Антонова: отчёты на смятых простынях

На новогоднем корпоративе Таня напилась так, что на ногах стояла одним лишь молитвам благодаря. От макияжа к тому моменту осталась дырка от бублика. Платье, которое она с таким восторгом рекламировала, превратилось в простую блестяшку. И стояла капитан Белая на фоне искрящейся ёлки и заливала алкоголем своё горе от несчастной любви. Несчастной любви у Тани, на самом деле, не было. Была Валя, с которой не сросся пожар. Таня о нём так мечтала: хотела голосовые сообщения ночью, записки на рабочем месте, выжидающие шаги за углом офиса поздним вечером. Она хотела хлопушки на голову по поводу и без и сердечко под окном. У Антоновой с романтикой после брака было туго. Поэтому Танечку ждали только отчёты на рабочем месте и сухое «Увидимся завтра» в Вотсапе где-то ближе к десяти вечера. Вот об этом Таня и вздыхала так печально, что умудрилась к своей пьяной головушке прицепить целого Майского. Валя отлепляла его половину вечера. Сначала просто шугала, мимо проходя и бросая грозные взгляды. Потом начинала настойчиво с ним заговаривать, мол там Власовой так скучно без гаражных шуток Серёжи. А в какой-то момент вообще просто утащила Белую за руку, которую Майский в последнюю секунду не успел поймать — Валечка была безумно скоростная. Особенно, во всём, что касалось Белой. Валя знала обо всех бурях, которые Таня так старалась показать не только в этот вечер. Но ничего не делала. А что она вообще могла предпринять? Себя переиначить сложно. Тем более, в их отношениях, спокойных и аккуратных, она лично не видела ничего плохого. Ей нравилось, что всё у них было вот так просто, без лишних сюрпризов и взрывов. Вале нравились эти тлеющие угольки вместо пламени, сносящего всё на своём пути. Таня рыдала, пока Валя вела её до морга. Валя думала, стоит отпоить Белую, привести в чувство или разбавить рабочий спирт, а потом вместе с ней опрокинуть в себя горячительную смесь. Антоновой по жизни не хватало чего-то горячительного, вот она с Белой и связалась. На свою бедную голову, которая поседеть может с той в любой момент. Антонова, будучи взрослой и рассудительной, очень по-взрослому кинула Таню на свою стул, встала над ней во весь рост и скрестила руки на груди. Режим мамы был активирован в полной мере — и Белая съёжилась, хотя даже взгляда не подняла на блондинку. Не увидела этого осуждения в её глазах. Уже по вздохам было всё понятно — кранты. Минуты шли. Висело такое молчание, что было ужас как тихо. Даже гогот оперативников из переговорной плавно переместился в морг. Таня чуть повыкручивала себе руки, утёрла слёзы и, всхлипнув последний раз, решительно встала: - Я пошла, — горделиво произнесла она, пытаясь пройти мимо Антоновой. Не получилось. И не потому, что та стояла вплотную, нет. Равновесием и непоколебимостью всевышний не наделил. Умением совладать одновременно с алкоголем и шпилькой в десятку сантиметров. Валя про себя посмеялась, но на лице при этом ни один мускул не дрогнул. Она была максимально серьёзна. - Сиди уже, — она сильной рукой надавила Тане на плечо, и Белая повиновалась. Ну, не сказать, что она вообще планировала второй раз подняться на ноги. В то же время, показывать свою беспомощность она не хотела. Пришлось сделать вид, что Антонова, гроза всяких Белых, победила в этот раз. Удалось ей как-то так на Таню своими флюидами повлиять и уговорить остаться. - Блин, смешное слово — «флюиды», — искренне усмехнулась Таня. Она постучала ладонью по коленке, изображая такой детский восторг от одного глупого слова. Может, даже в контекст не совсем влетающего. И она даже не поняла, что сказала это вслух. Не поняла, почему Валечка так неприкрыто ядовито фыркнула. Валя про себя подумала, что, кажется, всё, приплыли. - Тебя протрезвить или ты сама? — чуть властно и уже более напористо поинтересовалась Валя. Но тот факт, что она опустилась на корточки перед Белой, говорил о том, что сейчас в ней проснулась ещё и забота. Вот такая, о которой Танька так мечтала, когда Амелина откармливала Тихонова своим брусничным пирогом. Когда Круглов отлавливал в коридоре секретаря и старательно подделывал в кипе документов подпись Рогозиной. Когда Власова в толпе выискивала Майского и начинала его день с «Ты вчера не дорассказал про...». Вот это была любовь. И Танечке так тошно было видеть в стенах офиса всю эту нежность, милость, приятность. Было так тошно, что у неё НЕ так, чёрт возьми. Антонова её игнорировала, на чём свет стоит, лишний раз боялась заговорить, а чай пила в гордом одиночестве. Белая тоже от такого отношения одичала. Начала даже думать, что, может, ну её, эту Антонову. Можно ухлестнуть за какой-нибудь лабораткой, которая за коробку конфет будет каждую ночь на запотевшем стекле выводить цветочек и томно спрашивать: «А ты меня любишь?». Танька уткнулась взглядом в шов между плитками на полу и, как в том Тик Токе «фу, бля», среагировала. Но ведь она не этого хочет. Да, хочет от Вали больше заинтересованности в этих отношениях. Больше нежности. Но без самодеятельности, что называется. - Ну и чего ты добилась? Допилась до состояния нестояния и радуешься, как дурная, — Валя потрепала своего несмышлёного ребёнка по голове и улыбнулась одними уголками губ. - До-би-лась... до-пи-лась... Что ж как сложно-то? — Белая придерживала пальцем висок, наверное, чтобы не выпал, и пыталась осознать, в каком порядке ставятся в словах буквы. Такие вещи на пьяную голову давались с огромным трудом. Ну, или вообще не давались. В отличие, от той же Антоновой, например. Она вдруг, ни с того ни с сего стала слишком добрая, ласковая. Поглаживала Таньке ноги, вверх-вниз, от коленки до щиколотки. Таня млела. Просто ощущения от рук Антоновой на её теле уже были такими приятными, что, в принципе, Белая больше ни на что тогда и не рассчитывала. Но как же она в тот момент ошибалась. Непрошибаемая, правильная Валя резко пошла в наступление. Через секунду-другую она через голову стягивала с Тани платье, сидя на ней. До жути неудобная поза. Маленький стул — они вдвоём. Белая не дышала. А Антонова плотнее прижималась к ней, чтобы не свалиться. Ногами она сжимала бёдра Тани, от чего та была готова орать во всё горло. Невероятно классно! Валя не церемонилась. Никаких поцелуев в губы, никаких ласковых щекотаний на шее. Она стянула с Тани бельё, прошлась рукой по всему телу, собирая мурашки, и пальцы скользнули вниз. Белая замерла. Их отношения с Антоновой были как раз на том уровне, где постельная сцена уже не осуждается старшим поколением, а даже в какой-то степени одобряется и поощряется. Но Танька не знала, что всё будет вот так спонтанно, неожиданно, да ещё и в морге. Валя второй рукой держала её за волосы. От какой-то внутренней озлобленности на Белую и всю ситуацию хотелось дёрнуть голову назад. Хотелось впиться зубами в кожу под ключицами. Хотелось расцарапать спину, усыпанную родинками. Но Антонова была аккуратна. Она телом покачивалась в такт, заставляя Таню трепетать от желания прикоснуться хоть к одному пятнышку кожи. Почувствовать под пальцами настоящее тепло. А Валя не спешила раздеваться, не спешила давать Тане так много воли. Пуговицы её костюма давили Белой где-то внизу живота. Ритм был рваный, хаотичный. Таня хотела подстроиться, поддаться, но не получилось. Валя двигалась то быстрее, то медленнее. То целовала, то просто смотрела в её удивлённые и восхищённые глаза. То подводила к пику, то бросала в жестокую реальность. И Таня в ней потерялась. Впервые в жизни она не соображала настолько, что не видела разницы между губами и руками Вали. Между поцелуем и укусом. Между своими стонами и стонами самой Антоновой. А когда всё подошло к самому яркому моменту, она даже не сразу поняла, где заканчивается потолок и начинается пол. После оргазма Белая ещё долго не могла разлепить глаза. Она слышала, как шуршит её одежда, которую Валя собирает по углам. Слышала, как праздник перекатывается из одного помещения в другое. Но ей было плевать на всё. - Алкоголь делает своё дело, — шепнула Антонова на ухо Тане, которая всё так же осознавала себя, сидя на стуле в неприличной позе. А потом на щеке, где-то ниже скулы остался влажный след. Влажный след, пахнущий тем шампанским, которое в начале вечера разливал Майский. И только тут Белая поняла, что не одна заливала алкоголем свои какие-то горести на этом празднике жизни.