Антонова: отчёты на смятых простынях

Валя без слов бросила букет сиреневых астр в лаборатории. Тихонов как-то неуверенно пошутил, мол за ней, возможно, увязался любитель меланхолии и уходящего лета. Потом сам же посмеялся, что несмешно вышло, и ушёл с головой в работу. А Оксана поставила их в вазу, чтобы к вечеру они были всё так же прекрасны, как и сама Антонова. Букет стоял день, стоял два. Тонкий цветочный аромат успел напитать собой каждую брешь Тихоновского халата, каждую пробирку, смотрящую на Оксанин стол, каждого приходящего. Только вот среди приходящих с того дня всё почему-то не было Антоновой. Оксана иногда, будто под чьим-то взглядом, оборачивалась на дверь, но та продолжала впускать не тех. Или молчать. Или гонять туда-сюда мягкий, сладко пахнущий воздух. Однажды Амелина на выдержала и сама дошла до морга. У порога она помедлила: снова этот запах, снова это облако, запускающее в голове мысли и воспоминания. Она оглядела себя, прислушиваясь. Думала, что бывает и так — с собой принесла, из лаборатории. Но уже в морге увидела жёлтые астры, отбрасывающие изящную тень на Антоновские записи. Валя сидела за столом, и ей, казалось, так безумно не нравились эти проклятые цветы. - К чему ещё один букет астр? — Амелина спрятала влажные ладони в карманы халата. В этом был плюс треклятой формы: можно было размазать всё своё волнение по ткани, а потом сказать, что облилась реагентами. Плечи Вали, когда голос долетел до неё, на секунду бросились вверх. В следующее мгновение она узнала медовые нотки Оксаны и сама себе усмехнулась, закусывая губу. Амелиной с такого расстояния было видно лишь то, что Антонова в её адрес даже не подалась. - Почему «ещё один»? — рука едва успевала за причинно-следственными связями, буквы выходили кривоватыми. Валя писала отчёт третий час, а тело будто так и не заканчивало быть под тёплым пледом и с согревающим изнутри малиновым чаем. Ранней осенью, когда в груди мёрзло особенно сильно, хотелось всегда только его — привезённого мамой из Праги, заваренного сыном, выпитого с ударной дозой сахара. Валя неосторожно остановилась писать и задумалась, воткнув ручку в высокий хвост. Мысли загородили экраном внешний мир, и она не сразу поняла, как близко подошла Оксана. - Ты оставила у нас в лаборатории сиреневые астры, — Амелина погладила одним пальцем жёлтый лепесток, пробуя. Эти звёздочки по праву считались символом такой грустной, но приятной нежности. — Тебе нравятся астры? — осторожно поинтересовалась Оксана, когда Антонова засмотрелась на её запястья. Амелина еле успела спрятать их в рукавах: от внимания блондинки её бросало в жар, а низ живота тянуло. - Мать Степана возит их с огорода, а он ходит ко мне с ними извиняться, — Валя выросла перед Оксаной так неожиданно, что та аж поперхнулась словами Антоновой, которые только успела в себя вобрать. Разум из головы вылетел, будто его туда и не заносили. Валя улыбнулась. Привыкшая не вооружаться Оксана отступила на шаг, вдыхая чаще, чем ей позволяли. От макушки до пят прокатилось чувство, что она вот-вот потеряет сознание. Амелина нервно поймала край тумбочки одной рукой, чтобы можно было хоть как-то связать себя с реальностью. - Вообще, — сглотнула Оксана, — извиняться лучше с лилиями. Белыми или розовыми, желательно, — сердце в груди разогналось до мёртвой петли в любую секунду. Амелина испугалась, что Валя тоже это услышит, и ей будет от этого смешно до коликов. - Откуда ты столько знаешь? — морщинки собрались в уголках вопрошающих глаз, заставив Амелину заметаться в поисках ответа. Блондинка хотела сказать, что дело в профессиональном интересе. Тихонову приходилось всю информацию гуглить, а она уже всё знала — вроде и повод для гордости. Но дело было, конечно, не в интересе. Даже к Антоновой она не чувствовала интереса. Она, скорее, чувствовала непреодолимое, жгучее, ломающее рёбра и здравый смысл влечение. Влечение, когда ночами утопаешь в воображаемых объятиях, а утром не хочешь жить. Амелина пожала плечами: звуки не шли совсем. Она вздрагивала губами и всем телом, потому что Валя была слишком близко. Но молчала. Она понимала, что, сказав что-то, выдаст вот это — благоговение перед этой женщиной. Астры продолжали пахнуть, наблюдая за тем, как Валя разрывает смешное слово «субординация» в клочья. Неожиданно для неё самой, для Оксаны, для стен, которые видели кровь и слёзы, Антонова потянулась к губам Амелиной. Она думала, что, может, хотя бы так сможет их успокоить — манящие розовые губы почти не слушались и не слушали. Поцелуй получился быстрым: Оксана почти не ощутила вкуса Валиных губ. Ей всегда казалось, что киношные клише списывают с жизни: бабочки в животе, взлетающая нога, карамельный привкус касания душ. Не сложилось. Мужчины, которых ей приходилось целовать раньше, пахли табаком и жаждой впитать её в себя. Валя же была такая лёгкая и невесомая, что приходилось сомневаться в том, была ли она вообще. - А какие цветы нести, чтобы выразить страсть? — отпечаток этих слов остался на Оксаниных губах. Валя от неё ни на долю не отодвинулась, лишь усмехнулась, давая себе возможность сделать вдох. - Можно без цветов. Можно просто поцеловать, — шёпот. Амелина дрожала вся и не могла объяснить, откуда этот трепет в такой ответственный и совершенно правильный момент. Но смогла сама губами податься вперёд. Правда, потом резко дёрнула голову назад. Потом ещё вперёд. Она словно пыталась понять, будет ли взаимность. Или пыталась убедить себя, что так и надо — она же не зря пришла сюда именно сегодня. Антонова смела всю неуверенность, сжав её уверенным движением на Оксаниной талии. Рука, будто не Валина, была властная, смелая, она сминала ткань халата, потому что он мешал. Антонова стянула его с Амелиной, не прекращая целовать. Чувство, колотившее Оксану, простыми словами было не описать. Валя ощущала, как тело в её объятиях становится более податливым, губы — более мягкими, дыхание — более резким. А мысли — совершенно неконтролируемыми. И стонов, срывающихся в волосы Антоновой, которая спускалась ниже, никакие стены уже не стеснялись. Валя целовала её шею, ища источник вечной молодости. Ища любви и нежности. Ища чего-то такого, чего не могла найти раньше. Её пальцы прикасались к каждой родинке, каждому шраму, повторяли каждый изгиб, каждое движение. Оксане казалось, что теперь всё её тело исполосовано узорами. Исполосовано любовью: на спине крики о том, как нельзя ночами без неё засыпать; на шее попытки не сорваться, не влететь в её жизнь, словно снег на голову; на животе тепло, накрывающее волной, когда души сталкиваются. Когда одна проникает в другую, и тела звучат в гармонии. Оксана не могла стоять на ногах, она почти полностью повисла на Антоновой. Она старалась анализировать, сравнивать, но голова отказывалась работать. Пеленой наслаждения застилало глаза. Ощущения обострились, и она думала, что ничего в мире не существует. Кроме Вали и движений, которые она ускоряет, ускоряет, ускоряет. Стоны Оксаны тонули то в закушенных губах, то в ладонях, которыми она пыталась поймать свои горящие щёки, то в Валиных «тебе нравится?». Амелиной это казалось дико пошлым, но она просила не останавливаться. Антонова чутко ловила абсолютно всё: от взмаха ресниц до замершего на секунду, а потом резко расслабившегося нутра. Она ещё какое-то время продолжала танец, не желая отделяться от Оксаны. Они стали одним целым, и жизнь без неё уже казалась невозможной. Вдохи-вздохи перемешивались с звенящими на весь морг поцелуями, и Антонова хотела, чтобы мир их обязательно слышал. - Я ненавижу астры, чтобы ты знала, — Антонова поднесла свои пальцы к губам. Амелина зажмурилась, чувствуя, что вспыхивает вновь. Она ненавидела все цветы подряд. Кроме Вали, конечно.