SpiderBug

Питер проснулся от собственного сердцебиения — оно стучало так громко и неровно, будто пыталось вырваться из груди и убежать куда-то подальше от этого дома. Глаза открылись резко, зрачки сузились от света, пробивающегося сквозь неплотно задёрнутые шторы. Потолок над головой был всё тот же — бежевый, с маленькой трещинкой в левом углу, которую он обещал тёте Мэй заделать ещё в прошлом месяце. Обещание висело в воздухе, как невыполненный долг, как напоминание, что он здесь не навсегда один. Он лежал неподвижно целую минуту, прислушиваясь к дому. Тишина была абсолютной, почти осязаемой — густой, как туман над Сеной ранним утром. Ни лёгкого скрипа половиц под ногами тёти Мэй, когда она спускается на кухню. Ни шипения кофеварки, которую Бен всегда включал первым делом. Ни привычного бормотания радио на фоне — Бен любил слушать новости на самой тихой громкости, чтобы "не будить соню". Только тиканье настенных часов в коридоре — медленное, равнодушное, как метроном судьбы. И за окном — далёкий, приглушённый Париж: гул машин, детские голоса на улице, звон велосипедных звонков, шорох листьев на ветру. Всё это было там, снаружи. А здесь, внутри этих стен — вакуум. Питер медленно сел. Одеяло сползло на пол, холод пробежал по голой коже спины и рук, заставив мурашки пробежать по телу. Симбионт отреагировал мгновенно — лёгкий озноб прокатился по венам изнутри, как будто кто-то провёл ледяными пальцами по костям. «Надо было не смотреть на того белого а поглотить как можно большее магии ты сам знаешь как она нам нужна» Голос в голове был тихим, но наглым — не тот рычащий, агрессивный монстр из старого мира, который пытался захватить разум и тело. Этот вариант — очищенный Мадам Паутиной — звучал иначе. Устало. но независимо. Как будто симбионт сам страдал от этой пустоты. — Я знаю, — прошептал Питер в пустую комнату. Голос вышел хриплым, чужим, словно он не говорил с момента, как Маринетт ушла вчера вечером. Вчера. Всё всплыло перед глазами так ярко, что Питер зажмурился. Бой с Каменным Сердцем. Запах пыли и камня, когда голем вынес стену класса. Крики Милен — тонкие, испуганные, как у ребёнка, которого оторвали от матери. Айван внутри камня — его гнев, обида, неразделённая любовь — всё это чувствовалось даже сквозь маску. Питер прыгал по крышам, паутина летела вперёд, симбионт усиливал каждый прыжок, каждый удар. А потом появились они — Леди Баг и Супер-Кот. Красная фигура с йо-йо, чёрный силуэт с посохом. Они сработали синхронно, как будто знали друг друга всю жизнь. Он присоединился — паутина, щупальца симбионта, совместный удар. Акума очищена. Всё закончилось за минуты. Но не закончилось внутри него. Потому что потом пришла Маринетт. Постучалась в дверь, когда он сидел в нижнем белье и латал костюм. Увидела его, улыбнулась той самой улыбкой — немного неловкой, немного тёплой. Отказывалась от еды, но он настоял. Они сели за стол, ели холодную пасту, которую оставила тётя Мэй. Болтали о героях. Она краснела, когда он пошутил про "девушку в обтягивающем красном латексе с чёрными точками — интересно, зачем она так оделась, неужели захотела показать свои достоинства". Смеялась над "чёрным стриптизёром". А он смотрел на неё и думал: Эх сказать что я дрался с этими героями вчера и я и есть Человек-паук. Но я не могу сказать у меня нет права на это . Если она узнает — она и я потеряем всё. Как потеряла Гвен, как потеряла Мэри Джейн, как потерял я ». Симбионт тогда шевельнулся — не агрессивно, а жадно. «я удивляюсь, что рядом с тобой ошиваются такие хороштие девушки от них исходит всегда что-то светлое, что-то теплое» Питер мысленно рявкнул: «Заткнись». И симбионт затих. Но теперь, утром, голод вернулся — сильнее, настойчивее. Как будто ночь дала ему время подумать и осознать, насколько мало осталось. Питер встал, подошёл к зеркалу на шкафу. Отражение ударило под дых: худой подросток с растрёпанными каштановыми волосами, слишком взрослые глаза, синяки под ними — не от ударов, а от усталости и недосыпа. Пятнадцать лет по паспорту. А внутри — человек, который уже умирал от щелчка Таноса, хоронил друзей, терял семью, терял любовь... и вот теперь снова один в доме, где должны быть голоса, смех, запах кофе по утрам. Он спустился вниз босиком. Пол холодный, деревянный, знакомый до боли. На кухонном столе — та же записка от тёти Мэй: «Питер, мы уехали с дядей Беном к его кузине. Извини, что не сказали — она позвонила ночью, там что-то срочное. Не стали тебя будить, ты так сладко спал. Цветы мы убрали в специальную комнату, на газ-плите еда на первое время. Нас не будет примерно неделю, может больше. Ладно, пока. Люблю тебя. Тётя Мэй» Питер провёл пальцем по строчкам. Буквы тёплые, живые. Как будто она стояла рядом и гладила его по голове. Но её нет. И Бена нет. Только он, пустой дом и голодный симбионт. Он открыл холодильник. Паста с тушёными овощами — та самая, которую он вчера ел с Маринетт. Остатки круассанов от Сабины (Маринетт принесла пакет, когда приходила). Йогурт. Он взял контейнер с пастой, поставил в микроволновку на две минуты, сел за стол и стал есть прямо из контейнера, не перекладывая на тарелку. Холодная еда казалась безвкусной. Не потому что была плохой — просто всё сейчас казалось пресным. Без них. Без "Питер, не забудь куртку!". Без "Сынок, как спалось?". Пока ел, мысли крутились по кругу: «Бражник. Человек в белом костюме. Белая шляпа. Фонарь. Он стоял на крыше, собирал остатки магии после боя. Не просто смотрел — коллекционировал. Как энтомолог бабочек. А симбионт почувствовал его — "от него исходит похожая магия как тех двух героев, но холодная и нейтральная". Что он копит? Для чего? И почему он смотрел именно на меня? На нас?» Симбионт ответил сам, тихо, почти шёпотом: «ему интересны мы я так пологаю мы единственные кто может поглощать магию как она » Питер отложил ложку. Желудок сжался в комок. «Если он придёт за нами не знаю что будет мы еще слабы хорошо, что Мэй и Бен сейчас далеко. Никто пока что не пострадает и не постраадет в будущем . Но я один. Совсем один. И это пугает больше, чем любая акума». Он доел, помыл посуду (привычка тёти Мэй въелась намертво — "Посуда сама не помоется, Пити"), вытер руки полотенцем и поднялся в лабораторию. Дверь закрылась за ним с мягким щелчком — убежище. Здесь пахло металлом, химикатами, старой бумагой и немного пылью. Верстак завален инструментами, костюм лежит разложенный, как раненый зверь. Питер сел, взял костюм в руки. Трещина на груди — след от кулака Каменного Сердца. Оплавленные края — магия акумы. Он достал иглу, чёрную нить, начал зашивать. Руки двигались автоматически, а мысли — нет. Вчера, когда бой закончился, он прыгнул на крышу, снял маску на секунду — подышать. И увидел его снова. Белый костюм. Белая шляпа. Фонарь в руке светился фиолетовым — внутри крутились крошечные искры магии, как пойманные светлячки. Бражник (или кто он там на самом деле) посмотрел прямо на него. Улыбнулся — медленно, холодно, как будто знал все его секреты. Потом исчез — просто растворился в воздухе, как дым. «Мы ещё встретимся», — сказал он тогда, после первой битвы. Теперь Питер понимал: это не угроза. Это обещание. И оно висело над Парижем, как туча перед грозой. Симбионт шевельнулся болезненно — сильнее, чем утром. Боль в голове усилилась, зрение на миг поплыло. «Питер скоро мне возможно придётся брать силы из тебя иначе я погибну, а ты отсанешься без своего козырся» — Бери сколько необходимо, но чтобы это было некритично , — сказал Питер вслух, голос слабым эхом отразился от стен лаборатории. — Но всё старайся избегать поглощение энергии из меня чтобы я мог быть деиспособным Он отложил костюм, подошёл к окну лаборатории. Вид на улицу — пекарня Дюпен-Чен напротив. Окна закрыты, вывеска "Fermé". Наверное, после вчерашнего они решили не открываться — Сабина и Том наверняка слышали о хаосе в колледже. Маринетт... где она сейчас? Спит после бессонной ночи? Плачет в подушку? Рисует новое платье, чтобы отвлечься? Думает о нём — о пауке в чёрном костюме, который спас её друзей? Он сжал подоконник так, что дерево скрипнуло под пальцами. «Я не могу её подставить. Не могу раскрыться. Симбионт ответил тихо, почти ласково: «Мы сможем в этот раз защитить только нужно больше сил, а опыт нам не занимать» Питер закрыл глаза. Вчерашний бой отнял слишком много. Симбионт впитал магию акумы — это дало ему скорость, силу, регенерацию. Но цена пришла утром — головная боль, слабость в мышцах, лёгкое головокружение, как будто тело напоминало: "Ты не бессмертен". Если так будет каждый раз на сколько тебя хватит ? Неделю? Месяц? Пока не сломаешься? Он вернулся к верстаку. Нужно что-то новое. Бомбочки с паутиной — маленькие шарики, которые при ударе разлетаются сетью. Электрическая сеть — если добавить биоэлектричество (как у Майлза в старом мире). Что-то, что позволит экономить симбионта, а именно усилить свой красно-синий костюм. Он начал смешивать химикаты — медленно, сосредоточенно. Руки дрожали чуть-чуть. Не от страха. От усталости. От одиночества. За окном Париж жил своей жизнью — смех, запах свежих багетов, солнце на крышах. А в этом доме жил только он. Один. И это одиночество было страшнее любой акумы, страшнее Бражника, страшнее голода симбионта.Питер отложил иглу с ниткой и откинулся на стуле. Костюм лежал перед ним почти готовый — трещина на груди зашита аккуратными стежками, оплавленные края обработаны специальным составом, который он сварил ещё месяц назад (смесь силикона, наночастиц и стабилизатора — паутина держится лучше, но магия акум всё равно жжёт). Он провёл пальцем по эмблеме паука — белая, большая, чуть светящаяся в полумраке лаборатории. Символ, который в старом мире означал надежду для миллионов. Здесь, в Париже, он пока означал только опасность. Для него самого. За окном уже перевалило за полдень. Солнце стояло высоко, лучи пробивались сквозь пыльные стёкла, рисуя золотые полосы на верстаке. Париж шумел — где-то вдалеке заиграл аккордеон уличного музыканта, проехала машина с открытым окном, из которой доносилась французская попса. Жизнь продолжалась. А он сидел здесь, в четырёх стенах, и чувствовал себя отрезанным от неё. Симбионт снова шевельнулся — на этот раз медленнее, но глубже. Как будто проникал в мышцы, в кости, в саму кровь. Боль в голове усилилась — теперь она пульсировала в такт сердцебиению. «Он где-то рядом я чувствую слабые всплески магии» Питер насторожился зубы. — Хочешь поиграть, хорошо поиграем, но по моим правилам. Он встал, подошёл к полке с химикатами. Достал три флакона: один с органическим стабилизатором (его собственная разработка — на основе паутины и адреналина), второй с электропроводящим гелем (смесь графена и соли — для биоэлектричества), третий — простой силиконовый полимер. Нужно было сделать что-то новое. Что-то, что позволит сражаться без полного слияния с симбионтом. Без риска, что Веном возьмёт слишком много из него самого. Он начал работать. Сначала смешал стабилизатор с гелем — медленно, по каплям, помешивая стеклянной палочкой. Смесь загустела, стала полупрозрачной, с лёгким голубым свечением. Потом добавил силикон — для эластичности. Получился вязкий состав — идеальный для "бомбочек". Питер взял маленькие пластиковые шарики (от старых веб-шутеров, которые теперь не нужны), заполнил их смесью, запаял края паяльником. Получилось шесть штук — маленькие, чёрные, с белой паучьей меткой. Он взял один в руку, подбросил. Шарик был лёгким, но тяжёлым внутри — как граната с сюрпризом. Если бросить с силой — взорвётся сетью, пропитанной электричеством. Не убьёт, но оглушит. Идеально против акум. И главное — без симбионта. Но симбионт не молчал. «Надеюсь ты понимаешь что сейчас у нас точно не хватит сил, а твои штучки только выиграют нам время » Питер замер- "конечно я это понимаю, но если я буду просто игнорировать, то не смогу споконой уснут" Он не был Бражником — по крайней мере, не тем, кого описывала Леди Баг в новостях. Бражник создавал акум. Этот — собирал магию. Как будто готовился к чему-то большему. К ритуалу? К оружию? К порабощению? Флэшбэк нахлынул внезапно, как удар. Старый мир. Нью-Йорк. Руины после битвы с Таносом. Питер стоит на коленях, рука дрожит, щёлкает пальцами. Вспышка. Тишина. Потом — пустота. Мадам Паутина появляется в вихре нитей. "Второй шанс, Питер. Но в другом мире". Симбионт — очищенный, но всё равно жадный. Париж. Мэй. Бен. Маринетт. Всё, что он нашёл заново. Всё, что может потерять снова. Он тряхнул головой, прогоняя видение. Руки дрожали сильнее. «Не сейчас. Не здесь. Я не позволю этому миру разрушиться . Не как старый». Симбионт почувствовал всплеск эмоций и отреагировал — лёгкая волна прошла по телу, как электрический разряд. Питер почувствовал прилив сил — на секунду зрение стало острее, слух чётче, мышцы напряглись. Но сразу за этим пришла боль — острая, в затылке. «Питер не забывай что сильные эмоции я сразу поглощаю это я не конролирую будь сдержаней » — Мог раньше сказать , — прошипел Питер. — Ты не получишь больше, пока я сам не разрешу. Он положил бомбочки в пояс — специальный отсек в костюме. Потом достал старый диктофон (ещё из Нью-Йорка) и начал говорить — тихо, для себя, как дневник. «День... какой там... после первой акумы. Симбионт голодает. Бражник и человек в белом две главные угрозы, но больше настораживает — тот что в белом. Он не создаёт акум. Он поглощает остатки магии после битв,копит её. Для чего? Артефакт? Ритуал? Или просто коллекционер? Веном описывает его магию и ауру как — древнюю, холодную,жадную. Почуствовал ли он что я тоже поглощаю магию или симбиота нужно пристоит только узнать, а пока буду просто наблюдать . Нужно быть быстрее, сильнее и умнее его ». Он выключил диктофон, положил в ящик. Потом сел на пол, прислонившись спиной к верстаку. Закрыл глаза. Воспоминания снова пришли — на этот раз мягче. Маринетт вчера. Её смех, когда он назвал Супер-Кота "стриптизёром". Её щёки, которые порозовели, когда он сказал про "достоинства" Леди Баг. Её взгляд — когда она уходила. "Пока, Питер. Паста была очень вкусной". Она задержалась в дверях на секунду дольше, чем нужно. Как будто хотела сказать что-то ещё. Но не сказала. «Она знает. Или подозревает. Или просто боится за меня. За нас всех». Питер открыл глаза. За окном уже темнело — солнце скатывалось за крыши. День прошёл в лаборатории. Он ничего не ел после утра. Желудок урчал, но есть не хотелось. Только пить. Он встал, спустился на кухню, налил воды из-под крана, выпил залпом. Холодная вода прошла по горлу, немного сняла головную боль. Вернулся наверх. Надел костюм — не полностью, только верхнюю часть. Чёрная ткань обняла тело, эмблема паука засветилась слабо. Симбионт слился с костюмом — чёрные прожилки побежали по рукам, как татуировки. «Попробуй собрать немного магии я до сих пор чувствую слабое присуствие его магии будто он ждёт нашего патруля или когда мы будем действовать» — Да, сегодня патруль если он нас ждёт тогда не будем его томить Он подошёл к окну, открыл его. Ветер ворвался в комнату — прохладный, с запахом реки и свежей выпечки откуда-то снизу. Париж сиял огнями — Эйфелева башня мерцала золотом, Сена отражала фонари, как зеркало. Питер прыгнул. Паутина выстрелила из запястья — органическая, прочная. Он полетел над улицами — чёрная тень среди огней. Паучье чутьё работало идеально — лёгкие всплески магии в воздухе, как статическое электричество. Где-то в центре города — слабый, но устойчивый. Возможно, новая акума. Возможно, просто остатки вчерашней. Он приземлился на крыше Нотр-Дама — здесь было тихо, только ветер и далёкий шум города. Сел на край, свесив ноги. Париж под ним казался огромным живым организмом — дышащим, пульсирующим, но уязвимым. Симбионт шепнул: «Я учусвтую его сильнее, он где-то рядом.» Питер напрягся. Паучье чутьё ударило — резко, как ток. Внизу, в тени переулка — белая фигура. Шляпа. Фонарь. Он стоял неподвижно, глядя вверх. Прямо на Питера. Сердце стукнуло один раз — сильно, болезненно. Человек в белом поднял фонарь. Внутри вспыхнул свет — фиолетовый, холодный. И в этом свете Питер увидел крошечную искру — чёрно-красную, с силуэтом паука. Что это?- подумал про себя Питер Белая фигура улыбнулась — медленно, широко. Потом повернулась и исчезла в переулке. Питер сорвался с места. Паутина — прыжок — полёт. Но когда он приземлился в переулке — пусто. Только запах озона и лёгкий холод в воздухе. Симбионт зарычал тихо: «Он забрал часть меня со вчерашней битвы .» Питер сжал кулаки. «Значит, он может поглощать не только остатки магии после акум. Он он может забирать магию и сдругих объектов ». Ночь только начиналась. А угроза уже была внутри него — ближе, чем он думал. Питер висел на паутине над Сеной — чёрная тень среди золотых отражений фонарей в воде. Ночной Париж был красив до боли: Эйфелева башня мигала, как гигантский маяк, Нотр-Дам стоял тёмный и величественный после пожара, улицы внизу пульсировали огнями кафе, смехом, музыкой. Всё это жило, дышало, не подозревая, что где-то в тенях уже зреет новая акума. Или хуже — что кто-то крадёт саму магию этого мира по кусочкам. Паучье чутьё гудело в затылке постоянно — не резко, как при прямой угрозе, а низко, фоново, как далёкий гул электростанции. Симбионт усиливал это ощущение — делал его острее, почти болезненным. «Он здесь» Питер молчал. Он уже привык, что Веном комментирует всё, что чувствует. Но сегодня комментарии звучали иначе — не просто, а настороженно. Как будто симбионт сам боялся. Он спрыгнул на крышу старого дома в Латинском квартале — черепица скрипнула под ногами. Отсюда открывался вид на весь центр: бульвар Сен-Мишель, Люксембургский сад, Пантеон вдали. Питер присел на край, свесив ноги, и просто смотрел. Воспоминания снова пришли — без спроса, как всегда ночью.

Флэшбэк.

Старый мир. Бруклин. Крыша заброшенного склада. Ему шестнадцать. Он только что потерял дядю Бена. Сидит на краю, ноги болтаются над пропастью, слёзы текут по лицу, а он шепчет: «С великой силой приходит великая ответственность». Тогда это звучало как проклятие. Теперь — как единственное, что держит его в этом мире. Он тряхнул головой. «Не время для прошлого. Прошлое умерло. Этот мир живой. И я должен его защитить». Симбионт отреагировал на всплеск эмоций — лёгкая волна тепла прошла по телу, мышцы напряглись, зрение стало острее. На секунду Питер почувствовал себя сильнее, быстрее, неуязвимее. Но сразу за этим пришла цена — боль в висках, как будто кто-то вонзил иглы. «Спасибо за гнев он питательный» — Хватит питаться моими эмоциями, — прошипел Питер тихо. — Найди себе другую еду. «Я тебя предупреждал держи себя в руках» Питер замер. «Она». Маринетт. Он представил её сейчас — в своей комнате над пекарней. Возможно, сидит за столом, рисует новое платье при свете настольной лампы. Или лежит в кровати, смотрит в потолок и думает о вчерашнем бое. О пауке в чёрном, который поймал Каменное Сердце за руку и не дал раздавить Милен. О его глазах под маской — знакомых, слишком знакомых. «Она подозревает. Или уже знает. Но если скажу правду — потеряю её. Как потерял всех в старом мире». Он встал, прыгнул дальше — паутина унесла его над рекой. Приземлился на крыше музея Орсе — стеклянная крыша отражала луну. Здесь было тихо. Только ветер и далёкий плеск воды. Паучье чутьё вдруг ударило — сильно, как электрический разряд. Опасность, но не как акума, что-то более страшное Питер повернулся. На противоположной крыше — белая фигура. Шляпа с широкими полями. Белый костюм. Фонарь в руке — теперь он светился ярче, фиолетовым, почти ослепительным. Внутри кружились искры — десятки, сотни. Некоторые были обычными — остатки вчерашней акумы. Но одна чёрно-красная, с силуэтом паука. Крошечная частичка его собственной магии. Его симбионта. Человек в белом поднял фонарь выше — как будто показывал трофей. Улыбнулся. Медленно. Широко. Зубы блеснули в лунном свете. Питер сорвался с места. Паутина — прыжок — полёт. Он летел прямо к нему, сердце колотилось в горле. Но когда приземлился на ту крышу — пусто. Только лёгкий запах озона и холодный ветер. Фигура исчезла, как дым. Симбионт зарычал — тихо, но яростно: «Это мразь забрала часть меня» Питер опустился на колени, сжал кулаки. «Как? Как он крадёт частичку симбионта? Это же не акума. ». Он почувствовал лёгкую слабость в левой руке — там, где вчера симбионт проявлялся сильнее всего. Пальцы слегка онемели. Не сильно. Но достаточно, чтобы понять: это не шутки. Он встал. Нужно двигаться. Остановиться — значит сдаться. Прыжок. Полёт. Крыши сменяли друг друга — быстрые, как кадры в кино. Он патрулировал центр, потом Монмартр, потом спустился к Триумфальной арке. Нигде — ни акумы, ни белой фигуры. Только обычные люди: парочки на скамейках, туристы с телефонами, бездомный, греющийся у костра из картона. Но чутьё не унималось. Оно вело его дальше — к колледжу Франсуа Дюпон. Школа стояла тёмная, окна пустые. Только фонари во дворе горели тускло. Питер приземлился на крышу спортзала — тихо, бесшумно. И здесь он почувствовал. Слабый, но устойчивый всплеск магии не акума, не Квами. Что-то промежуточное между ними. Он спрыгнул вниз, в тень у стены. Прижался к кирпичу. Паучье чутьё указывало внутрь — через разбитое вчера окно класса 202. Питер пролез внутрь. Класс выглядел как после войны: парты сдвинуты, доска в трещинах, пол усыпан осколками стекла и штукатуркой. Уборщики ещё не приходили — или не успели. В центре комнаты — крошечный фиолетовый огонёк. Он парил в воздухе, медленно вращаясь. Искра магии. Остаток от Каменного Сердца. Но не обычный — внутри него что-то чёрное шевелилось. Как паутина. Питер протянул руку. Огонёк дрогнул — и вдруг рванулся к нему. Вошёл в ладонь, как дым. Прошёл по венам — холодный, чужой. Симбионт взвыл внутри: «Он что-то сделал с частицей меня вуствую гнев, ярость, жажду убийства» Питер почувствовал вспышку боли — острую, как удар током. Колени подогнулись. Он упал на одно колено, схватился за грудь. Сердце стучало неровно. В голове — голос, не Венома, другой ,спокойный, холодный, вкрадчивый. «Ты интересный экземпляр, паучок. ты жадный, как и я. Мы могли бы сотрудничать, могли быть командой этот мир мог быть наш. Соглашайся ну или ты и твой чёрный дружек будете моими и неважно как я этого добьюсь выбор за тобой. А ну и ещё вот что хоть ты и интесрный экзмепляр паучок, но для моей коллекции всё-таки котик и бушка более интересны, потому что ты просто непредставляешь насколько у них много магии.» Питер зарычал сквозь зубы: — Пошёл... вон... из моей головы. Голос рассмеялся — тихо, эхом. «Мы ещё поговорим. Скоро». Огонёк погас, боль ушла — резко, как будто выключили. Но слабость осталась. Левая рука онемела сильнее. Питер встал, тяжело дыша. «он был в моей голове, говорил со мной» Симбионт молчал — впервые за день. Как будто испугался. Питер вышел из класса, прыгнул обратно на крышу. Ночь стала холоднее. Ветер резал кожу даже сквозь костюм. Он полетел домой — медленно, осторожно. Силы уходили. Голова кружилась. Когда приземлился на балкон своей комнаты Питер лежал, глядя в звездное, ночное небо. Симбионт наконец зашептал — слабо, испуганно: «он сильнее чем я думал, но что он сделал со мной я пока понять не могу заметных ощущений не чувтсвую» Питер закрыл глаза. «Мы должны его одолеть, но сначала понять что он с нами сделал». Но внутри уже знал: что будет не одна битва, это будет война за всё . И теперь враг — не только снаружи, врагом может быть и он сам. Питер ввалился в комнату через балконное окно, как мешок с костями. Ноги подкосились на первом же шаге — он схватился за косяк, чтобы не рухнуть на пол. Костюм сполз с тела сам собой: чёрная ткань стекла по коже, как живая, сворачиваясь в тонкие прожилки и уходя под кожу. Симбионт затих — не ушёл в спячку, а именно затих, как будто притаился, выжидая. Питер почувствовал это сразу: внутри стало пусто. Не просто отсутствие сил — отсутствие присутствия. Как будто часть его самого ушла вместе с Веномом. Он закрыл окно ногой, опустился на край кровати. Комната кружилась — медленно, лениво, как карусель на выключенном аттракционе. Голова гудела, в висках пульсировала боль — уже не острая, а тупая, хроническая, как будто кто-то поселился внутри черепа и медленно раскачивал маятник. Питер снял маску (хотя она уже исчезла вместе с костюмом), бросил её на пол. Посмотрел на свои руки — ладони дрожали. Левая — сильнее. Пальцы слегка онемели, как после долгого сна на руке. Он сжал кулак — получилось, но слабо, без привычной силы. «Он изменил часть меня », — прошептал симбионт в голове. Голос был тише обычного. Не рычащий. Не голодный. Испуганный. — Сильно — спросил Питер вслух. Голос вышел сиплым, надтреснутым. «Слабо, но как это повлияет на нас не знаю» Питер откинулся на спину, уставившись в потолок. Трещинка в углу казалась теперь огромной — как разлом в его собственной жизни. Он лежал так несколько минут, просто дыша. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Пытался собрать мысли в кучу. Вчерашний вечер с Маринетт всплыл снова — как кадр из фильма, который он не может выключить. Она сидит напротив, вилка в руке, макароны на губах. Смеётся над его шуткой. Краснеет. Смотрит в глаза дольше, чем нужно. Уходит, но задерживается в дверях. "Пока, Питер. Паста была очень вкусной". А он тогда подумал: « Маринетт пришла ко мне — обычному парню из класса. Почему?» Теперь ответ казался очевидным . Она пришла не просто так. Она пришла проверить. Подозревает. Чувствует связь. Или просто боится за него — за друга , который всегда появляется в нужный момент. Питер закрыл глаза. «Если она узнает,если я раскроюсь,она станет мишенью. Бражник или Белый. Кто бы они ни были — они увидят в ней слабость. А слабость — это рычаг, за который всегда можно потянть». Симбионт шевельнулся слабо: «Мы сможем всё, но нужно больше силы » Питер открыл глаза. Встал. Подошёл к зеркалу. Отражение выглядело хуже, чем утром: лицо осунувшееся, глаза ввалились, кожа бледная, почти серая. Он поднял левую руку — пальцы едва слушались. Попробовал выстрелить органической паутиной — тонкая струйка вышла из запястья, но слабая, дрожащая, как будто паутина была из старой резины. — Чёрт... — выдохнул он. Он спустился вниз — медленно, держась за перила. Кухня встретила холодом и тишиной. Записка тёти Мэй всё ещё лежала на столе — как напоминание о нормальной жизни, которой сейчас нет. Он налил воды из-под крана, выпил два стакана залпом. Холод немного прояснил голову. Вернулся в комнату, лёг на кровать не раздеваясь. Закрыл глаза. Сон не шёл. Вместо него — мысли. О старом мире. О Таносе. О щелчке. О том, как он кричал в пустоту: "Я мог всех спасти". О Мадам Паутине и её "втором шансе". О Париже, который должен был стать убежищем. О Мэй и Бене — живых, настоящих, но сейчас где-то далеко. О Маринетт — слишком близкой, слишком уязвимой. «Я не позволю этому миру повторить судьбу старого. Не позволю потерять их снова. Но... как? Когда враг уже внутри» Симбионт зашептал — слабо, но настойчиво: «если он вновь смог мне добавить мою ярость так обрушим её на него» Питер сжал кулаки. «Если это так, то почуствует на себе что такое, когда дружелюбный сосед начинает злиться». Он встал. Подошёл к верстаку (даже ночью лаборатория манила, как маяк). Достал диктофон, включил запись. «Ночь после второго патруля. Белый вошёл в меня. Через остаток магии акумы. Оставил во мне изменёную частицу Венома, предположительно добавил в неё агрессию. Симбионт ослаб, как и я. Левая рука почти отнялась, чуствительность низкая, сила сжатия примерно как ребенка дедсадовца . Нужно найти способ восстановить, вероятнее всего нужно больше магии. Человек в белом может красть магию, но замечено, что магия должна быть свободна от хозяина и не должна быть привязана, примеры: часть Венома и отстатки магии после битв с акумой. Возникает вопрос можно ли её извлекать обратно и если да, то как. Если он поглощает магию есть ли возможность внедрить к нему шпиона или как-нибудт отравить поглощаемую им магию». Он выключил диктофон. Положил в ящик. Потом сел за компьютер — старый, пыльный, но надёжный. Открыл файл с заметками о симбионте. Начал читать — формулы, схемы, предупреждения Мадам Паутины. "Без магии слабеет и засыпает. Сильный звук или огонь замедляют регенерацию. Перерасход — боль, слабость, потеря чутья. Даже временная потеря всех сил". Он добавил новую строчку: «Белый крадёт частицы. Возможно — через прямой контакт с магией. Нужно изолировать симбионта. Или... заставить его голодать специально». Идея была опасной. Безумной. Но если не сделать ничего — белый заберёт всё. Симбионта,Близких , Париж и его самого. Питер встал. Подошёл к окну. Париж за стеклом сиял — огни, огни, огни. Но теперь в этом сиянии он чувствовал белую и холоддную тень, которая будто следила за ним. Он повернулся к кровати и лег на неё, закрыв глаза. Сон пришёл внезапно — тяжёлый, вязкий. Во сне он увидел его снова. Белый костюм, улыбка, фонарь открывается — и внутри не искры магии, а лица. Мэй, Бен, Маринетт,все они кричат беззвучно, тянут руки к нему. А белый говорит: «Выбор за тобой, паучок. Отдай своего черного дружка — и они останутся. Или сопротивляйся — и я возьму их всех». Питер проснулся в холодном поту. За окном уже светало. Утро нового дня. Он сел на кровати. Левая рука всё ещё онемела. Но в глазах горело что-то новое. Не страх, а решимость. «Ты хочешь симбионта? Приходи. Но я не отдам его просто так. Я заставлю тебя заплатить». Симбионт шевельнулся слабо: «Разорвём его на кусочки» Питер улыбнулся — криво, устало, но искренне. «Да, мы готовы». Где-то в Париже, в тёмной комнате, человек в белом костюме стоял у окна. Фонарь в его руке светился ярче обычного. Внутри — новая искра. Чёрно-красная. С паучьей эмблемой. Он поднёс фонарь к губам. Прошептал: «Ну что паучок игра началась, покажи на что ты способен и сделай на единым»