Дневник героя из прошлого

ЛИЧНАЯ ПАЛАТА ГЛАВНОКОМАНДУЮЩЕГО

Я привык видеть Эрвина сильным. Он всегда сидел прямо, говорил уверенно, а глаза горели решимостью. Сегодня он выглядел так, будто смерть уже не раз за плечо трогала. Командующий лежал бледный, полузакрытые глаза блестели от боли, но дыхание было стабильным. Операция прошла успешно, хоть он и потерял много крови в том аду. Врачи сказали, жить будет — по крайней мере пока. Воздух в палате густой — запах крови и лекарств въедался в кожу. Повисшую в помещении угрюмую тишину то и дело резали шаги дежурных разведчиков в коридоре. В какой-то момент тяжёлая деревянная дверь тихо скрипнула, и внутрь заглянула Ханджи. Она шагнула медленно, не так шумно, как обычно — редкая для неё сдержанность. — Леви, нам надо поговорить, — её голос был неожиданно серьёзным, без привычной искры энтузиазма. — Говори. — Это касается Рины Харрис. — Майор замялась, опуская карие глаза в пол, сжимая в пальцах папку с рапортами товарищей. — На стене… в тот день, когда Райнер и Бертольд раскрылись… — она сделала глубокий вдох, будто готовилась к удару. — Твоя ученица прикрыла Райнера. Встала между ним и Микасой, пусть на минуту, но она стоила нам дорого. Врать Ханджи не умеет. Но и верить людям я давно перестал. Я стоял у отвратительно вымытого окна, скрестив руки и непроизвольно резко обернулся, не веря в услышанное, на мгновение. Эта упёртая девчонка не могла так глупо перечеркнуть своё будущее. Она изматывала себя до полусмерти, терпела мои удары во время тренировок, бросалась в бой за идеалы Разведкорпуса ради того, чтобы так бездумно встать на сторону врага? Тем временем Очкастая продолжала свой монолог, оправдывая предательство мнимым рвением доказать свою полезность в лесу гигантских деревьев. — Леви, — Ханджи посмотрела прямо, без тени сомнения. — Солдаты видели, как она сражалась за Эрвина не боясь умереть прямо во время операции по спасению Эрена. На моём лице не дрогнул ни один мускул, но в воздухе ощутимо стало холоднее. Я видел тоже самое. В голове всплыло лицо Рины на поле — в тот миг, когда наши спины сомкнулись. Синхрон, будто мы давно сражались рядом. И её крик:

«Я останусь здесь. Даже если придётся сдохнуть»

Она закрывала мои слепые зоны, отмахивалась от титанов так, будто смерть за ней гналась. И теперь — суд. Приговор. Я не выдержал сомнений Ханджи насчёт девчонки и отвернулся обратно к окну. Сегодня от решения нас троих зависит судьба не одной Харрис, а всех разведчиков! Как после такого дурного поступка ей смогут доверить спину в бою? Что если её рука дрогнет во второй раз и тогда количество трупов в рядах Разведкорпуса прибавится вдвое… если не втрое? Слишком много рисков, на которые они не имеют права пойти. — И ты пришла сказать, что спасение Эрвина уравновесило чаши весов? — Мой голос звучал острее клинков УПМ. — Нет. Я пришла сказать, — майор сжала губы, — что она не чёрно-белая. Что там, на стене, она оступилась. Но на поле боя… она доказала, что готова умереть ради нас. — Этого недостаточно. Сбоку послышалось шевеление простыни — Смит приходил в себя. Медленный вдох, слабый кашель, словно грудь отказывалась работать. Глаза командира приоткрылись, серо-голубой взгляд на мгновение метнулся по комнате, а затем остановился на нас. — Леви… Ханджи… вы уже пришли, — голос его звучал хрипло, но в нём всё ещё жила сталь. — О чём… вы спорите? — Командир, это касается Рины Харрис и её поступков во время боя на стене и в лесу. Она ждёт за дверями для суда. Эрвин перевёл тяжёлый взгляд на меня, словно ждал подтверждения. Я кивнул, сжимая зубы от разрывавшей внутренности злости на эту мелкую идиотку. — Она закрыла Райнера на Розе. Пусть на мгновение, но этого хватило, чтобы мы потеряли людей. А позже прикрывая тебя, вела себя как герой. И теперь стал вопрос доверия и её прощения либо исключения из Разведкорпуса. — Хм… — Смит прищурился, слабая усмешка тронула уголки его губ. — Парадоксальная девчонка. Если бы не Харрис, я бы не дожил до этого разговора. Он попытался приподняться, но боль тут же вернула его на подушки. Я почувствовал, как внутри напряглось всё до единой жилки. Решение будет принято здесь, в этой палате, в присутствии Эрвина, Ханджи и меня. И от этого выбора будет зависеть, сможет ли Харрис вновь встать в строй… или её ждёт трибунал. Все ждут от меня холодного решения. И я знаю, что должен сказать.

***

Тяжёлая дверь снова скрипнула. На этот раз шаги в коридоре были медленнее, нерешительнее, будто каждый метр давался с трудом. Когда створка приоткрылась, в проёме появилась шатенка с кандалами на запястьях. По возвращению домой майор сразу отдала предательницу в руки Гарнизона, а та даже не стала противиться, ведь знала свою вину. Когда Харрис завели в палату и закрыли за той дверь, отрезая путь назад, я поймал себя на мысли, что смотрю не на врага. Не на предателя. На солдата, который сделал выбор и остался в аду рядом со мной. Чёртова упёртая дура. Она шагнула ближе — ровно, уверенно, но пальцы на кандалах дёрнулись, будто искали привычную рукоять клинка. Янтарные глаза горели решимостью, однако в глубине мелькнула едва заметная дрожь. Я уловил её — и промолчал. Ни капли раскаяния на лице, только странное сочетание твёрдости и тихой, тщательно скрываемой трещины внутри. Именно это сочетание бесило меня сильнее всего. Я сделал вызывающий шаг вперёд: — Тебе повезло, — сказал я тихо, но так, чтобы слышали все. — Смит жив. Но если хоть слово из твоего рта пойдёт вразрез с тем, что он решит… я закончу с тобой по-быстрому. Она не дрогнула. Только коротко кивнула, осознавая то, в каких тонах пройдёт дальнейший разговор. И в этот момент, к собственному раздражению, я поймал себя на мысли: если бы всё можно было повернуть назад — я, чёрт возьми, снова встал бы спиной к спине рядом с ней, уберегая от её глупого порыва сердца. — Рина Харрис, — голос Эрвина прозвучал хрипло, но весомо, будто приговор уже лежал в воздухе. — Ты знаешь, зачем ты здесь? — Да, командир. Я совершила ошибку… — Ошибку? — Я шагнул ближе, ледяным тоном прервав разведчицу. — Это слово слишком мягкое, чтобы оправдать то, что случилось на стене. Ты прикрыла врага. Того, кто убил сотни наших людей пять лет назад. — Я… я не оправдываюсь. — Рина дёрнулась, но удержала взгляд. — Тогда я дрогнула. Но в лесу… я сделала выбор. Осталась, чтобы защитить вас, командир. Ханджи тихо вмешалась, её голос звучал мягче, но не менее серьёзно: — Мы не спорим с тем, что в лесу ты показала себя иначе. Но люди должны быть уверены, что в бою рядом с тобой их спина в безопасности. Как после твоего поступка на стене им верить? — Мы здесь, — сказал Главнокомандующий внимательно наблюдая за мимикой младшей, — чтобы решить, кто ты есть. Солдат, оступившийся… или предатель. — Так скажи, Харрис, — произнёс я ровно, но каждое моё слово било, как удар молота. — Если завтра ты снова встретишь Райнера лицом к лицу… сможешь вонзить клинок? Или снова дрогнешь? — Да. Смогу. — Девушка сжала кулаки до побелевших костяшек. Она говорила правду, по крайней мере искренне верила в свои слова. — Тогда я сломалась, потому что всё ещё держала в сердце иллюзию. Райнер… был для меня важен. Но там, на стене, я поняла: для него я — ничто. И теперь он ничто для меня. Если понадобится — я убью его. Даже если это разорвёт меня изнутри. Слова ударили, как камень в воду. Ханджи склонила голову набок, всматриваясь в лицо девушки, будто пыталась выудить из напускной уверенности да кроткости подсудимой ложь. Затем медленно кивнула, что-то для себя решив: — Она говорит это не ради оправдания. Я вижу. — Голос майора стал мягче, но не терял серьёзности. — У неё был шанс бросить вас в том лесу. Но она осталась. Ради командира. Ради успеха операции. Я не отводил взгляда. Долгие секунды между нами натянулись, как струна. Внутри глухо шевельнулась память о том коротком мгновении, когда наши спины сомкнулись в бою, и она не дрогнула. Но голос мой остался холодным: — Я слышал это слишком много раз. Клятвы. Обещания. Громкие слова. Все они ничего не стоят, когда приходит момент и рука дрожит. Эрвин приоткрыл глаза, взгляд его был тяжёлым, но ясным. Он глубоко вдохнул, словно собирая остатки сил, и заговорил: — Мы не можем себе позволить роскоши слепого доверия. Но и отбрасывать тех, кто готов исправиться, тоже. Рина Харрис, твой проступок на стене нельзя забыть. Но твои действия в бою… я видел их. Я жив благодаря тебе. Смит глянул на меня, давая безмолвный приказ самому вынести вердикт. Все ждали моего решения, которое либо кинет Харрис за решётку, либо вернет в ряды тех, кто с удовольствием вонзит ей в спину нож. — Моё слово? — я коротко усмехнулся. — Тогда слушайте. Она предала. Да. Закрыла врага — и могла угробить всех нас. Если бы она была для меня просто рядовым безнадёжным солдатом — я бы вышвырнул её, даже не раздумывая. Но после… — я на секунду встретился с янтарными глазами подопечной. — Она билась так, как не бьются те, кто переметнулся. Спасла тебя, Эрвин. Держала линию рядом со мной. Она солдат. И пока её клинки направлены против титанов, а не против нас — пусть остаётся. Я обвёл всех взглядом и добавил тихо, но так, что никто не осмелился возразить: — Но если её рука дрогнет ещё раз… если ты меня подведёшь, Харрис, я сам вгоню тебе в сердце клинок. В комнате повисла тишина. Эрвин кивнул. Решение было принято.

***

Шаги её почти тонули в гулкой тишине ночного коридора. Каменные полы казались холоднее обычного, а факелы на стенах отбрасывали дрожащие тени, и каждый силуэт шатенки в колеблющемся свете выглядел чужим. Я догнал Рину за несколько минут — не из-за спешки, а потому что сам не мог терпеть это тянущееся молчание. Пальцы стиснули её плечо, и я резко развернул солдата к себе, прижимая к ледяному камню. От удара кандалы на тонких запястьях глухо звякнули. — Стоять. Ты хоть понимаешь, что натворила? — прошипел я прямо у её лица. Мой голос резал тишину так же, как клинок — плоть. — Из-за твоей дрожащей руки мы могли всех положить там, на поле. Всех. Эрвин, солдаты, Йегер. — рука сама резко схватила ворот её испачканной рубашки, притянув ближе. — Я доверял тебе. А ты что сделала? Встала на защиту предателя. — Капитан… Харрис опустила на меня покрасневшие, но сухие глаза, будто слёзы уже выжгли внутренности бойца до тлеющего пепла. Кулаки сжаты так, что костяшки побелели, губы дрожали, будто она боролась сама с собой, чтобы не проболтать лишнего. — Я… не смогла иначе, — её голос срывался, звучал чужим даже для неё самой. — Я поняла это только после… — После?! — Я ударил кулаком в стену рядом с её головой. Камень дрогнул, мелкая крошка осыпалась вниз. — В бою нет «после». Ты — солдат, Харрис. Солдат не думает о чувствах, когда на кону жизни. Рина дёрнулась от неожиданного удара, но не отвела взгляд. Между нами повисла тишина, натянутая, как струна. Я видел, как она прикусывает губы до крови, чтобы не сорваться. Как плечи предательски вздрагивают, выдавая ту внутреннюю трещину, которую она так яростно прячет за решимостью. Это бесило меня ещё сильнее — тихая стойкость, которую не поймёшь: сила ли это или снова глупое упрямство. — Чёртова идиотка. Если ты ещё раз дрогнешь, — сказал я холодно, каждое слово падало, как приговор. Харрис выводила меня из себя, — я сам тебя прикончу. Поняла? Но а пока ты под моим контролем и я прослежу, чтобы ты держалась до конца. Даже если придётся тебя тащить! Это твоё наказание. Рина едва заметно кивнула, и этого хватило, чтобы во мне вспыхнула новая злость — за то, что даже это движение было смиренным, но не сломленным. Я оттолкнулся, отпустил дрожащее плечо и пошёл по коридору дальше, не оборачиваясь. Но внутри всё горело. От злости. От страха. От того, что, когда она едва не падала рядом со мной на поле боя, истощённая от напряжения, прикрывая спину, я всё равно поверил ей. И теперь не знал, что бесит сильнее — её предательство тогда или моё собственное доверие сейчас. Мир для меня прост — враг и союзник. Чёрное и белое. Но с ней… всё размывается. Я остановился посреди коридора, сжал кулаки так, что костяшки заскрипели. В голове звучали два голоса: один требовал вышвырнуть её за ворота, заклеймить предательницей и не дать больше ни шанса. Другой — напоминал её спину рядом с моей. Слишком много рисков. Слишком много сомнений. Но одно было ясно — судом для неё всё не кончится. Потому что прежде всего ей придётся встретить мой собственный приговор.