцуки, и я приложил её к земле тем запястьем, на котором проступил символ «Любовь». Тело моё стало будто бы невесомым, и я увидел Её внутри себя, внутри своего сознания. Великая Мать улыбалась мне. А затем я ощутил, как чакра наполняет меня. Сила, не ведомая мне раньше, стала единой со мной (или я с ней?), и я легко поднялся на ноги и обернулся к Мито и Кровавому Богу. Ооцуцуки так и замер с занесенной над Узумаки рукой. — Что ты за тварь такая, что позволяет себе ударить того, кто тебя слабее и ничем перед тобой не виноват? Ты ведь сам заставил её сражаться против тебя, хотя кода-то она боготворила грёбаного Шинигами! Кто ты такой, чтоб решать, кому и как жить и определять место каждого в мире? Ты никто и ничто и сегодня я покажу тебе твоё истинное место! — произношу я, и не задумываясь иду в атаку. Техника Мокутона так легко режет землю, и я настигаю его, опутывая корнями. До этого момента такого ни разу не было во время моих атак на него. Я ощущаю, как через корни Мокутона вся чакра, что он собрал, переходит через меня и течет куда-то. Но мне не важно куда. Главное уничтожит это создание, которому чуждо всё человеческое. И я понимаю, что этому Ооцуцуки осталось немного: чакра, которую он насобирал уже почти на исходе, и как только она будет забрана у него, я раздавлю его как таракана. Но вот в нем что-то неуловимо меняется. Он осознает то, что должно произойти, и с чем он ничего не сможет сделать. Мне виден животный ужас в его глазах, и теперь он не так уверен в своей «всесиле», как раньше. — Ну как? Нравится быть на месте тех, у кого ты забирал чакру и жизнь? Нравится? Отвечай! — рычу я. И в этом рыке слышится что-то древнее, что-то звериное, что-то на уровне инстинкта. Наверное, на уровне самого древнего — чувства справедливости и правильности, которая заложена во всех нас? Такой ведь должен быть правильный инстинкт? А не тот, что я наблюдал в Ооцуцуки — инстинкт самосохранения. Но вот тело его обмякает, и я почти не чувствую в нем жизни. Я готов раздавить эту тварь, выжать, как выжимают своими хвостами врагов змеелюди. Я поудобнее перехватываю его мокутоном, желая насладиться этим моментом. На моём лице застывает злорадная усмешка, я слегка подкидываю его в корнях, поудобнее перехватывая. И его голова запракидывается назад, длинные волосы оголяют лицо, и я замираю в секундной нерешительности… На его лице застыло выражение усталости, обречённости и какого-то сожаления. Он не сильно отличается от человека. Более того, теперь, когда он без чувств, он больше похож на людей, чем многие из тех, кого я убил, когда мстил за Саске. И в моей голове зародилось понимание, что сейчас, убив его, я ничего в итоге не изменю. Всё будет так же, как и с теми, кто был причастен к смерти Саске. Мы с Сакурой убивали их год за годом, чтоб в итоге понять, что это было неверным. Здесь же я убью его, и в результате сюда придут другие подобные, и мы так же будем тупо тратить время на их бессмысленное истребление… А в это время надо будет решать действительно важные задачи, на которые из-за Ооцуцуки не будет времени… Нет, надо разобраться в причине их поведения, а не в следствии, и потому хоть один будет нужен. Он тяжело вздохнул, прибывая в беспамятстве, и сейчас, когда он не мог себя контролировать, выражение его лица ничем не отличалось от выражения того же Яритэ или Рури, когда они спали. Вспомнилась Богиня Кагуя, которая тоже была из клана Ооцуцуки, и что она могла любить и была ближе к людям. «Так значит они (Ооцуцуки) изначально не такие, каким я наблюдаю этого Шинигами? Они ближе к людям?» — пронеслось у меня в голове. И тут же вспомнилось, как мы с Сакурой читали секретные документы касательно приютов Конохи, и как в них формировали шиноби (или не-шиноби) с нужными для Деревни параметрами поведения и взглядами на жизнь. Ооцуцуки окончательно обмяк, и я опустил его на землю. Гнев куда-то делся, осталось только пустота. Я смотрел на него такого слабого и беззащитного и ловил себя на мысли, что их так же «формируют» и «оформляют», как и меня когда-то в Конохе, и Саске и Сакуру и остальных. И он ничем особо не отличается от меня, дурочка который когда-то хотел стать Хокаге, и был готовый ради этого «идти по головам». И что бы я из себя представлял, если бы не погиб Саске? Такой успешный шиноби, который мега силен и выполнил дофига миссий, на которых бы убил О-о-очень много вражеских шиноби, а потом сел на престол Конохи… А что дальше? Я бы отменил приюты и сбор детей в них? Нет. Откуда ведь тогда добывать новых шиноби? Я бы стал по-иному их (детей) формировать и воспитывать? Нет. Ведь измени я традицию, и в том мире, который был сложен тогда Великими Деревнями, та Коноха престала бы существовать. Я бы не стал подавлять бунты, если бы они появлялись??? Я бы попытался решить вопрос словами… Нет! Я не буду врать себе! Я бы не стал! Потому что меня бы, как Хокаге, определяло бы мое окружение, а оно бы требовало от меня не тех действий, которые приняты этим окружением. Я взглянул еще раз на бессознательное тело, валяющееся на земле. И теперь он не казался мне таким чуждым и далеким. Он был словно тем, кто показал мне, каким бы я мог стать… И я одергиваю себя вновь! Я хотел, чтоб меня ВСЕ признали, я хотел, чтоб мне ВСЕ подчинялись, я хотел, чтоб моя власть была АБСОЛЮТНОЙ и над ВСЕМИ! Так лучше ли я этого Ооцуцуки, который по сути делал то же самое, что хотел когда-то делать я? (Только у Ооцуцуки были технологии получше) Руку обожгло болью, и отметка Лунной Богини на моей руке закровоточило. Что он там говорил про иные миры? Что вообще творится? И как их (мелких Ооцуцуки) формируют? Что если их всех формируют такими Хокаге, каким формировали меня? Только обозвано это иначе: какие-нибудь Властители планет? И тогда они даже не задумываются над тем, что можно по-другому! Он ведь говорил, что любовь, привязанность и сострадание — это в их понимание недостатки. Так, значит, формируют их изначально неправильно. И могут они чувствовать всё то же самое, что и мы, шиноби. Лунная Богиня ведь любила, да и этот испытывал что-то типа привязанности к Мито. «Любовь» — пронеслось в моей голове и я невольно вспомнил, для чего он (Ооцуцки) организовал это убежище. Я глянул на попавшиеся мне цветки в горшках, которым было не больше 4 лет (я теперь много знал о растениях). Скорее всего, все это он затеял только с одной целью — приволочь сюда Мито. Да и организовал это убежище он когда прознал, что Мито ходит ко мне. Я посмотрел на него еще раз и подумал над другим. А что было бы, когда я отомстил бы всем за Саске? Я бы успокоился? Нет. Я бы продолжил искоренять зло, только в ином ключе. Мне ведь оставалось немного — самая верхушка Конохи. И что было бы после её уничтожения? Я бы стал Хокаге. И тогда, скорее всего, правил бы ненавистной Конохой, так же, как этот Ооцуцуки… И здесь я уже увидел себя с другой стороны, смотря на него. Я закрыл глаза и тяжело вздохнул. Понимание нужных действий пришло в голову почти моментально. — Мито, — обращаюсь я к своей избраннице, зная, что с ней всё в относительном порядке, — нам нужно нанести на него печати, чтоб он никуда не делся и не смог использовать чакру, — произношу я, оборачиваясь к ней. — Хорошо, — отвечает она и смотрит на поверженного. — Зачем ты сохранил ему жизнь? Проще убить… — Это всегда проще, но это слишком легко для него, и слишком не выгодно для нас. Их там (указывает на небо) много, и я хочу вытащить из него ту информацию, которой он владеет о своих соплеменниках, да и его геном весьма интересен — Тобирама и Шайори разберутся с этим. Нам нужны будут более сильные шиноби, а этот «Шинигами» может нам в этом помочь, и нам это выгоднее, чем убить его. И, разумеется, эта «выгодность» не смоет с него его преступлений — мы ничего не забудем, — произношу я, найдя логичное объяснение своей неспособности убить его. В чем смысл его жизни? Зачем он нужен? Для чего? Почему-то меня не покидает этот вопрос, ведь убить действительно проще и менее хлопотно, чем следить чтоб не удрал, вытягивать из него информацию, склонять к сотрудничеству. Но все-таки я понимаю, что это будет выгодно в будущем, и я стараюсь успокоиться и забыть о том, что он сделал. Вместе с моими мыслями меня покидает ощущение того, что Она здесь со мной. Наверное, её помощь окончена, и я подхожу к Мито. Ноги мои слабо меня держат, как и её. Она стирает рукой кровь со своего лица и берет Косу Шинигами с пола из-под своих ног. — Я думала, что уже все кончено, — произносит она. — Что это за человек такой? Что за клан? — Это клан Ооцуцуки, — отвечаю я, думая, чем лучше и быстрее нанести на Ооцуцука печати. Ничего подходящего под рукой нет, и я принимаю решение, что просто выскребу ее на его коже — на спине точно места хватит. — Идем, я буду наносить, а ты произведешь всё остальное… — Где он? — вскрикивает Мито, и я поспешно отворачиваюсь от неё, и смотрю туда, где еще секунду назад лежал Ооцуцуки, но его там нет. Я поспешно смотрю по помещению, и вижу его в одном из темных закутков. На меня смотрят глаза полные боли, слез и обиды. Он сейчас похож на меленького ребенка, которого обидели. — Ты… — произносит он. — Ты! Всё ты! Это ты во всём виноват! Ты отнял у меня всё! Всё! И её! (тыкает в сторону Мито) И я тебе отомщу! Я смогу! Пусть это будет последняя техника в моей жизни! Но я сделаю это, чего бы мне это не стоило! — Постой! — кричу я и кидаюсь к нему, желая остановить, но он складывает какие-то печати трясущимися от слабости руками слишком быстро. В этот момент мое тело пронзает болью, и я вижу, как когда-то Кровавый Бог, активирует какую-то печать, и она касается нас, высасывая не чакру, а жизненую силы, просто переводя её в свет вокруг. — Прекрати! — ору я и пускаю в его сторону корни мокутона. Но Ооцуцуки не желает меня слышать — он сейчас выполняет свою последнюю технику, желая забрать в Чистый мир и меня с Мито. Но вот мгновение и я вижу, как в его тело входят по рукоять кунаи. Ооцуцуки харкает кровью, а потом, заваливаясь назад, просто проваливается куда-то, через пол, просачиваясь через камни, подобно шиноби клана змеелюдов. Действие техники останавливается, и я с трудом дышу, как и Мито. В помещении установился полумрак — здесь после ухода Ооцуцуки погасли светильники работающие на чакре, и я по большей степени узнаю присутствующих людей по силуэтам. Я с трудом подхожу к Мито и помогаю ей встать. Она еще пытается отдышаться, но встает и смотрит на наших шиноби. — Вы вовремя, — произношу я, смотря на потрепанных Мадару и Изуну. — Спасибо. — Пришли бы раньше, но мы слишком долго возились со своими культистами! И крепкими же оказались! А на Изуну напала целая толпа фанатиков, когда он остался один с … — С телом Кин, — поправил брата Изуна. — И не надо не говорить об этом, будто бы она была какой-то предательницей или погибла бесславной смертью. Она отдала свою жизнь ради нас, и она –Герой, поэтому я хочу, чтоб о ней говорили, и я сделаю так, чтоб о ней помнили. Но речь сейчас не о ней — как вы оба? И мне интересно эта тварь сдохла или нет? — Даже если эта тварь осталась жива, мы найдем её, — Мадара активно просвечивал все вокруг Шаринганами. — Но я вообще никого не вижу. Возможно, он просто сдох и наконец-то освободил этот мир от своего присутствия? — Было бы неплохо, — отвечает Мито и встает на ноги. — Ой! Хаширама! А что с твоими волосами? Меня сейчас меньше всего волнуют волосы и их состояние. Я думаю над тем, что здесь произошло. Я по какому-то глупому наитию, по какой-то то ли жалости, то ли своему слабоумию, не убил эту тварь. Что вообще со мной тогда было? А если бы не Мадара и Изуна? В голове скакали тысячу биджу, а я не мог найти ответа на свой вопрос: почему дрогнула моя рука? И это после всего, что эта тварь сотворила? Какой смысл был в его существовании? Да и без него бы решили все эти проблемы! А если бы он прибил меня и Мито, утащив в Чистый Мир за собой? Но тут я понимаю, что впринципи ничего бы в этом мире не изменилось. Коноха продолжит существовать — ею есть кому управлять, и она самодостаточна и без меня, ведь я изначально не закольцовывал эту Деревню на свою персону. Все остальные, погоревав, продолжили бы жить, возведя нас в ранг героев. Так что ничего бы не случилось особого в масштабах вселенной. Наверное, так и должно быть — не должна рушиться Деревня и мир её людей со смертью Хокаге. — Хаширама, — Мадара явно беспокоится. — Ты меня слышишь? — Да, — рассеянно произношу я. — Я тут такое натворил… Я не убил его сразу, и в итоге он применил какую-то технику и вот в результате её мы чуть не погибли… Чем я вообще думал? — Если учесть, что эта тварь никак не Бог, то его полезно было бы изучить вдоль и поберёг, — слышу я голос Шайори, и только теперь замечаю, сколько тут народу толпится на вход в это помещение. — Сомневаюсь, что такая тварь существует только в одном экземпляре — судя по записям клана Харуно, так выглядел клан Ооцуцуки, который живет в других мирах где-то у других звезд. И поэтому нам надо было бы изучить как следует своего врага, чтоб знать, куда бить и как бить. Так что ты поступил правильно. Ему надо было сохранить жизнь хотя бы ради информации. — Всё равно мы его потеряли, — отвечаю я и рассеянно взлохмачиваю волосы, вспоминая, что я когда-то делал так, когда был мелким Наруто. И тут я понимаю, чему так изумилась Мито: мои волосы белые. Я словно выпадаю из реальности, и смотрю на Мито: её волосы тоже белее снега. — Что произошло? — спрашиваю я у неё, себя и вообще впринципи, касаясь её волос в изумлении. — Из вас, кажется, тянули жизненную силу, — произносит Шайори. — И седые волосы — это одно из последствий. Какие ещё выплывут — сказать сложно, но будем надеяться, что всё кончится только белыми волосами — это не плачевно. Я киваю головой и несколько рассеяно смотрю по сторонам, обращая внимание на расставленные в горшках ухоженные цветы. — Надо их забрать с собой, — произношу я. — Он хоть и был не примером для подражания, но цветы тут не при чем, и пострадать не должны. — Не думай сейчас об этом, — касается моего плеча Шайори. — Мы выволокем отсюда все, что возможно и не возможно. И цветы тоже заберем. — Надо всё здесь прочесать и выбить всех, кого найдем, — дает команду Тобирама. — А потом надо разрушить эту гору — благо с нами достаточно змеелюдов. Этих двоих с чакроистощением (кивает на меня и Мито) на поверхность на воздух. И не слушать их возражений — они сейчас не способны оценивать ситуацию трезво.--- ---
После приказа моего деятельного братца нас выводят под руки из помещения, где Шайори в тщетных попытках ползает по полу в поисках капель крови Ооцуцуки. Картина была бы даже забавной, если бы не её злобное шипение в этот момент. Мы идем прочь из этого места, а вернее нас выволакивают насильно. Взгляд выхватывает картины мира кусками, как-то фрагментарно, звуки тоже слышатся отрывочно. Вот я вижу четырех змеелюдок, что находятся рядом с телом Кин и бережно заворачивают его в материю, чтоб потом доставить домой. Вот я вижу фанатиков этого самого «Джашина» — их тут просто кучи. Я удивляюсь откуда их тут столько взялось? Как Ооцуцуки их так много и так быстро собрал? Белые волосы Мито запачканные кровью, раздающиеся стоны добиваемых нашими шиноби фанатиков, высокие своды пещер, светильники на чакре… И вот мои глаза ослепил свет Солнца. Так сколько мы пробыли в пещере? А показалось, что совсем не долго… тут иначе текло время? Или просто в отсутствии каких-либо его обозначений, мы потеряли его счет? Мы так долго пробивались до Шинигами? Или же это я и Мито так долго были в его власти? Голова неожиданно закружилась, и понял, что цепкие лапы клана Харуно меня точно никуда не отпустят, и теперь нас волокли в сторону Десятихвостого и развернутого рядом с ним полевого госпиталя. А я еще раз обернулся на гору, из которой теперь выволакивали всё, что можно, в том числе и растения Ооцуцуки. Где грань между добром и злом? Кто есть герой, а кто злодей? Историю пишут победители. И если бы сегодня победил Ооцуцуки, то потом, через где-то поколение, Узумаки бы знали, что однажды их пытались поработить подлый Хаширама Сенджу и его свора. И потому тут важно только с какой ты стороны, а так… нет существенных отличий.
