Дневник героя из прошлого

РАЙОН РЫНКА В ГОРОДЕ

Узкие улочки вечернего рынка дышали теплом и ароматами — свежей выпечки, копчёного мяса, терпких специй. Солнце, уже клонящееся к горизонту, заливало брусчатку медным светом, а между торговыми рядами стлался лёгкий туман от жаровен, в которых тлели угли. Рина крепче перехватила наливающиеся тяжестью пакеты, стараясь не отвлекаться на тихую головную боль от тесноты и гомона обычных граждан города. — Итак, нам осталось ещё купить капусту, томаты, — зажимая под мышкой пакет с уже купленными продуктами, разведчица пробегала глазами по смятому списку. — Микаса, давай разделимся? Я пока посмотрю мясо, а ты докупи остальное. — Хорошо. Встретимся здесь? — уточнила та, её голос был сдержан, но в глазах читалось абсолютное доверие. — Если справишься быстрее, жди меня у мясной лавки, она чуть ниже по улице. — Поняла. И они разошлись, растворившись в разноцветной суете рынка. Харрис шла быстро, ловко лавируя между людьми, но в её движениях чувствовалась скрытая спешка. Она слишком уж серьёзно отнеслась к покупке продуктов — сегодня ей хотелось сделать капитану что-то приятное, пусть даже в такой мелочи, как вкусный ужин. Позаботится о мужчине, который заботился о ней… пусть в своей суровой манере. Однако несколько дней назад он наконец-то позволил ей присоединится к общим тренировкам с Эреном и его свитой. Возможно, их с Аккерманом конфронтация дала толчок для решения командира ослабить установленный над подопечной контроль, а, возможно, юное тело пришло в ту форму, в которой было до операции в лесу гигантских деревьев. В любом случае, шатенка взяла на себя смелость приготовить стряпню самостоятельно. Эдакий жест примирения, ведь нормально извиниться перед Леви за дерзкое поведение было выше её сил. У лавки воздух густо пах кровью и перцем. Торговец, мужчина с толстыми пальцами и красным лицом, терпеливо, но всё же с оттенком раздражения, отвечал на её нескончаемые вопросы: свежее ли мясо, много ли жил, почему он даёт разведчице именно этот кусок. — Этот кусок… слишком жил. А этот? Нет, жирноват. Дайте тот, который я показала, — Рина говорила быстро, твёрдо, будто каждая мелочь была важна. Металлический звон ножа о прилавок глушил уличный шум. Девушка не сразу заметила, как из-за прилавка за ней наблюдают: женщина средних лет стояла неподвижно, прижимая к груди корзину с овощами, и в её взгляде читалось что-то слишком личное, слишком острое. — Всё? — наконец спросил мясник, отвешивая последний кусок вырезки. — Да, спасибо, — улыбнувшись, кивнула Харрис, протягивая монеты. — Доченька?.. Рина, это ты? Слегка писклявый тон этого голоса ударил по памяти, как звон упавшего меча в пустой комнате. Пальцы Рины разжались, и монеты звонко бы упали на брусчатку, если бы она вовремя их не перехватила. Шатенка замерла на минуту, а после повернулась медленно, будто опасалась увидеть перед собой призрак той жизни, которую желала всем сердцем вычеркнуть из памяти. Перед ней стояла мать. Та самая родная кровь, что отвернулась от единственного чада в тот день, когда подросток сделала выбор в пользу Разведкорпуса, оставив дочери напоследок лишь горькие пожелания погибнуть за Стеной. Иронично, что чёрные слова родственника едва не стали предсказанием. Янтарные глаза потемнели, стали холодными, будто лёд. — Отойдём, — тихо, но твёрдо сказала Рина, забирая у мясника свёрток с вырезкой. — Что ты хочешь? Дальнейшие слова матери, её жалобные всхлипы и попытки оправдаться тонули в гуле крови в ушах. Каждое слово, срывавшееся с треснувших сухих губ звучало фальшиво — слишком поздно, слишком не туда. Разведчица безразлично смотрела на неё — женщину, которая позволяла отцу бить дочь до полусмерти, под предлогом «закалки». Женщину, которая ни разу не навестила дочь во время обучения. Женщину, которая не пришла ни на посвящение, ни на выпуск, зная, как для Харрис это было важно. Женщину, которая, возможно, и рада была бы поверить, что ребёнок давно кормит в земле червей. — И поэтому вы с отцом даже не пришли в госпиталь, пока весь город прекрасно знал, кто именно выжил в отряде Аккермана за стеной? — Голос Рины стал колким, как острое лезвие клинка. Мать заплакала пуще прежнего и бросилась обнимать дитя, но шатенка осталась неподвижна, на её лице не дёрнулся ни единый мускул, словно она была неспособна испытывать эмоции. Крокодильи слёзы родителя стекали на истоптанную брусчатку. Она умоляла хотя бы об одном ужине и, к сожалению, Рина не смогла отказать, заметив, как на спектакль женщины начал стаскиваться народ. Чёртова актриса. — Ладно. Один ужин, — твёрдо сказала Рина, глядя прямо в глаза. — Только без твоих сопливых спектаклей. Когда? — Завтра. Я приготовлю твоё любимое блюдо! — Ха… Ты даже не знаешь, что это может быть. Девушка помогла предку подняться с камней. Слава богу, в этот момент в толпе показалось спокойное выверенное лицо Микасы, её уверенный шаг, холодный взгляд. Аккерман заметила приятельницу сразу — не по походке, не по лицу, а по тому, как плечи товарища чуть сильнее, чем обычно, были сжаты, будто она тащила не пакеты, а груз, который нельзя легко сбросить на землю. Для Рины она стала глотком свежего воздуха. Она поспешно попрощалась с матерью и пошла навстречу подруге, пряча за лёгкой улыбкой ту глухую боль, которая никуда не делась и которую не мог бы развеять даже Райнер, окажись он сейчас рядом. — Всё купила? — спросила брюнетка без тени любопытства, только с лёгкой проверкой в голосе. — Ага. Поспешим. Они пошли рядом. Сумерки сгущались, вытягивая по улице длинные тени, пока огни лавок уже горели мягким янтарём. Люди вокруг смеялись, спорили, торговались, а их двоих, казалось, не касалось всё, что происходило вокруг. Только один раз, когда девушки миновали шумный рыбный прилавок, Микаса чуть замедлила шаг, словно давая напарнице возможность выдохнуть в одиночестве. Та этого не сделала — просто крепче перехватила пакеты и чуть кивнула, как бы говоря: «Я в порядке». И этого, похоже, было достаточно.

БЫВШИЙ ШТАБ РАЗВЕДКОРПУСА

Ранний подъём после почти бессонной ночи повлек за собой усталость, которая вряд ли развеется даже до позднего вечера. Она медленно натягивала сапоги, ощущая, как каждая складка ткани режет кожу. Сегодня должна была состояться их первая с Леви тренировка после недавнего конфликта на полигоне и «войны на истощение». К этому моменту разведчица готовилась с пресловутым ей упорством, оттачивая навыки сначала с ребятами Йегера, чтобы не упасть перед старшим в грязь лицом. Во второй раз. Однако ирония в том, что именно сегодня Харрис больше всего хотелось бы всё отменить, зарыться лицом в подушку и проваляться до темноты, собираясь с силами перед ужином с семьёй. Встреча с матерью накануне цепкими тисками вытащила из глубин памяти всё, что Рина годами прятала в самый дальний угол сознания. Обида, глухая боль, злоба, жалость к себе — всё это за ночь успело сплестись в тугой узел, давящий на горло. Она плакала. Не один раз, пока Морфей не укутал израненную душу своими сладкими объятиями. Шатенка распахнула ставни, впуская в комнату утренний холод. Вдыхая свежесть полной грудью, разведчица хотела растворить им отягощавшие голову мысли. Солнечные лучи, ещё мягкие и розоватые, окрасили стены в блекло-алые тона, пока янтарный взгляд юной особы в зеркале казался глубже и темнее, чем обычно. Тонкие пальцы туго стягивали волосы в косу — сегодня ничто не должно было мешать. — Рина, — стук костяшками пальцев о деревянную поверхность заполнил тихую комнату, после чего в помещение вошел командир, собранный с иголочки, как всегда, — а, ты уже проснулась. Похвально. — Доброе утро, капитан, — устало, но вежливо отозвалась она, подхватывая со стула куртку корпуса. — Я готова. — Что за мешки под глазами? — сухо отметил Аккерман, закрыв за парой дверь, когда та вышла в коридор. — На рынке вчера что-то произошло? Выглядишь хуже Эрена после лекции Ханджи о титанах. — Всё нормально. Давайте просто начнём, — парировала Харрис непривычно глухо, направляясь к лестнице. — Похоже, ты меня не поняла, — он перехватил её за локоть, развернув лицом к себе. Его голос был ровным, но с едва уловимой жёсткостью. — Не то чтобы я так жаждал поболтать по душам ни свет, ни заря, но твоё отношение никуда не годится. Такое состояние на поле боя — верный путь под ноги гигантам. — Пауза. Леви в упор встретился с янтарными глазами, в которых не было привычного девушке огня. — Ещё раз: что случилось? — Я встретила свою мать, — тихо сказала Рина, стесняясь своего прошлого. — Она пригласила меня на ужин. Но я не думаю, что смогу… выдержать эту встречу. После того, что они со мной делали, эта жестокость… она не прощается. И, честно, я не понимаю, зачем… Почему сейчас? Капрал отпустил её, но взгляд не потеплел. Он впервые не видел и тени каких-либо чувств у той, кто, наверное, даже спала, скорчив какую-нибудь гримасу. Харрис всегда являлась для мужчины открытой книгой, которую не составит труда прочесть за одну бессонную ночь, но сейчас перед ним стоял совершенно другой человек. Сломленный человек, не знающий, как выбраться из засасывающего болота под громким названием «семья». — Понятно. Если тебе в тягость с ними общаться, то зачем поддерживать контакт? — Вы сегодня общительней обычного, — издала смешок Рина, продолжив спускаться по лестнице. — Наверное, вы правы, капитан… Сложно возвращаться в место, откуда я всеми силами пыталась сбежать. — Я говорю столько, сколько нужно, — отрезал Аккерман, ступая следом. — Когда собираешься к ним идти? — После тренировки. Вы ведь сами сказали, что она будет длиться, пока я не упаду. — Как самонадеянно, — тихо хмыкнул Аккерман, сложив руки на груди, — думать, что ты продержишься так долго.

***

Солнце только пробивалось сквозь утренний туман. Площадка пахла влажным песком и деревом — за ночь полоса препятствий впитала в себя запах сырости. Роса ещё висела на краях брусьев, а воздух был прохладным, с едва заметной горечью дыма от дальних кухонных печей. Харрис словно притащила на тренировку не себя, а двойника, который понятия не имеет, что он забыл в Разведкорпусе: волосы непривычно туго стянуты в косу, руки едва сжаты в кулаки, плечи чуть опущены, лицо бледное, как будто её тошнит, а глаза — как у человека, который всю ночь слушал голоса из прошлого и так и не сумел их заглушить. — Разминка. Она дернулась, будто мои слова вырвали её из тяжёлых мыслей, и молча побежала к краю площадки. Движется по привычке, но нет той концентрации, что я видел даже в её самые упрямые дни. Каждый шаг отдаётся скованностью, будто ноги не её. После вчерашнего примерительного ужина она хотела бы наверняка вцепиться в эту тренировку, как выпущенный на волю дикий зверь, но видно, что мысли до сих пор застряли где-то на узких улочках рынка. Харрис вымотало не тело, а голова — я это понимал. И всё же мне нужно было увидеть, на что она способна, когда в груди свербит то, что нельзя выбить ударом меча. Первые круги Рина бежит механически, но дыхание сбивается быстрее обычного. Делаем растяжку — она растягивает мышцы так же, как вчера растягивала разговор с матерью: через силу, с ненужной осторожностью, будто каждое движение может снова что-то вскрыть. Я подмечаю, как во время подтягиваний на турнике она чуть дольше задерживается внизу, чем нужно, и как взгляд уходит в сторону, туда, где туман стелется по краю леса. — Смотри сюда, — говорю, когда её пальцы соскальзывают. Она вскидывает глаза, будто только что вспомнила, что мы пришли на полигон закалять тело, а не пить горячий мятный чай. Переходим к полосе препятствий. Я иду рядом, иногда чуть впереди, иногда чуть позади, нарочно подстраиваясь под её темп. Пусть видит, что я не гоню её на пределе скорости — но и не даю расслабиться. На бревне над искусственной грязью она оступается, но ловит равновесие. Хорошо, рефлексы ещё работают несмотря на забитую голову. При подъеме на крышу арсенала на УПМ Рина почти срывается вниз, и я инстинктивно крепко хватаю её за запястье не давая сорваться на землю. Наши взгляды пересекаются — в нём злость на саму себя, и я этому рад. — Соберись. К полудню её рубашка прилипла к спине, коса растрепалась, а руки дрожали так, будто ещё немного — и она их не поднимет. Но Харрис не сдалась. Даже в последние минуты, когда мы взялись за учебные мечи, она продолжала атаковать, пускай и с замедлением. Несколько раз я легко уходил от ударов, пока не поймал момент, перехватил клинок и выбил его из её уставших рук. Она тяжело дышала, вытирая рукавом рубашки выступивший на лбу пот. — Для первой нашей тренировки после длительного перерыва — неплохо. Но твоя голова всё ещё в другом месте. Так за стену я тебя не выпущу. Сегодня вечером я иду с тобой. На этот ужин. — Харрис резко выпрямилась, собираясь что-то возразить, приоткрывая от расстерянности рот, но я поднял руку, обрывая её возможную тираду. Мой голос не оставлял места возражениям. — И это не обсуждается. — Но… — Соберись, поешь, отдохни. Вечером встретимся у ворот. С тобой пойти — меньше шансов, что ты там наговоришь лишнего, — бросаю с холодом в голосе. — Или врежешь кому-нибудь. Больше я не видел смысла продолжать нашу беседу, развернулся и ушёл, зная, что так будет правильно. Если её прошлое решило снова лезть в её жизнь — я прослежу, чтобы оно не сломало её окончательно.