Я обещал тебя вернуть

Tom Odell — Another Love       По тонкому стеклу уже в который раз за последние пару дней мелкими каплями бьет дождь, иногда отдаваясь сильными ударами по подоконнику. Я, как никогда раньше, удовлетворена такой погодой на небесах, ведь сейчас она передает тот весь спектр моих эмоций, который накрывает с головой после встречи с Малем.       На Небесах не бывает дождей, поэтому, каждый раз выглядывая во двор, благодарно смотрю на парящего в воздухе Фыра за то, как он чувствует мое эмоциональное состояние. Иногда и правда кажется, что дракон скрывает в себе куда большие силы и навыки, чем остальные, но только рядом со мной он готов раскрываться на полную. И сейчас именно его очищающие слезы стекают по стеклам, даря мне хоть и мнимое, но спокойствие.       Школу охраняют слишком тщательно, и в чем причина — разобраться до сих пор не удалось. Я предпринимала попытки покинуть территорию ночью, но в это время суток патрульных на границах в разы больше, чем при дневном свете. Один Шепфа знает, чем так Ребекка их завлекла и что пообещала, если охрана замка настолько сильная. В последний раз у меня был шанс сбежать, но, как назло, я попалась, да так, что чуть не навлекла на себя слишком сильные подозрения. Если бы меня все-таки уличили в связи с Мальбонте — крыльев бы я больше не увидела до конца своих дней в роли обычной смертной на земле.       Удивительная способность к убеждению спасла от неминуемого наказания, и все же на душе стало так противно, что хотелось взвыть. Тогда Фыр первый раз пролетел над нашей с Мими комнатой, подарив мне очищающий дождь.       А по ночам ничего не остается, кроме как закрывать глаза и в памяти по деталям воспроизводить образ Мальбонте. Возвращаюсь мысленно к саду Адама и Евы, вспоминая каждую секунду, проведенную в объятиях моего мужчины. В том, что Маль полностью принадлежит мне даже сомневаться ни на секунду не приходится, ведь свое сердце я уже давно отдала ему.       И вот я снова лежу в своей комнате, выглядывая за окном небо, покрытое мириадом мелких звезд, и понимаю, что никогда еще не видела такой красоты не то, что дома, на земле, а даже здесь, на Небесах. Безумно хочется оказаться рядом с Малем, чтобы вдвоем созерцать ярчайший небосвод, но сколько бы не пыталась, мне больше не удавалось с ним встретиться. Словно он специально не пускал меня в свое сознание, чтобы… чтобы что? Ответа на этот вопрос у меня нет, а по щекам опять текут непрошенные слезы.       Поцелуй до сих пор горит на губах, напоминая мне, что я все еще жива, что я что-то еще могу чувствовать, потому что нахождение в Школе с каждым днем приносит все большие муки моей душе. Я заворачиваюсь в теплое одеяло, представляя, как руки Маля обнимают меня со спины, а дыхание его опаляет шею, оставляя легкие поцелуи на коже. И каждый раз проваливаюсь в неспокойный сон, но не вижу ни одного видения, ни одного намека на встречу с ним.       Мими старалась понять, что со мной происходит, но не добившись результата, сейчас просто пытается быть рядом, чтобы не дать мне погрязнуть в унынии. Уверена, она догадывается о причинах, но всячески гонит подозрения от себя, не желая даже касаться темы Мальбонте или войны.       А что же на счет мамы…       Я не была идеальной дочерью, как и не была прилежным ангелом — о чем говорят мои крылья, — или ярым противником идей Мальбонте. И меня, наверное, можно назвать предательницей в какой-то степени. По крайней мере, так сделала Ребекка, когда я в очередной раз объявила о своем решении молчать и обозначила свое мнение. В ее глазах я доверие потеряла, хоть и старалась играть как можно лучше свою роль бедной овечки, которую посадили на поводок и лишили света.       Чье именно предательство — вопрос. Меня удивляет желание ангелов управлять всеми, иметь контроль над тремя мирами и считать каждого несогласного предателем и врагом.       Равновесие — наше все, — говорят они.       И если я снова начну рассуждать на эту тему, то это рискует закончиться тем, что я снова попытаюсь сбежать. Потому что надоело. Потому что невыносимо ходить по коридорам, всматриваясь в лица знакомых, и улыбаться им, натягивая на лицо маску вежливости. Они не знают, что теряют, отказываясь принимать сторону Мальбонте, и от этого все мое нутро сжимается до размеров пылинки.       Все на Небесах давно изменилось, и ни о каком Равновесии и речи идти не может, когда на пост Сатаны назначен древнейший Серафим. Серафим, понимаете? Даже не демон. И все ходят, склонив покорно головы, будто так и надо, будто это правильно.       Я заглянула в статистику последних балов распределения и нашла очень занятную вещь — почти семьдесят процентов непризнанных становятся ангелами после окончания школы, и добрая часть из них добивается хотя бы звания архангела в Небесной иерархии. В то время как остальные тридцать процентов, которые достались демонам, прислуживают у врат Ада. Да даже у бесов, и у тех найдется занятие интереснее и благороднее.       С каждым часом я буквально кожей чувствую, как накаляется обстановка, как ненависть течет по венам обеих сторон, но пока еще сдерживается. А когда придет время выбраться наружу — никто не знает, что произойдет. И от этого страшно. Я не боюсь войны, ведь моих сил достаточно, чтобы выжить на поле битвы. Но я боюсь ее последствий, которые могут быть самым разнообразными, и самое главное — смертельными.       На какой бы стороне я ни была, я не хочу видеть, как кто-то умирает. И самое страшное, что смерть ничего не будет стоить.       Я смирилась с несправедливостью, уже давно, когда только попала на Небеса. До меня хотя бы дошел смысл фразы: «по образу и подобию нашему». И говорится в ней далеко не о физическом облике.       Но это все лирика, которой я предаюсь днями и ночами, чтобы не чувствовать того тотального одиночества и безвыходности, которые накрывают меня с головой, стоит мне остаться наедине со своими мыслями.       Не могу больше находиться в комнате, поэтому открываю окно, и, убедившись, что у сада Адама и Евы никого нет, стремительно слетаю на землю, стараясь не привлекать к себе внимания.       Хочу побыть одной.       Потому что знаю, как бы я ни пыталась казаться спокойной и ни о чем не думать, держа себя в руках, все равно мои мысли витали далеко не здесь.       Каждую минуту, каждую секунду мое сердце вырывается из груди, и я ничего не могу с этим сделать, не могу заглушить те чувства, которые меня наполняют.       Закрываю глаза и вижу Мальбонте, открываю — и кажется, что вокруг пустота. Внутри меня пустота, огромная, необъятная, от которой взвыть хочется. Хочу протянуть руку, но не встречаю его в ответ. Хочу прижаться к груди, почувствовать на себе его прикосновения, услышать, как бьётся сердце.       Чем выше солнце — тем теплее день.       Чем дольше разлука — тем слаще встреча.       Маль — мое солнце. Мой свет в самой густой тьме, мой спасительный голос в убивающей тишине.       Боже, какой у него взгляд. Как будто в душу заглядывает, проникая под корку затаенных желаний. Представляю, как волосы его развеваются на ветру и спадают на лоб, задевая глаза, а я тяну руку, чтобы пригладить растрепавшиеся пряди. Касаюсь его скул, чуть дольше задерживая руку у его лица, и подушечками пальцев провожу линию до подбородка.       Взгляд непроизвольно падает на чуть шершавые, обветренные губы. Встречаюсь с его глазами, которые уже наполнены огоньком желания, и спрашивают меня: чего же ты медлишь? Кладу ладони на шею Маля, пальчиками нежно пробегая чуть дальше, и сцепляю руки в легкий замок. Облизываю нижнюю губу в предвкушении, прикусывая ее буквально на секунду, и тянусь ближе к его лицу.       На талии чувствую фантомное тепло его рук, прижимающих мое хрупкое, по сравнению с его, тело сильнее к себе, и я ловлю его губы своими, но остановившись в миллиметре от его лица, открываю глаза.       Все происходит у меня в голове.       И это сводит меня с ума.       Я так больше не могу и не хочу с этим мириться.       Сижу напротив статуи Равновесия и начинаю смеяться, громко, заливисто и совсем не весело. Еще момент, и я сорвусь на истерический крик. Потому что чувствую себя сумасшедшей. Все это лишь плод моей разболевшейся фантазии, а рядом со мной никого нет. Никаких прикосновений, взглядов, поцелуев…       Где же ты?       Не видишь, что я совсем одна? Сжалься надо мной, молю!       Даже если я усну, Мальбонте не появится. Сколько бы я ни просила, сколько ни пыталась достучаться до него.       Сил не остается, даже слезы мне не помогут, хотя так хочется дать им волю выбраться наружу, но стойко держусь.       «А вдруг что-то случилось?» — закрадываются в мою голову сомнения и опасения.       Отгоняю от себя дурные мысли, словно сбрасывая с себя наваждение, и замечаю, что вокруг уже совсем стемнело. Ничего не остаётся, кроме как вернуться к себе, но что-то не дает мне успокоиться. Напрягаю шестеренки в мозгу, заставляя их работать с удвоенной силой. В голове проносятся мысли, пытаюсь ухватиться хотя бы за одну и сложить из нее логичную цепочку. Не вижу, куда ведут меня ноги, не чувствую ничего под собой, и вдруг понимаю, что меня уносит водоворотом прямиком на факультет Ада.       Не знаю, как оказалась здесь и почему меня выкинуло рядом с библиотекой, поэтому скорее оглядываюсь по сторонам во избежание ненужных глаз. Мое положение в Школе и без того шаткое, нельзя, чтобы кто-то видел меня после захода солнца, да еще и в Аду. Убедившись, что поблизости нет даже намека на чью-то слабую энергию, несмело открываю тугую дверь из красного дерева и оказываюсь в до боли знакомом месте. Огромный зал освещают факелы на стенах, чей свет доходит до самых верхних отделов. По кругу расставлены каменные статуи, словно высеченные из затвердевшего пепла. Каждая из них образует семигранник и обозначает один из семи грехов.       По телу пробегает холодок — ни разу мне не приходилось бывать в этом месте совершенно одной, и до этого момента я и не замечала, насколько величественна библиотека Ада. От каждой книги так и веет историей, но это не то чувство, которое накрывает, когда ты держишь в руках первую печатную книгу. Здесь все совсем по-другому. Книга в Аду или Раю — это нечто священное, пропитанное особой силой и знаниями, которые неподвластны обычным смертным. Поэтому мне кажется, что я собираюсь сделать что-то, что не должна, раскрыть какой-то секрет, какую-то тайну, которую нельзя знать людям.       Но я тут же одергиваю себя, вспомнив, что за спиной моей крылья, я — бессмертная, которая обрела вторую жизнь, а в моих руках — сила. Весомая.       Что мне нужно здесь найти — понятия не имею, но внимательно пробегаюсь глазами по корешкам вековых фолиантов, чтобы не упустить ничего важного. Чувствую малейшее дуновение ветра, а в нем — шепот, тихий, неразличимый, который я часто слышала в своих видениях. Не сомневаясь уже ни в чем, следую за ним наверх, к дальним полкам, взлетев с одного взмаха крыльев. Кажется, что в эти секции никто не заглядывал уже больше нескольких веков, и каждая из этих книг хранит в себе что-то, что молодые демоны и ангелы знать не знают.       Внимание мое привлекает самая старая книга — листы ее готовы превратиться в прах от одного только касания, но я все равно протягиваю руку и беру с полки увесистый томик. Внезапно, голова начинает кружиться, и я роняю фолиант, теряя равновесие. На секунду кажется, что я отключилась, но тут же открываю глаза, полностью фокусируясь на том, что вокруг. Звука падения я не слышала, но здесь не может быть так высоко, чтобы книга до сих пор оставалась в воздухе. Спускаться страшно, ведь, по сути, я только что уничтожила один из древнейших источников информации, но собравшись с духом, устремляюсь вниз.       — Вики? — от неожиданности вздрагиваю, когда слышу за спиной чей-то голос.       — Люцифер? — в моих глазах, наверное, читается испуг. — Что ты здесь делаешь? — Мне и со стороны смотреть не надо, я знаю, глаза мои сейчас раскрыты, как у лемура.       Мужчина усмехается, и шагнув вперед, протягивает мне выпавшую минуту назад из моих рук книгу.       — Спасаю тебя от гнева демонов за разорение древнейшей библиотеки.       Завороженно смотрю в его глаза, совершенно не отдаю себе отчета в том, сколько времени проходит, пока я скольжу взглядом по его прямым чертам лица. Опомнившись, забираю книгу из рук Люцифера, когда наши пальцы соприкасаются, по телу разнося электрические разряды. Хочу одернуть, но не могу, что-то внутри не позволяет мне этого сделать.       Люцифер проводит подушечками пальцев по тыльной стороне ладони, и я чувствую, как энергия его сменяется волнением, слышу учащенное дыхание и бешеный стук сердца. Не могу вздохнуть, легкие сжались, словно кто-то выкачал из зала весь воздух.       Сбросив наваждение, высвобождаю руку вместе с книгой и смущенно отворачиваюсь, боясь снова заглянуть в его алые глаза. Боюсь прочесть в них то, чего знать не хочу.       — Наверное, было глупо надеяться, что ты… — он запинается на полуслове, но заранее знаю, что хочет сказать демон, — что ты можешь передумать и захочешь остаться. — Люцифер замолкает, но я читаю его как раскрытую книгу и слышу мысли:       «Со мной»       Он смотрит мне в глаза, словно хочет найти там ответы на все свои вопросы. Пронизывает меня своим взглядом, проникая внутрь под самую кожу. Оставляет после себя ощущение пустоты и одиночества.       Меня лихорадит, но я умело скрываю дрожь, прикрывая тело теплыми крыльями. Часто моргаю, чтобы не дать слезам упасть, скатиться по щекам. Я не хочу показывать свою слабость.       Но именно с Люцифером я слабая. Как и он рядом со мной. И мы оба это прекрасно понимаем. Этого достаточно, чтобы перестать сомневаться.       Демон присаживается на скамью рядом с круглым каменным столом, я же сажусь напротив, кладя книгу перед собой. Между нами заметное напряжение, воздух наэлектризован до чертиков, и кажется, искра, и все здесь взорвется.       — Я тебе очень благодарна, Люци, — шепчу, чтобы он не слышал, как дрожит мой голос от волнения.       — За что, Непризнанная? — его губ касается усмешка, и мне приходится одергивать себя, чтобы не смотреть на нее слишком долго.       — За то, что не пытаешься меня переубедить. И принимаешь мой выбор, хоть и не понимаешь его.       — С чего ты решила, что не понимаю?       — Просто знаю. Я же не слепая, — улыбаюсь, смотря на него, но выходит как-то вымученно. — Как ты узнал, что я здесь?       — У меня есть свои привилегии, как у истинного наследника трона, — Люцифер складывает руки на груди и усаживается поудобнее, более свободно. — Я знаю все, что происходит в Аду, даже то, чем занимается сейчас новоизбранный Сатана.       Демон с презрением произносит последние слова.       — Значит, Сатана тоже может знать, о чем мы здесь говорим? — мои глаза округляются в удивлении, и Люцифера это явно веселит.       — Никто, кроме меня не может. Я — единственный сын своего отца, и как бы Небесам не хотелось подчинить Ад себе, никто не сможет разрушить то, что строилось на протяжении тысячи веков. Фактически, все сейчас подчиняется мне.       — Тогда почему ты просто не возьмешь то, что по праву принадлежит тебе? — непонимание поглощает меня с головой.       — Так не интересно, — коротко отвечает демон. — И стратегически не выгодно. Мне доставляет удовольствие наблюдать, как ангелы пытаются принизить мою значимость, но в это же время я собираю всю информацию, что мне необходима.       Сдаюсь и поднимаю руки, капитулируя.       — Сделаю вид, что поняла тебя, — откидываюсь на спинку скамьи и наблюдаю, как смеется Люцифер.       Я бы все отдала за него. Но сука-судьба решила все по-своему.       — Зачем тебе пособие по крылоборству для непризнанных? — спрашивает демон, покосившись на лежащую книгу. — Да еще и такое древнее. В более современных изданиях информации можно найти намного больше.       — Я и сама не знаю, — честно признаюсь, — меня просто что-то заставило взять ее.       Придвигаюсь ближе и открываю первую страницу. Книга настолько старая, что кажется, прикоснешься, и страницы рассыплются. Осторожно пролистываю пару глав, которые не несут в себе никакой ценной для меня информации, и останавливаюсь на странице с иллюстрацией, которая привлекает мое внимание своими золотистыми линиями по краям рисунка.       На нем изображен стоящий на коленях человек, руками упирающийся в землю, а лицо его выражает непомерную боль. Сзади замечаю ангела, который держит крылья, испачканные кровью, и с жалостью смотрит на муки человека. На третьей картинке замечаю все того же мужчину, но за спиной его уже красуется новое оперение, намного сильнее и мощнее предыдущего.       Скольжу внимательно глазами по строчкам, но написано, как назло, на демоническом, и я не понимаю ни слова.       — О чем здесь говорится?       Люцифер наблюдает за мной какое-то время, а потом забирает из моих рук книгу, изучая заинтересовавшую меня статью.       — «Непризнанные получают свои первые крылья сразу после прибытия на Небеса. Стержни настолько слабые, что силы их не хватит, даже чтобы взлететь и продержаться в воздухе несколько секунд. Первые крылья даются на небольшой срок — до пяти дней, чтобы бывший смертный мог привыкнуть в новым ощущениям за спиной…» — демон отрывается от чтения и смотрит на меня, приподняв бровь, — не говори, что ты этого не знала.       — Читай.       — Как скажешь, — и он снова утыкается в книгу. — «Чтобы обрести новые крылья, нужно вырвать старые. Этот процесс неприятный, но при этом самый важный для непризнанных. В это время происходит обмен энергией. Вырывающий крылья отдает часть своих сил, чтобы следующее оперение лучше окрепло и стало более сильным, стойким и выносливым. Вырывающий сам решает, сколько сил вложить в будущие крылья, поэтому очень важно уметь контролировать свою энергию. Обычно, крыльев лишает ангел или демон более взрослый или старший по рангу».       — Соглашусь, этой информации нет в новых изданиях, потому что уже давно вошло в привычку. Никто не придает этому особого значения, — мужчина закрывает книгу и устремляет свой взгляд вглубь библиотеки. — Что-то еще?       — Нет, — отвечаю на автомате, а сама перевариваю полученную информацию. Не замечаю даже, как Люцифер возвращает книгу на место и снова садится напротив меня.       Первые крылья вырывает Геральд или Мисселина — они точно знают, сколько энергии нужно отдать. По идее, до выпуска из Школы кроме них к крыльям непризнанных больше никто не прикасается. Только на балу распределения их вырывают Серафимы, чтобы определить сторону. Тогда к чему мне вся эта информация? Хочу спать, но я должна понять!       — Мальбонте вырвал тебе крылья, — врывается в мои мысли Люцифер, и меня словно озаряет.       Вспоминаю, как Донни со всей дури направил на меня всю свою энергию, и крылья мои сгорели до самого основания. На их месте выросли новые, в сто крат сильнее предыдущих. А потом лагерь. И умоляющий вернуться взгляд Мальбонте, который смотрел, как я улетаю от него.       — Он сделал это не просто, потому что так захотел, — произношу еле слышно, — он знал, что я вернусь.       Люцифер подносит руку к лицу, прикрывая глаза и потирая двумя пальцами переносицу.       — Обсудим это после нашего визита в Цитадель.       — Что?       — Тебя уже ловили с поличным, хочешь снова попасться на растерзание ангелам?

***

      Цитадель кишит ангелами и демонами, в большинстве своем, конечно же, существами со светлыми крыльями. Да простит меня Шепфа, не иначе, как «существа пресмыкающиеся» у меня язык не поворачивается их называть. Мама решила пойти на решительные меры, надеясь, видимо, на то, что страх перед Советом развяжет мне язык. Ну-ну, давайте проверим.       Сопротивление оказывать с моей стороны глупо, наверное, но не будут же меня пытать, разжевывая каждую частичку моего мозга?       Иду по мостовой прямиком в главное здание цитадели, задевая каблуками выступающие камни. Рискую подвернуть ногу или — что еще хуже, — испортить туфли из последней коллекции Прада, которые Мими раздобыла на прошлой неделе в Милане. И крылья не помогут, когда тебя чуть ли не за ручку ведут на растерзание Советам.       Единственная поддержка в этом серпентарии — Люцифер, идущий позади меня, прожигающий мой затылок своим кровавым взглядом. Не знаю, чем я заслужила такое отношение к себе, но демону я благодарна до конца жизни. Знаю, он усмехается, наблюдая за моими неуклюжими попытками перебирать ногами по земле. А кто-нибудь меня предупредил, что в условиях военного положения, по воздуху в столице перемещаться опасно для здоровья? Напичкан, наверное, кислород вредными существами веществами, токсичными, и вызывающими аллергию или привыкание.       Мы еще не пришли, даже не зашли в здание Совета, а я уже хочу скорее оказаться в своей постели под теплым одеялом. Привычки смертных не пропьешь, даже если закинешься глифтом, который после третьего бокала нахрен вырубает чувство самосохранения. Может, стоило стащить у Люцифера одну бутылочку? Сейчас мне явно было бы легче.       Пытаюсь успокоить бешено колотящееся сердце, то ли от волнения, то ли от раздражения. Мы проходим через огромные двери, от одного вида которых холодок по коже пробегает — не успеешь отойти, убьют своей тяжестью. Все в этом месте меня напрягает. Кровь закипает внутри, стоит представить, что ждет меня через какие-то пять минут.       Люцифер останавливается вплотную рядом со мной, сложив свои крылья, и я чувствую, как он опускает руку, крепко сжимая мою ладонь в своей. Снова вспоминаю, как правильно дышать, восстанавливая нормальный ритм сердца, и по телу пробегает волна тепла, заставляющая меня расслабиться.       За какие заслуги, Люцифер?       Демон готов укрыть от любой беды и напасти, выставив свои крылья щитом вокруг меня, и не посмотрит ни на кого, а я? Что я могу дать ему взамен?       — Не трясись, как осиновый лист, Непризнанная, раздражаешь, — как всегда в своем репертуаре: Я буду тебя защищать, но режим «великолепная адская задница» не выключу никогда.       Только я хочу ему ответить, как слышу звук открывающейся двери и вижу маму, выходящую из главного зала. Она хмуро смотрит на меня, но уже без тени недовольства, которое я видела в ее глазах каждый раз после моего возвращения.       — С тобой будет говорить Эрагон, — отчеканивает каждое слово так, будто перед ней стоит не дочь, а враг народа. А, может, так Ребекка и думает? В конце концов в глазах Небес я действительно могу выглядеть именно так.       — Люцифер, твое присутствие здесь совершенно необязательно, — теперь в ее взгляде читается открытая неприязнь к демону.       — Не важнее твоего, Ребекка, — отчеканивает Люцифер по слогам имя мамы.       — Ты говоришь с высшим Серафимом, имей уважение!       — Перед тобой наследник Ада и без пяти минут Сатана. Думаю, я имею право находиться там, где хочу, — я ожидала вспышки гнева, но глаза его остаются спокойными, даже не вспыхивают устрашающим огоньком. Уверенность Люцифера меня поражает, он и сомнений не оставляет в том, может быть как-то иначе.       Ребекка уже готова ответить очередной колкостью, но ее вовремя прерывает вышедший из двери архангел:       — Можете войти.       Сердце пропускает удар, когда я делаю первый шаг в неизвестность. «Все не так плохо» — говорит мне какая-то часть разума. «Катастрофа» — продолжает другая. Совсем не легче, воздуха не хватает, но я стараюсь взять себя в руки, чтобы не растечься по полу от плохо скрываемого волнения.       «Не трясись, как осиновый лист, Непризнанная, раздражаешь», — всплывает в голове фраза Люцифера, и внезапно я начинаю дышать. Ровно и спокойно. Спиной чувствую его взгляд на себе и мысленно даю себе «пять» за совладение с эмоциями.       После долгой, мучительно нудной вступительной речи, которую я даже не пытаюсь слушать, Эрагон, наконец-то обращается ко мне, всем своим видом показывая свое величие. Эффект не заставляет себя долго ждать, и я уже представляю, какое выражение лица сейчас у Люцифера.       — Виктория Уокер, мы наслышаны о том, что вам пришлось провести в плену у Мальбонте больше трех суток, — начинает ангел, а мне так и хочется съязвить. — Вы одна из немногих, кому посчастливилось вернуться из лагеря. Ни один из посланных нами разведчиков до сих пор не вышел на связь. Я думаю, вы вполне понимаете, какая на вас лежит ответственность.       Чувствую на себе насмешливые и заинтересованные взгляды присутствующих и стараюсь не закатить глаза. Следую выстроенному плану, проматывая в голове придуманную легенду.       — Вы зря тратите свое время на меня и на свои пафосные речи, Серафим, — сдерживать себя труднее, чем я думала. Слышу мамино недовольное сопение, но ничего не могу с собой поделать. — Я действительно провела в лагере долгое время, но ни разу не покидала камеру, в которую меня поместили, — вру и не краснею. А можно мне Оскар за лучшую женскую роль? — Мне удалось выбраться исключительно благодаря помощи ангелов и демонов, которые прилетели в лагерь следом за мной.       — Нам важна любая информация, даже самая незначительная: что вы там видели, кого, сколько на самом деле у Мальбонте сторонников, подслушанные разговоры, что угодно, — кажется, Эрагон в отчаянии. Мне могло бы быть жаль его, но кроме раздражения я ничего не чувствую. — Расскажите все, что знаете, иначе мне придется принимать другие меры.       — Вы настолько не уверены в себе, что готовы копаться в голове у какой-то непризнанной? — усмехаюсь, услышав низкий, наигранно удивленный голос Люцифера.       — Не думаю, что от меня вы узнаете больше, чем вам мог рассказать Энди и все остальные, кто был со мной в ночь побега, — собираю последние остатки спокойствия, — не тратьте время на глупые допросы. Ничего ценного вы от меня не узнаете, даже если перероете каждый уголок моего мозга.       Лучшая защита — нападение. Не уверена, что смогу закрыть свой разум от вмешательства такого сильного Серафима, но у них не должно остаться сомнений, если я сама предложу порыться в моих мыслях.       Это работает, и Эрагон вынужден отступить, а все внутри меня ликует от маленькой победы. Интересно, он действительно так легко со мной согласился? Если да, то я разочарована.       — В таком случае, вы свободны. Йор, проводите Викторию, а нам еще нужно кое-что обсудить.       Сказать, что я удивлена — ничего не сказать. К чему все это представление, если в итоге ничего не было? Зачем меня привели в Цитадель, если от меня отмахнулись, как от назойливой мухи?       Не могу просто так стоять в коридоре, бесцельно расхаживая из стороны в сторону.       О чем они там говорят?       Разрываюсь между желанием подслушать и остаться в неведении, не удовлетворив свою оскорбленную душу. Подхожу к окну, вдохнув полной грудью, стараясь успокоить сердце и отговорить себя от безумной идеи. Но что-то щелкает на секунду у меня в голове, и я теряю связь с реальностью буквально на мгновение. Слышу шепот, но не могу разобрать ни слова. А он все навязчиво продолжает кружиться надо мной, сводя меня с ума. Раскрываю резко глаза, и сомнения все тут же отпадают. Отрываюсь от созерцания облаков за разноцветными витражами и тихо, чтобы эхо шагов не раздавалось в бесконечно длинном коридоре, подхожу к двери.       Не слышно ни-чер-та!       Они точно воспользовались амулетом, скрывающим звуки от посторонних ушей. Вот же ж! Руки чешутся подслушать, поэтому не сдаюсь и напрягаю слух, стараясь представить перед собой огромный зал. Сосредотачиваюсь на энергиях, которые скрыты за тяжелыми дверьми, и улавливаю смутно знакомый привкус… Люцифер. Ощущения меня не подводят, он тяжело дышит, изо всех сил сдерживая свою злость.       Перемещаюсь в своем воображении чуть левее и замечаю аромат бергамота. Это мама. Никогда не обращала внимания на ее энергию и сейчас очень удивлена, ведь свою любовь к чаю она принесла даже на Небеса.       — …поверил ей вот так просто? — слышу обрывок ее вопроса.       — Нет, Ребекка, конечно нет! — Эрагон взбешен, это чувствуется по одному только тону. Я не вижу их лица, но теперь без сомнения могу представить каждого присутствующего в зале ровно так же, как и слышать каждый шорох. — Мне было достаточно ее увидеть, чтобы понять это. Твоя дочь слишком сильна для обычной непризнанной, нельзя допустить, чтобы она это узнала и воспользовалась своими новыми возможностями.       — Что это значит?       — Думаю, она переняла какую-то их часть от Мальбонте во время обряда. Я много изучал этот вопрос, и сейчас у меня не остается сомнений. За Викторией Уокер нужна пристальная охрана — она многое не говорит, но ей нельзя позволить присоединиться к его стороне.       — Я об этом позабочусь, — отвечает мама.       Сказать, что меня трясет от злости — не сказать ничего. Сдерживаю себя, чтобы не ворваться в зал и не надавать им всем по причинному месту. Но понимаю, что лучше этим я никому не сделаю, поэтому пропустив мимо ушей ненужную мне информацию, снова внимательно прислушиваюсь к каждому слову.       — Теперь речь пойдет о Мальбонте. Цитадель должна нанести первый удар.       — Из того, что мы знаем наверняка — он хочет забрать ключи от врат Шепфа, — слышится другой голос из правого угла. — Никто не может прикасаться к ним. Как собирается это сделать Мальбонте?       — Он придет, но не с целью начать войну. Мы же поступим хитрее, — отвечает Эрагон. — Основная часть военных должна быть сосредоточена вблизи лагеря, чтобы напасть на оставшуюся армию, как только враг зайдет в город.       — Кто будет защищать Цитадель? Нельзя пускать его в столицу!       — Можно. И мы это сделаем. У ворот города будут стоять стражи, они окажут сопротивление, чтобы не вызвать подозрений, и они же пропустят Мальбонте. Мы убьем его при попытке выкрасть ключи.       — Понадобится очень большая сила, чтобы удержать Мальбонте в узде и не дать ему осуществить задуманное. Ты недооцениваешь его мощь, Эрагон. Он не настолько глуп, чтобы поверить в наши игры.       — Мы не должны допустить жертв. Они будут, от этого никто не застрахован, но если начнется война — погибших будет в сотни, в тысячи раз больше. Все должны быть готовы. Именно поэтому, Ребекка, я прошу тебя проследить за дочерью. Если ее не будет в Цитадели, у нас будет намного больше шансов на победу.       Не знаю, как я до сих пор сдерживаюсь, но меня всю разрывает изнутри. Нужно связаться с Малем и как можно скорее, ведь если его не предупредить о планах Совета… Даже думать не хочу о том, что может произойти в таком случае. Эрагон не настолько глуп, и каким бы ни казался безрассудным его план, Серафим точно знает, что делает. Пусть и звучат его слова, как последняя ниточка надежды, но я уверена, он не пойдет на решительные действия, пока не убедится в их правильности.       — Люцифер, — слышу, как мама обращается к демону, и мне совершенно это не нравится, — за Вики будешь отвечать головой. Глаз с нее не своди.       — Я похож на собачку на побегушках?       — Мне плевать, что ты будешь с ней делать, но она не должна покидать пределы Школы. Ни при каких обстоятельствах. Это не приказ, Люций. Это просьба.       — Вяловато на просьбу смахивает.       — Тебя она послушает. Единственного.       Знала бы мама, как я послушаю Люцифера.       Я отхожу обратно к дальнему окну, пытаясь усмирить волнение хотя бы на время полета обратно. Они не знают, что я подслушивала, и не должны догадаться. Шестеренки в голове запускают офигительный мыслительный процесс, и у меня не сразу получается разложить все по полочкам. Сердце выпрыгивает из груди, а слезы так и готовы сорваться, пока я сдерживаю дрожь в теле.       Расскажет ли мне Люцифер о просьбе мамы? Боюсь даже представить, что будет, если он попытается меня удержать на месте. Еще больше боюсь последствий моего побега, которые, несомненно, падут на плечи демона.

***

      Люцифер не проронил ни слова с тех пор, как они вышли из зала Совета. Все время полета мы провели в напряженной тишине, он даже взглядом не удостоил меня.       Возвращаемся из Цитадели, когда небосвод практически окрасился в фиолетовый, плавно переходящий в темно-синий цвет, с мелкими, но очень яркими вкрапинками, которые рассыпаны созвездиями по всей поверхности неба. В стороне сада Адама и Евы еще виднеются последние отголоски закатного солнца, поэтому, не раздумывая, направляюсь прямо туда.       Теперь сомнений не остается — та книга попалась мне не просто так. Я усердно старалась найти способ улететь из Школы, но даже не думала о том, чтобы испробовать новые крылья на прочность. Это моя последняя надежда, и если мне снова не удастся выбраться…       — Наслаждаешься одиночеством? — уже и не надеялась, что Люцифер соизволит со мной заговорить. — Ты заигралась в прятки, Непризнанная.       — Перестань меня так называть, — отворачиваюсь от демона, устремляя взгляд на почти потемневший закат.       — Меня приставили присмотреть за тобой, чтобы дел не натворила, — облегченно выдыхаю и мысленно радуюсь тому, что Люцифер не стал от меня ничего скрывать. Это однозначно облегчает жизнь.       — Ты же знаешь, я все равно…       — Знаю. Поэтому я здесь, — он убирает руки в карманы и становится прямо передо мной. Он снова прожигает меня взглядом, желваки играют на напряженных челюстях, а я лишь удивленно смотрю на него, сопоставляя в голове информацию.       — Придется пожертвовать сегодняшним сном.