Антонова: отчёты на смятых простынях

Они встречались в подъезде. Смотрели огненные, как пожарище, закаты. Сидели на холодных ступеньках, курили ментоловые сигареты и молчали. Однажды начав курить, никогда не сможешь бросить. Однажды начав жить, не узнаешь, бывает ли по-другому. Это ведь и не жизнь, когда каждую ночь ложишься в пустую постель, а во снах видишь сказки. Во снах живёшь на полную. Во снах не жалеешь, что наступил очередной месяц. Но тебе от него не легче, не лучше. На тебя, наоборот, словно обвалилось небо, и ты умудряешься держать его на своих плечах. Увязаешь всё глубже, но держишь. Небо — иногда всё, что есть в этом мире. Какой-то осколок или целый кусок — ты им дышишь. Ты от него берёшь силы, вдохновляешься на очередной день. Огромный, ни на что существующее не похожий день. Для Вали она была всем небом. Была полотном над головой, усыпанным звёздами. Полотном, нависающим грозно над самым домом. Полотном, укрывающим бессонной ночью. Она была всем. И она просто сидела рядом. Она — в белой юбке на грязных ступеньках. Она — с копной пшеничных волос. Она — с очаровательной улыбкой и чертовски милым смехом. Она — воздушная, лёгкая. Невыносимо далекая. Она — сжимающая Валину ладонь в своей, но одёргивающая руку, заслышав посторонние голоса. Валя любила её всем сердцем. Валя оберегала её, пряча под свои израненные крылья. Она была лишь на пять лет младше, но казалась самой маленькой, самой беззащитной здесь. Валя была трепетна и аккуратна с ней. Она боялась спугнуть её и боялась, отпустив, потерять навсегда. Валя знала, что ничего не бывает вечно. Что рано или поздно небо обрушится окончательно. И, может быть, мало кто выживет, спасётся, выбравшись из-под завалов. Солнце однажды всё-таки погаснет, наступит кромешная темнота. Только тогда они потеряются и уже больше не смогут найтись. Валя боялась этого, как конца света. Она из последних сил тянула на себе всё, что выпало на её долю. Но силы иссякали скорее, чем она успевала насладиться ею. Ею — Оксаной, которую знала без году неделя. В Оксане она нашла почти всё. Она поверила ей, попалась в её сети и с головой упала в её лавандовый аромат. Оксана была какой-то неземной, какой-то не от мира сего. В ней всё было наоборот: она курила, она ненавидела себя, она никогда не любила. Она говорила Вале, что чувствует себя пустой. Не знает, наполнена ли чем-то стоящим: идеями, вспышками, моментами. Вместо воспоминаний у неё была пустая кинолента, вместо сердца — что-то, что настойчиво бьётся в груди. Оксана не понимала, правильная ли она, нормальная ли, достойная ли всего этого. Оксана всю жизнь искала себя, искала своё место. А нашла Валю, которая обвела её красным и направила на неё все лучи. Оксана отчётливо почувствовала, что свет клином сошёлся. На ней. На ней — несуразной, смешной восемнадцатилетней девчонке, гуляющей ночами по скверам и кружащейся в облаке дыма и алкоголя. Оксана не была такой, какой её видела Валя. Она знала, что её идеализируют. Она чувствовала, что её рисуют лучше, чище, проще. А она была такой, что врагу не пожелаешь. Но она так беззаветно любила Валю, что позволила небу обрушиться на них обеих. Оно рухнуло с оглушающим ударом, покалечив всё живое. Мир замер после него на целых десять лет. Воспоминания с тех самых пор пошли какими-то неточными, плавающими. От них было тошно, мерзко. От них хотелось спрятаться под одеяло и выть на луну. Неба над головой больше не было. Было солнце, была луна — но не было самого важного. Самого дорогого. До момента. До момента, когда заиграл вальс, закружился снег, в воздухе снова появился запах лаванды. Время, сбитое с толку, нагнало ритм. Воспоминания стали ярче, картинка той жизни, которая текла где-то мимо, — чётче. Всё вернулось на свои места: поезд встал на рельсы, небо сгустилось над головой, свет клином сошёлся в одной точке. Валя не верила, что так бывает. Она смотрела на Оксану, а пыталась — сквозь. Пыталась представить, что это больной бред, дурацкое совпадение. Шутка, затянувшаяся настолько, что вот-вот снова весь мир может сложиться, как карточный домик. Но мир стоял. Крепкий, прочный. Под ним был фундамент из кошмаров, которые они прожили, чтобы вот так столкнуться — в какой-то случайной точке. До момента, когда пришло осознание — небо не падало. Оно всегда было над головой, они жили под одним. Под одним чёртовым небом на двоих. Но так далеко, что и мысли не возникало — да, знакомы. Да, любят. Да, помнят наизусть прикосновения рук, губ, вдохи и выдохи. Помнят движение тел в темноте. Помнят подёрнутую дымкой комнату, когда туман тает, рассеивается и оставляет их — наполненных до краёв. Знающих, что, зачем, почему, как. Не скитающиеся по миру, а утопающих друг в друге. Не царапающих стены ногтями, а смеющихся друг другу в губы. До момента, когда туман снова начал рассеиваться и они нашли друг друга на одной постели. На сбитой простыни и со сбитым дыханием. Валя пыталась ею надышаться. Это была всё та же Оксана, которую она знала словно в прошлой жизни. Её глаза, её волосы, её голос — всё было тем самым, без чего целую вечность она не могла жить. - На некоторых свет клином сходится, сходится и сходится. Как бы планета ни крутилась, — улыбалась Валя Оксане в плечо, целуя. Нежная кожа, ещё помнящая её прикосновения, от этого покрывалась мурашками. И Оксана слегка вздрагивала. Затем переворачивалась на живот и незаметно оказывалась сверху. Она целовала лицо, ключицы, грудь. Она словно бы была тем подростком, который бросался в омут с головой. Который так неистово жаждал любви, что одновременно и боялся её, и бежал за ней. Она сжимала ладонь Вали в своей. А затем разжимала руку, быстро спускаясь ниже. Валя подавалась ей навстречу. Она не боялась быть открытой, быть откровенной. Она знала, что никто их не потревожит. Никто не поймает на месте преступления и не пристыдит. Да, их любовь — запретная. Но кого это волнует, пусть сделает шаг вперёд — они рассмеются ему в лицо. - Дело не в свете. Дело в небе, которое когда-то не рухнуло. Устояло даже не смотря на то, что мы всегда были вместе, — Оксана говорила. И это было как в бреду. Валя не могла ни о чём думать, не могла ни на чём сконцентрироваться. Ещё утром она проводила вскрытие. Ещё утром она нехотя дописывала отчёт. Ещё утром... небо было серое, тяжёлое. Тучи бились над городом в истерике, катались туда-сюда над высотками и людьми. Им было плевать, что все уже так неистово устали от этой жизни. А сейчас — небо голубое. И солнца свет, пробивающийся через зашторенные окна на скинутую второпях форменную куртку ФЭС.