Диффузия

      Люди такие милые. Они мягкие, маленькие и теплые. Так и хочется укрыть их в объятьях и никогда не выпускать в этот изменчивый и жестокий мир.              Краска легла на холст, а солнечный свет окрасил ее перламутром. Линии ткани, линии волос, полоски лент и кружев.              Люди такие хрупкие, но одновременно с тем их не так просто сломать. Люди умны, но делают такие глупости. Там, где любой маре бежал бы без оглядки, люди жертвуют собой, чтобы спасти друг друга.              Синий для вен, розовый для пятен, и зеленый для едва заметной неровности кожи. Несколько уколов кисти превращаются в игру теней.              Люди так очаровательны. Мягкие — милашки, тонкие — милашки, высокие, низкие и большие — все милашки. А маленькие — милашки вдвойне.              — Бу! — малышка Си выскочила из-за спины и звонко засмеялась.              Графу знал о ее присутствии задолго до того, как она вошла в комнату, но из уважения он взмахнул руками, изображая испуг.              — Ах, Си, — он улыбнулся ей и от умиления задрожал рогами. — Ты маленькая хищница!              Прыгая меж банок с красками и сложенными друг на друга деревянными планшетами, Си подобралась поближе.              — Деда-деда, смотри! — она с гордостью протянула мятый листок. Там скакали силуэты множества людей, зверей, а главное отдаленно похожий на самого Графа образ в центре.              Наблюдавшая за этим женщина на мольберте прижала к щекам ладони и счастливо зажмурилась. Ее очаровала атмосфера нежной семейной идиллии. Граф же не разделял ее восторга и движением руки повернул спиной: нечего смотреть пока не готова.              Люди. Граф очень любил людей. И рисовать их тоже любил. Но сколько бы радости он не испытывал от общения с ними, он понимал, что это не то, чего ему хотелось.              Пожалуй картины — единственные, с кем он теперь мог быть по-настоящему собой: сильным, волевым, строгим. Власть была недолгой, но успела отпечататься в душе с такой силой, что до сих пор не отмыться. И каждый раз, когда он брался за кисть, он вновь и вновь видел себя в кресле, из-под бровей смотрящего на крикливых судей, что лишь притворялись законом. А рядом восседали братья-враги — другие правящие маре. Они сильны, они властны, но ни одному из них… нет, даже все вместе они никто перед Котоко, чья власть неоспорима.              Зависть и сомнение, гордость — все, что так знакомо людям, знакомо и маре — этого то самое начало, что соткало чужих друг другу в единое полотно. Люди слабы, но умеют жить. Люди смертны, но живут в других. И смотреть на них как на подопечных — приятно; словно заботишься о кладке, что созреет и станет чем-то большим. Маленькие славные личинки, что у самих людей зовутся детьми.              А дети не должны указывать родителям.              Граф мог простить людям многое: слабость, глупость, лукавство. Когда ты еще юн — ты можешь научиться. Но чего прощать нельзя — это самодовольство. Люди бы сказали, что это уязвленная гордость, но Графу как-то все равно — тот, кто ниже, не смеет распоряжаться им. Но от чего-то подопечная семья решила иначе: «Чей он?» — рассуждали они, — «Кому достанется?» — словно наследство, что нужно поделить. Делить между собой правящего маре, как смешно.              Это решение не было взвешенным, эмоции оказались сильнее. Но Граф не жалел ни об оставленном титуле, ни об упущенном месте. Власть приятна, желанна, ядовита. И она все еще у него есть. Пусть и иная.              — Деда, я тоже буду рисовать как ты! Обязательно буду! — пищала Си, прыгая от воодушевления.              — Эх, Си, — Граф улыбнулся и взял ее на руки. — Тебе придется долго учиться, готова?              — Да! — ответила она не задумываясь.              — Точно справишься?              — Да!              — Тогда благословляю тебя на этот путь! — Граф символично очертил над ее головой горящий круг, что искрами развеялся в воздухе.              — Спасибо, деда! Ты лучший! — она крепко, насколько позволяли ручки, обняла его и спрыгнула на пол.              Такая славная очаровательная личинка.              Счастливая Си скрылась за дверью, а Граф обернулся на мольберт. Женщина на нем кивнула и села спиной. Да, нужно закончить работу, а после его ждет новая не испачканная властью семья.       

***

      Обычно дома было тихо как в яйце, поэтому сотрясание пространства Шайну очень не понравилось.              — Что у вас на этот раз? — буднично спросил он, увернувшись от чего-то маленького. Кажется, ложки.              Обе особи Воржи посмотрели на него с негодованием и вновь повернулись друг к другу.              — Куча лишних действий и потраченное время! — орала Воржанка.              –У тебя пока что-нибудь найдешь — угробишь вечность, — противостоял Воржан.              — Я прекрасно знаю, что у меня и где, а у тебя нужно карту рисовать, — она швырнула в него вилку.              — Зато я найду это и через век, а у тебя все сгинет, — он поймал ее силой мысли и отправил назад.              — Мне это нужно здесь и сейчас, душнила.              Вилка описала круг и вернулась назад.              — Истеричка! — Воржан швырнул несчастную вилку в стену и та вошла в нее по рукоять.              — О, звезды, — простонал Шайн. — Успокоились? Отлично, — он встал между ними. — Ты — работать, ты — спать. Чо встали, шуруйте уже!              Особи хмыкнули и разошлись: Воржанка уплыла в спальню, а Воржан сел за стол.              — Неужели работы нет? — Шайн сел рядом, на что Воржа показал ему миску с едой. — А, понял, кушай-кушай. Из-за чего подняли бучу на этот раз?              — Практичность и удобство, — ответил тот и буквально всосал в себя содержимое миски.              — Ясно-понятно, — покивал Шайн. — До сих пор понять не могу, как вы можете быть одним существом, если так сретесь?              — Мы тоже не в восторге, — Воржа отложил посуду, а после в несколько движений изменил одежду с домашней на рабочую. — Кстати, держи, — он засунул руку себе в грудь и достал оттуда огромный сверток.              — О, линевки, красота! — Шайн с удовольствием принялся за лакомство. — Слуш, Ворж, ты случаем не знаешь, что случилось сорок лет назад, связанное с ночью кошмаров?              Воржа призвал виртуальную панель, что-то на ней ввел и чуть вытянул губы.              — Сорок два года назад была впервые проведена ночь кошмаров как знак признательности помощи маре.              — Ну, тогда понятно, чего дети в шапках гуляли, — покивал Шайн. — Что по работе? Или сегодня я гуляю?              Воржа вновь ушел в записи и вернулся спустя минуту.              — Сегодня гуляешь.              — Замечательно!       

***

      — В целом он все сказал правильно, — пожал плечами Циркон — главный среди дрессировщиков. — Ты уверен, что он маре, а не инвим какой?              — Он маре, наши души сильно отличаются от людских, — Граф качнул рогами на буйную гидрину и та стыдливо прижалась к земле. — Говоришь, все верно, хм… — Граф дал сигнал, и все гидрины встали перед ним. — Какой вопрос нужно задать, чтобы понять широту его знаний?              — Я тебе так просто не отвечу, — усмехнулся Циркон и приколол на копье лакомство. — Но деталь с жиром меня конечно удивила. Не каждый человек так просто тебе скажет, почему не любит холодное мясо. Насколько я знаю, вы нашей едой вообще не интересуетесь, — на этих словах он протянул копье к пасти одной из гидрин, и та с хрустом накинулась на угощение.              Граф отвернулся от этого зрелища.              — То, что у вас называется кормлением, у нас является чуть более интимным процессом, — Граф перевел взгляд на купол. — Меня всегда удивляло то, как обычные вещи для людей являются личными для нас и наоборот.              — Вот об этом и спроси в следующий раз, — Циркон дал угощение еще одной гидрине. — Думаю, Саншайн лучше любого человека объяснит тебе разницу. Так, девочки, — убедившись, что накормил всех, Циркон жестом указал на клетки. — Теперь домой.              Гидрины поднялись, потянулись и лениво поплелись к выходу. Граф вновь грозно качнул рогами, и гидрин мгновенно сдуло со сцены.              — Спасибо за помощь, — кивнул Циркон.              — И тебе спасибо, — Граф дружелюбно потряс головой.       

***

      — Да не бойся, бей сильнее, — подбадривал Шайн.              — Да я пытаюсь, — пыхтела Хим.              Узнав, что Шайн свободен, Хим — подруга с привилегиями и такой же контрактник Воржи по совместительству — попросила помощи с тренировкой. Не то чтобы что-то серьезное, но когда несколько дней не можешь уничтожить простую цель — волей-неволей взвоешь.              Удар, взмах и болезненный писк от ушибленной ладони — сегодня был определенно не боевой день.              — Я одновременно и понимаю и не понимаю, зачем мне это, — Хим плюхнулась на землю, тяжело дыша. — Я согласна, что тело надо держать в тонусе, но я ведь сражаюсь не сама.              — Ну, мне тоже в теории сражаться лично не нужно, — Шайн улегся в воздухе неподалеку. — Но почему-то я регулярно раздаю звездюли вот этим, — он показал кулак.              — Почему ты просто не подчинишь кого-нибудь и не заставишь сражаться вместо себя? — Хим облила себя водой.              — Если этот кто-то рядом есть, то могу, — задумчиво протянул Шайн. — Но я не Воржа и не могу разом подчинить… какой там у него рекорд?              — Две сотни человек.              — Вот, а я могу разве что трех… трех же? — он почесал рог, — человек разом.              — Ясно с тобой все, — посмеялась Хим. — Кстати, а почему у тебя такие проблемы со счетом?              — Я маре, у нас у всех проблемы со счетом, — недовольно буркнул он.              — Но почему? Вы вроде не глупые.              — Глупость и неумение считать — не одно и тоже, — Шайн угрожающе вздыбил рога, но быстро успокоился. — Как бы это объяснить… смотри, дело в нашем мышлении, — он сел в воздухе и создал в руках иллюзию снежка. — Вот это вот — это сколько?              — Один? — с сомнением протянула Хим.              — А теперь? — Шайн создал иллюзию еще одного снежка.              — Два?              Теперь Шайн соединил снежки воедино.              — Эм, снова один? — непонимающе протянула Хим.              — Есть ли разница между «один» в начале и «один» сейчас? — Шайн подкинул иллюзию и она зависла в воздухе.              — Ну да, теперь снежок больше.              — То есть «один» бывает разный?              — Эм, ну…              — А теперь? — Шайн щелкнул пальцами и снежок начал таять. — Он все еще один?              — Ну, по количеству он один, но по массе теперь меньше, — предложила Хим.              — А если так? — Шайн превратил снежок в вихрь снежинок.              — Тут их просто много, — Хим развела руками. — Подсчитать их можно, но это много времени займет.              — То есть это уже не один, хотя масса, как ты сказала, та же. Хорошо, — Шайн отлетел на некоторое расстояние. — Я один?              Хим кивнула.              — А теперь? — Шайн отсоединил себе руку, положил на землю и отлетел. — Теперь меня два?              — Что, нет, не два, — запаниковала Хим. — Это все еще твоя часть.              — А так? — Шайн вернул руку на место и создал иллюзию себя.              — Теперь два.              — Но это все еще часть меня, — возразил Шайн и покачал головой. — Хорошо, попробуй посчитать, — на этих словах он создал множество своих клонов.              — Шайн, их тут очень много.              — Конечно-конечно, — наигранно протянул он. — Но сколько бы ты не насчитала, правильный ответ: один. Я здесь один, Хим, все, что ты увидела — часть меня.              — Я слишком глупа для этого, — сдалась она.              — Дело не в глупости, — Шайн сел рядом. — Дело в мышлении. У людей оно похоже на что-то твердое и режущее, словно битое стекло, а у нас оно перетекающее и мягкое как желе. Для нас нет особой разницы между частью и целым, мы способны соединяться, разбиваться и быть частично поглощенными. Возьми мою кровь, отнеси подальше, ткни, и я это почувствую, потому что это все еще моя часть. Для нас абсурдна сама концепция счета. Как ты не можешь подсчитать капли дождя или корни у цветка, так и мы не можем связать числа и то, что видим. Я выучил счет, но так и не понял суть. А от механического подсчета толку мало. Зато мы легко понимаем больше-меньше, а так же намного лучше чем люди чувствуем вероятность.              — Это как вообще? — удивилась Хим.              — Хм, ну смотри, — Шайн повис головой вниз. — Ты знаешь, как изменяется звук? — на это Хим помотала головой. — Вот, но ты легко скажешь, какой звук громче, а какой тише, верно? — она кивнула, а Шайн продолжил. — Так и мы. Мы не понимаем, как считать, но можем сравнить. А с вероятностью все гораздо смешнее, — он перевернулся и игриво покачал рогами. — Я давно заметил, что люди такие дураки, когда дело касается вероятности. Вот вы смеетесь над нами, когда мы не можем разобраться с деньгами, а мы смеемся с вас, когда вы находите странные совпадения или играете в удачу. Просто, это очевидно глупо, но вы почему-то продолжаете так делать.              — Стой, а как ты понимаешь вероятность? — Хим заинтересованно подалась вперед. — Я всегда думала, что нужно проводить сложные расчеты и наблюдения…              — Ну, это видно, — Шайн повел рогами. — Скажем, вон этот камень, — он указал на булыжник перед ними. — Если ты встанешь, то ты споткнешься об него.              — Эм, что? — Хим скривилась от возмущения. — Знаешь, что, давай я подкину кварцевое, а ты скажешь: голова или лист?              Шайн кивнул, и игра началась.              — Лист. Голова. Голова. Лист. Лист. Лист. Голова. Лист, — перечислял он, пока Хим подкидывала кольцо.              — Да как ты это делаешь? — возмутилась она. — Ты что, будущее видишь?              — Нет, я просто вижу, — Шайн пожал плечами.              — А если я попрошу тебя отвернутся?              — Ну, попроси, — улыбнулся он. — Я вижу рогами, а не глазами.              — Ого, — вздохнула Хим. — А что еще такого странного ты умеешь?              — Странного для людей, маре или вообще? — расхохотался Шайн. — Я многое могу. И еще больше того, чего я не могу, — он сделал жест похожий на вздох. — Так, что-то мы засиделись. Думаю, ты достаточно отдохнула, пора продолжить.              — Тут не поспоришь, — Хим встала, потянулась, но не успела сделать и нескольких шагов, как споткнулась о тот самый булыжник.              — Я же говорил, — усмехнулся Шайн.              — Ой, да пошел ты.       

***

      Зов. Зов остеклил вены и проник в глаза. Зов отравил разум, сдавил, вцепился и связал нас.              Скоро ты вернешься, скоро ты накормишь меня собой.              Ты никуда не сможешь деться.              Твое имя — твое проклятье.