Breathe me

За всю свою жизнь Тэхён, конечно, влюблялся. В Джастина Тимберлейка с обложки своего журнала, в того привлекательного старшеклассника, по слухам, стажера SM Ent., в парня, с которым он каждый вечер ездил со школы в одном автобусе… Совсем разные люди — с разной внешностью и (в его голове, само собой) разными характерами, но объединяло их то, что они для него были недостижимыми. Конечно, за исключением Тимберлейка, он вполне мог подойти к каждому, попросить номерок (ха-ха) и надеяться на то, что ему не пропишут в табло. Он не делал этого потому что влюблялся не в них, а в их недостижимость, в саму идею влюбленности, в их нереальный образ, который создал у себя в голове. Ему было вполне комфортно с пониманием того, что его чувства останутся незамеченными и невзаимными. Но Чимин (да и Суён) говорят так, словно уверены в том, что Чонгук питает к нему какую-то симпатию, и Тэхён к этому совершенно не готов. Может, это какая-то шутка с их стороны, а Тэхён даже не сможет это проверить, потому что номера Чонгука у него нет и написать ему он не может. Да еще и место встречи какое-то странное — Тэхён бы понял, если бы они встретились в привычном и уже комфортном для обоих кафе… Лестница, приколоченная прямо к скале, все еще очень опасно гремит и пружинит с каждым шагом, по каменистому берегу, усыпанному крупной галькой, все еще очень травмоопасно ходить, а ветер все еще пронизывающий и забирается под полы пуховика. Еще не стемнело, и Тэхён впервые может рассмотреть берег в дневном свете. В нем нет ничего особенного — там скалы, тут скалы, впереди море, толкающее к берегу кашу из осколков льда и пены, все очень серое и холодное на вид. Пахнет морской солью, свежестью, холодом — все уже знакомое. — Знаешь, — говорит Тэхён и оборачивается. — Кто-кто, а ты ко мне можешь не подкрадываться. Смысла просто нет. Чонгук чертыхается, подходя ближе. — А так хотелось. Можешь хотя бы притвориться, что испуган? — Делай что хочешь, — хихикает Тэхён. — Обещаю, что не буду кричать. Ты ради этого решил тут встретиться? Чтобы никто не услышал? — Стой, что? — переспрашивает Чонгук. — Погоди-ка. Это же ты решил тут встретиться, разве нет? Тэхён уже открывает рот, чтобы возразить, как до него доходит. — О боже. Чимин тоже сказал тебе, что я попросил тебя о встрече? — Суён, — уточняет Чонгук и прикрывает ладонью лицо. — Опять они за свое. Честное слово, это слишком далеко заходит. Тэхён думает, что стоило бы предложить Чонгуку пойти куда-нибудь еще, потому что на берегу хоть и уединенно, но очень холодно — дующий с моря ветер делает все только хуже. Чонгук, кажется, этого даже не замечает — может, среди его сверхспособностей еще и устойчивость к холоду? С другой стороны, когда еще у них возникнет возможность поговорить без лишних ушей и риска быть прерванными? — Можно задать неудобный вопрос? — пробует он осторожно. — А какие у них были причины на это? Чонгук чуть хмурится. — Что ты имеешь в виду? Тэхён понимает, что тут полунамеками и избитыми «теоретически» не обойтись — он должен идти напролом и уповать на то, что его догадки и слова Чимина и Суён верны (или на то, что получится убедить родителей переехать куда-нибудь еще). — Этим утром Чимин спросил меня о том, нравишься ли ты мне, — говорит он с максимальной решительностью, надеясь на то, что покраснел не слишком заметно. — И только когда я сказал, что да, он сказал мне, что ты якобы хочешь встретиться. Так что я подумал, может, Суён тоже… — Нет. Тэхён смотрит на него, и эта решительность умирает в нем с каждой секундой растянувшегося молчания. Интересно, если он правдоподобно разыграет аллергию на этот город, как скоро он сможет отсюда уехать?.. — Ой, — бормочет он. — Тогда ладно. Забудь. — Нет, в смысле… я имел в виду, что она мне такого не говорила, — торопливо объясняет Чонгук. По голосу слышно, что он паникует, и Тэхён отлично его понимает. — Мы говорили об этом давно, вот и… — Давно? — переспрашивает Тэхён севшим голосом, и Чонгук неловко отводит взгляд. — Насколько? — Ну… может, месяц назад. Месяц назад они только-только начали заниматься алгеброй вместе — в это время Тэхён был железобетонно уверен в том, что Чонгук от него не в восторге. Думать об этом так странно — что такому парню как Чонгук может нравиться он. — Почему ты не сказал мне? — пробует он слабо. — Потому что я был уверен, что тебе нужна от меня только возможность свободно дышать, — отвечает Чонгук резко. — Ты думаешь, я вообще планировал в тебя влюбляться? Приехал тут и свалился как снег на мою голову. Конечно, теперь я тебе верю, но что будет, если мы начнем встречаться? Ты просто втянешься и станешь от меня зависим, да и вообще рядом со мной нельзя долго находиться… — Что ты имеешь в виду? Чонгук смотрит на него с каким-то отчаянием в глазах, пока холодный ветер треплет его черные кудри, выбивающиеся из-под шапки-бини. — Просто нельзя, — качает он головой. — Прости, но так будет лучше для тебя. — Вот только не надо этого, а, — морщится Тэхён. — Объясни мне. Я обещаю, что постараюсь понять. То, как Чонгук смотрит на него в ответ, находясь со словами, немного разбивает ему сердце — в его глазах такая сырая уязвимость, что Тэхён сразу понимает, что ему следует быть осторожным со словами. — Когда мне было пятнадцать, — почти шепчет он, и его голос едва не тонет в шорохе накатывающих волн, — в больницу поступила девочка на год младше меня. У нее был муковисцидоз, а при нем, сам знаешь, нормального лечения нет. Ее родители решили перевезти ее в наш город из-за благоприятного климата, прямо как тебя. И я… ну, хёна тогда только приняли на работу, и мне приходилось зависать в больнице после школы, так что я к ней привязался. Я проводил рядом с ней почти все свободное время, потому что она буквально не могла дышать без меня. И все было хорошо, она говорила, что я — ее ангел-хранитель и все в этом роде… А потом я заболел — подцепил что-то в больнице и почти неделю не вылезал из постели. Она умерла. Пока я торчал рядом с ней и создавал видимость того, что все хорошо, ее легкие медленно погибали, но никто не мог этого заметить и помочь ей. Его глаза сверкают, и Тэхёну действительно хочется коснуться его — погладить по плечу или обнять, да что угодно, чтобы его утешить. Он не решается. — Во-первых, — говорит он мягко. — Даже не думай винить себя за то, что помогал ей. Во-вторых, я — совсем другой случай. Мои легкие не разрушаются, а просто работают не совсем правильно, удушье приходит и уходит. Я не умру, если тебя не окажется рядом — я же говорил, что могу полагаться на свои ингаляторы. Я довольно-таки самодостаточный человек. Чонгук фыркает, опустив взгляд себе под ноги. — Как, например, в тот раз, когда ты словил приступ удушья от сигаретного дыма? — Это единичный случай, — морщится Тэхён. — Я понимаю, если ты не хочешь чего-то большего, но даже и не думай, что как-то отрицательно на меня влияешь. Забудь об этом — мы обычные люди, я не астматик, а ты не сальбутамол в человеческом обличье. — Чонгук в ответ на это закатывает глаза. — Я хочу дружить с тобой. Хочу узнать тебя поближе. Например, почему ты носишь эти кошмарные носки с раздельными пальцами. Тэхён шутит и старается выглядеть расслабленным, но внутри него творится какая-то мешанина из эмоций: он обеспокоен, взволнован и задет в одно время — если раньше он сомневался в том, что чувствует, то теперь вполне в этом уверен (конечно, после того, как оказалось, что у него нет шансов). — Они удобные, — бормочет Чонгук. — И я сделаю вид, что не слышал комментария про сальбутамол. — Да ладно тебе, — улыбается Тэхён широко. — По-моему, звучит хорошо. Ты ведь правда как мой сальбутамол. Как мой небулайзер. Моя кислородная маска. Звучит гораздо более проникновенно, чем он рассчитывал. Чонгук вскидывает бровь, глядя на него совершенно не впечатленным взглядом, но Тэхён видит, как он крутит бегунок молнии в пальцах. — Я даже не знаю, с чем тогда тебя сравнить. Тэхён пожимает плечами, все еще улыбаясь. На душе чуть теплее (а что, если шансы все-таки есть?), но холодный ветер, от которого дрожат поджилки, еще никто не отменял. Тем более, уже темнеет, а на берегу нет ни одного фонаря, и значит, что после наступления темноты тут хоть глаз выколи. Да еще и те страшилки про морских чудовищ, которыми Чимин напугал его во время прошлых посиделок у костра… — Слушай, может, нам лучше пойти куда-нибудь… — Нет, стой, — говорит Чонгук торопливо и для верности хватает его за запястье. — Еще кое-что… Тэхён удивленно смотрит сначала на сжавшиеся на своем запястье пальцы, потом на лицо Чонгука, чтобы опять обнаружить в его глазах это уязвимое и непонятное нечто. — Да? — Если бы мы теоретически… Тэхён морщится. — Без теорий. Кто бы знал, как ему не нравятся эти «теоретически» — замаскированные «я хочу спросить, но боюсь, что ты подумаешь что-то не то». Чонгук кивает и закусывает губу — Тэхён наблюдает за тем, как блестящее колечко исчезает за его зубами, — и вздыхает. — Если бы мы все же начали встречаться, — я имею в виду, если бы ты этого захотел, конечно — то как бы мы разобрались с поступлением? Если, например, у нас получится поступить в разные города, или вообще не получится, то что тогда? — Я думаю, если бы мы начали встречаться, то разрулили бы этот вопрос, — пожимает Тэхён плечами. — Тем более, раз уж я до сих пор не выбрал, куда хочу поступать, мы бы могли ориентироваться на тебя. Слушай, может, поговорим где-нибудь еще? Тут холодно, да и стемнеет скоро… — Подожди, еще кое-что… Тэхён не совсем осознает момент, когда Чонгук легонько тянет его на себя за запястье и целует. Прикосновение совсем лёгкое и мимолётное — ничего серьезного; Тэхён успевает почувствовать только короткое касание тепла, и вот уже он смотрит в глаза Чонгука, расширившиеся и немного ошарашенные, как если бы тот тоже был в шоке от того, что решился. Этот поцелуй похож на вопрос, и Тэхён отвечает: — Ну нет, какой смысл поцеловаться с тобой и не понять, каково целоваться с пирсингом в губе? — бормочет он, и Чонгук удивленно выдыхает, когда он делает шаг вперед, преодолевая это расстояние между ними и прижимаясь к его губам своими. Это — поцелуй-точка; теперь Чонгук берет его лицо в руки и целует так упоенно, что Тэхён может только таять, запустив руки под его расстегнутую куртку и обняв его за пояс, чтобы согреться. Голова кружится, но непонятно даже, от чего — от гипервентиляции, потому что Чонгук ближе, чем когда-либо, или от того, что он его, собственно, целует. Целоваться с Чонгуком — контраст на контрасте: его холодные пальцы на горящих огнем щеках Тэхёна, влажная нежность губ и стоящее препятствием металлическое колечко посередине нижней, а на вкус они — сладость и соль, теплые, но в то же время отдающие извечным прохладным морским бризом. Тэхён тонет в его объятьях и забывает, как дышать. Конечно, он целовался до этого: пару раз с одноклассницей, с которой учился поцелуям, один — с девушкой, которая предложила ему встречаться в средней школе, а у него не хватило духу отказаться. Ему не особенно понравилось: слишком мокро, слишком много языка, слишком странно и неловко — вообще все неправильно. Чонгук как магнит, который, наконец, повернулся к нему другим полюсом и притянулся к нему, совершенно отличный от него, но настолько ему подходящий, что их взаимное примагничивание было всего лишь вопросом времени. Тэхён отстраняется первым, несмотря на то, что совсем не хочется — голова начинает слишком сильно кружиться. Чонгук тянется вслед за его губами и выглядит таким потерянным, что Тэхён чувствует острую необходимость заправить волосы ему за ухо — так он и делает, получая слабую улыбку в благодарность. — А не ты ли говорил, что у нас ничего не получится? — уточняет Тэхён шепотом: рушить момент совсем не хочется. — Кажется, я только что передумал. Они стоят так еще недолго, обнимаясь и дыша друг другом, пока не темнеет окончательно и не приходится включить фонарик на телефоне, чтобы хоть что-нибудь увидеть. Они направляются к лестнице, и у первых ступенек Чонгук целует его еще раз, быстро, глубоко и чувственно. Это — поцелуй-утверждение, и Тэхён вдруг обнаруживает, что совсем забыл, что у Чонгука проколот еще и язык. Ничего. Время на то, чтобы его исследовать, еще будет.

***

К счастью, когда они компанией из пяти человек спонтанно выбираются пообедать, Чимин с ними не едет. К несчастью, едет Суён. К большому волнению — Чонгук, и это обещает быть неловким по нескольким причинам: а) после прошлого вечера они разошлись по домам, так ничего и не обсудив, а из-за вынужденной социальной депривации Тэхён никак не мог с ним списаться; б) при других людях проявлять знаки внимания как-то странно; в) Суён. Тэхён был накрепко уверен в том, что нуна будет кидать на них странные взгляды и отвешивать какие-нибудь неловкие комментарии, но, к счастью, ей хватает такта никак не выдавать свою принадлежность к клубу «сводники Ким Тэхёна и Чон Чонгука». Единственное — когда никто не видит, она кивает на Чонгука и вопросительно вскидывает брови, в ответ на что Тэхён вытягивает губы, намекая на поцелуй. Нуна хватается за сердце, и на этом обсуждение их с Чонгуком отношений заканчивается. Он уверен, она еще вытрясет из него информацию, когда они останутся наедине, но об этом позже. Чонгук, когда они встречаются, смотрит на него с улыбкой и прикусывает нижнюю губу так, что у Тэхёна не остается выбора, кроме как отследить это движение — вчера вечером он пропускал это чертово маленькое колечко среди своих губ, а потом почти всю ночь воспроизводил это в своих воспоминаниях и не мог заснуть от волнения и восторга. Интересно, а как отреагировал на это Чонгук? Он волновался? Или для него обыденное дело — соблазнять всяких приезжих мальчиков? Тэхён подозревает, что в клубе по сводничеству на самом деле больше двух человек, когда Хёрин, собиравшаяся сесть на диванчик рядом с ним, вдруг спохватывается: — Ой, Тэхён-и, совсем забыла. От меня, наверное, слишком сильно пахнет духами… Чонгук-а, садись вместо меня. Чонгук, не споря, подсаживается рядом (наверное, даже слишком рядом, но может, дело в том, что ему слишком мало места на узких диванчиках), и Тэхён очень остро ощущает то, как они соприкасаются бедрами. А что если вчерашнее вообще было ошибкой? Если это какая-то очень злая шутка, и все сейчас просто смеются над ним… Потом Чонгук вдруг берет его за руку под столом незаметно ото всех, продолжая непринужденную беседу, и Тэхён изо всех сил напоминает себе дышать, когда чужой палец поглаживает его костяшки. — Кстати, Чонгук-а, — говорит Миджу, когда они расплачиваются за обед и уже собираются выходить. — Ты на машине? Не знала, что у тебя есть права. — Ага, — пожимает плечами Чонгук. — Это машина хёна. Он редко дает мне ездить, потому что я дважды сбивал боковые зеркала, но по особым случаям… Хёрин, Суён и Миджу кидают на Тэхёна хитрые взгляды. Тэхён краснеет. — Особый случай? — уточняет Тэхён, когда девочки очень незаметно (или как им кажется) смываются из кафе под предлогом «в туалет». — Не пойми меня неправильно, — оправдывается Чонгук. — Я хотел пригласить тебя на свидание, но потом Миджу вытащила меня пообедать, а твоего номера у меня нет и написать тебе я не мог, вот и… — Свидание, — повторяет Тэхён довольно. — Дай угадаю, где. В кафе? Или может… в кофейне? — Я дурак, что ли, брать машину, чтобы проехать два квартала до кофейни, — фыркает Чонгук. — Не угадал. Так вот, раз уж момент выдался только сейчас… можно пригласить тебя на свидание? Тэхён великодушно соглашается на свое первое в жизни нормальное свидание. То свидание с девочкой из средней школы не в счет, потому что после их неловкого поцелуя она пожаловалась, что его рот на вкус как аптечка, и предложила остаться друзьями. Не то чтобы Тэхён очень сильно горевал. Он воодушевлен и взволнован, и то же самое можно сказать и о Чонгуке — он барабанит пальцами по рулю, что Тэхён добавляет в список его нервных привычек. Надо сказать, нужно было проявить изобретательность, чтобы придумать нормальное место для свидания в этом городке, да еще и с учетом того, какой Тэхён ко всему чувствительный. Главное, чтобы поездка не затянулась, потому что если его укачает, то это будет не совсем романтично… Однако они после того, как забрасывают телефон Тэхёна к Чимину домой, чтобы не возникло никаких подозрений, едут куда-то к выезду из города в противоположную от моря сторону. Поездка длится недостаточно долго, чтобы Тэхёна укачало, но достаточно, чтобы они вдоволь наобменивались взглядами украдкой. — В общем, вот, — провозглашает Чонгук, когда машина тормозит где-то в сотне метров от съезда с шоссе. — Я специально взял немного запасной теплой одежды — из чистой шерсти, я проверил. Надеюсь, у тебя нет на нее аллергии. Тэхён хмурится, выглядывая в окно. Посреди заснеженных холмов приткнулась большая палатка, вокруг нее — такие же припаркованные машины и снующие люди. Что это может быть? Какой-то зимний фестиваль? Правда, стоит ему приглядеться получше, как он замечает, что из палатки люди выходят с коньками, а вниз по холму от нее ведет тропинка — наверняка, там раскинулся каток. — Это… — уточняет он. — Тут есть небольшое озеро, — объясняет Чонгук. — Зимой всегда накрепко замерзает, и тут катаются все, кому не лень ехать несколько километров за город. Тэхён отрывает взгляд от окна и оборачивается на Чонгука, ожидающего его реакции. — Это мило, — говорит он и улыбается с искренним сожалением. — Но ты же помнишь, что мне вообще противопоказаны физические нагрузки? — Да, мы с хёном говорили об этом. Он сказал, что при нагрузке ты начинаешь задыхаться из-за бронхоспазма, а если я все время буду рядом и снимать его, то все будет нормально. А если не будет… у меня есть машина. И я умею быстро водить. Я не отвечаю за сохранность боковых зеркал, но… Тэхён снова выглядывает в окно: мимо машины пробегают какие-то дети, одетые в дутые лыжные костюмы и перемазанные в снегу. — Погоди, — уточняет он. — Ты говорил обо мне со своим братом? — Для подстраховки. — То есть, он знает про нас? У Чонгука заметно краснеют уши. — Ну-у, да. Он сказал, что это неудивительно, типа после того, как мы переночевали вместе… — Тэхён в ужасе ахает, и Чонгук спешит его заверить: — Я сказал, что ничего не было, но он, кажется, не поверил. Но вот. В общем, он знает и совсем не против. Тэхён еще подумает о том, насколько неловко то, что его лечащий врач знает, что он встречается с его младшим братом, но он снова выглядывает в окно и решает: — Надеюсь, тебе не жалко зеркала. Кто бы знал, как сильно Тэхёну временами хотелось делать все, на что способны нормальные люди — побежать за отъезжающим автобусом, прокатиться на велосипеде или, боже, хотя бы бегом спуститься с лестницы, но все это неизбежно грозило развитием приступа удушья, так что он не решался рисковать. А теперь у него есть шанс покататься на коньках, и он даже подпрыгивает от нетерпения, когда они с арендованными в палатке коньками спускаются вниз по тропинке к небольшому замерзшему озерцу и садятся на скамейку, чтобы переобуться. — Постой, я сам зашнурую. Чонгук опускается перед ним на корточки и шнурует на нем коньки самостоятельно. Это довольно неловко, потому что городок маленький и все друг друга знают, а что люди могут подумать, когда увидят это? Ни дать ни взять, сцена из дорамы, где парень завязывает девушке шнурки. Тэхён только и надеется, что никто из присутствующих не знаком с его мамой. Когда они выходят на лед (скорее, выходит Чонгук, а Тэхён виснет на его плече, с непривычки еле передвигая ногами), то Тэхён сразу понимает, что все предстоящее время будет кататься только за руку. — Ой, — выдыхает он, пошатываясь, и крепко хватается за плечо Чонгука. — Скользко. Чонгук фыркает и подхватывает его за поясницу. — Удивительно. Они передвигаются поближе к центру, чтобы не мешать катающимся и чтобы Тэхён научился хотя бы стоять на коньках. Чонгук, кто бы сомневался, стоит на льду так, словно родился в коньках — он едет задом наперед, держа Тэхёна за обе руки, и умудряется сохранять равновесие даже когда тот спотыкается о его ноги. Это не требует физических усилий, но когда он обучен теории и более-менее твердо стоит на льду, они наконец начинают кататься. Это странно. Тэхён довольно уверенно рассекает коньками лед, пока едет вперед все быстрее и быстрее, все еще крепко держась за руку Чонгука. Его мышцы сокращаются и разогреваются, холодный ветер обдувает лицо, но он все еще дышит свободно и полной грудью. Как же приятно чувствовать себя нормальным. Он даже не осознает, насколько широко улыбается, пока не замечает на себе сверкающий взгляд Чонгука. — Как тебе? — спрашивает он, и вместо ответа Тэхён только крепче сжимает его пальцы. Ему не хватает воздуха — он задыхается. Но в кои-то веки не от астмы, а от восторга.

***

Как встречаться с кем-то, когда у вас строгие родители? Пункт первый: не встречайтесь. Чонгука сильно не устраивает то, что они не могут даже переписываться. Тэхён говорит, что обязательно поговорит на эту тему с мамой и отвоюет хотя бы приватность своего телефона, но звучит это очень сомнительно. Пытался уже. Не раз. Вырываться погулять с ним, оправдавшись тем, что пошел куда-то с Суён или Чимином, тоже небезопасно: как-то раз мама позвонила и попросила передать им трубку, и Тэхён настолько запаниковал, что завершил звонок. Мама говорит: «Ты стал более скрытным, когда мы переехали сюда, что случилось?». Тэхён говорит: «Я ничего от тебя не скрываю, мам». Мама говорит: «Ты перестал доверять мне так, как было раньше. Ты просто повзрослел, или дело в твоих новых друзьях? Я надеюсь, ты понимаешь, что я пытаюсь воспитать тебя лучшим человеком, несмотря на твои особенности, и ценишь это. Я ведь люблю тебя, сынок». А потом звонит родителям Чимина. И родителям Суён. И говорит с ними где-то полчаса о том, как важно правильное воспитание, пока Тэхён только и надеется, что родители его друзей поддержат их тщательно построенную ложь. Чонгук, тем не менее, идет ради него на уступки самого разного характера. Одним из вечеров, когда они сидят в обнимку за просмотром кино у Чонгука дома (все прилично! типичное вечернее киносвидание), Тэхён как всегда отвлекается. Сидящий рядом Чонгук кажется ему гораздо интереснее фильма, и он беззастенчиво его рассматривает: красиво подсвеченный профиль, прямые светлые ресницы, поблескивающие в свете от телевизора сережки — в левом ухе у него висят четыре колечка, а в правом — три и еще два маленьких гвоздика в ушной раковине. Тэхён их раз двадцать рассматривал со всех углов и столько же — игрался с ними пальцами, но тем не менее, не уставал им удивляться. Все очень уютно и уже даже немного привычно — Тэхён любуется, дышит и не может поверить в свою удачу, окутываемый запахом морского бриза и… Погодите. Тэхён даже специально тянется, чтобы уткнуться носом в его шею и принюхаться. Пахнет привычно — морем, едва уловимо кондиционером для белья, мылом и шампунем, но кроме этого Тэхён может почувствовать только запах его кожи, теплый и естественный. — Ты меня нюхаешь что ли? — ворчит Чонгук, наконец отвлекаясь от просмотра. Тэхён отвечает вопросом на вопрос, не прекращая елозить носом под его челюстью. — Ты перестал пользоваться парфюмом? — Эм-м… Ну да? — отвечает Чонгук, и в его голосе слышно смущение. — Тебе же противопоказаны резкие запахи. Тэхён ахает, чмокает его куда дотянется — прямо под горлом, и они продолжают там, где остановились: Чонгук смотрит фильм, а Тэхён любуется, дышит, и не может поверить в свою удачу. Перед Рождеством почти все собираются разъехаться — Чимин в Пусан к родственникам, Суён — на Чеджу, Тэри с парнем планировала отметить праздники в Австрии, Миджу и Суджон хотели сгонять в Сеул… Тэхён потратил по крайней мере две ночи, думая о том, как круто — когда родители настолько доверяют тебе, чтобы отпускать в другую страну. Это значило, что если Чимина и Суён не будет в городе, у Тэхёна не будет никаких законных оснований (и прикрытия), чтобы гулять где-то или ночевать не дома. А одному — нет, слишком страшно, а вдруг случится что-то экстренное и некому будет вызвать скорую. Хоть Чонгук и оставался в городе, они все равно вряд ли бы смогли встретиться. Может, Тэхён чересчур драматизирует, но провести все праздники дома без возможности встретиться (и даже списаться!) со своим новоиспеченным парнем — это трагично. Поэтому прямо перед тем, как все разъезжаются, Чимин устраивает вечеринку у себя дома, чтобы все могли обменяться подарками и чтобы у Тэхёна возникло хоть какое-то ощущение того, что в праздники он не один. У Суён не получается прийти, но за исключением нее приходят, кажется, все: набивается толпа похлеще той, что была на самой первой его вечеринке — все пьют, смеются и разговаривают. Тэхён не чувствует себя одиноким — само собой, и из-за того, что весь вечер они с Чонгуком ходят если не в обнимку, то хотя бы рядом. Конечно, они сначала пытались скрывать от остальных то, что начали встречаться. А потом (то ли кто-то проболтался, то ли это было просто очевидно) вскрылось, что об этом знают буквально все, и они смогли наконец перестать делать вид, что их ничего не связывает, а то, что они с определенной периодичностью выходят в туалет друг за другом — всего лишь совпадение. Все морщатся и улюлюкают на каждое публичное выражение нежности, но никто не говорит и слова по поводу того, что это неправильно, отвратительно и вообще, делайте что хотите за закрытыми дверями. У Тэхёна что-то щемит на сердце от того, что хоть где-то его принимают и понимают. — Как будем выходить из ситуации? — спрашивает Чонгук, когда они сидят на уже привычном диване перед телевизором и смотрят (ну, по крайней мере, пытаются) «Кошмар перед Рождеством». — Если ты не против прятаться в шкафу, то можешь забираться ко мне через окно, — фыркает Тэхён. — У меня довольно просторный шкаф. Под кроватью, к сожалению, пространства нет. Чонгук смотрит на него, вскинув бровь. — Ты серьезно? — Нет, несерьезно, в моей комнате не запирается дверь, а у окна открывается только форточка. Я боюсь, ты широковат для форточки. — Это нездорово, — качает головой Чонгук. — Это же совершенно никакого личного пространства. А как же право хлопнуть дверью и запереться в комнате, если что-то не понравилось? — Если я хлопну дверью, то еще неделю не выйду из дома, — фыркает Тэхён. Чонгук опять поворачивается к экрану, но не выглядит так, словно на самом деле смотрит фильм — взгляд у него сосредоточенный, пока он жует нижнюю губу, прокручивая между зубами кольцо. — Это нездорово, — повторяет он. — Почему ты так спокойно это воспринимаешь? — По опыту знаю, что если пытаться бунтовать, то все выйдет только хуже. Мне осталось потерпеть всего ничего, так что легче смириться, чем пытаться что-то исправить. Тем более, когда у тебя строгие родители… — Токсичные, — поправляет его Чонгук, и Тэхён хмурится. — Что? — Не обижайся, Тэ, но у тебя очевидно токсичные родители. Им хочется тотально тебя контролировать, и к строгости это не имеет никакого отношения. — Я знаю, — бормочет Тэхён, перебирая рукав свитера в пальцах. — Просто надеюсь на то, что если получится сбежать, они как-то одумаются, вот и… Черт. Давай сменим тему. Мы ведь так и не придумали, что будем делать на каникулах. Чонгук пожимает плечами. — Я могу познакомиться с твоей мамой, — говорит он серьезно. — В качестве твоего друга, само собой. Если я выну весь пирсинг, постригусь и надену что-нибудь с длинным рукавом, — он вытягивает забитую правую руку, — то смогу сойти за приличного человека. Про родителей и жизненные цели что-нибудь совру, не привыкать. Тэхён берет его правую руку в свои: на этот раз он надел футболку с короткими рукавами, открывающую все татуировки и рельефные мускулы предплечий — в один из вечеров Тэхён уже детально изучил и то, и другое. — Не получится, — вздыхает он. — Мама тебя уже видела. И осталась не с лучшим впечатлением. — Черт. Ладно, будем думать дальше. — Но ты правда готов был постричься ради меня? — Настоящий акт самопожертвования тут — часть про снятие пирсинга. Ты просто не понимаешь, сколько времени это может занять. Тэхён смеется и тянется к нему, чтобы поцеловать, уделив особое внимание горячо любимому им колечку в губе, и Чонгук с не меньшим энтузиазмом отвечает, притягивая его ближе за поясницу. — Сладко, — бормочет Тэхён, чуть отстранившись, и наклоняется, чтобы попробовать его губы снова. — Что ты пил? — Колу. Ничего алкогольного, мне завтра опять на работу. — Ого. Значит, вот какая кола на вкус. Чонгук отодвигается, чтобы посмотреть на него с неверием. — Ты никогда не пробовал колу? — В ней столько красителей и ароматизаторов, что пить ее — чистое самоубийство. Иди сюда, я должен распробовать. Чонгук послушно подставляет губы, и Тэхён пользуется тем, что их никто не видит, изучая непривычную сладость на знакомых изгибах губ. Чонгук притягивает его к себе, ближе, еще ближе, для удобства Тэхёну остается только перекинуть ногу через его колени, чтобы сесть на его бедра — так он и собирается сделать, утонув в его крепких объятьях… Тэхён думал, что знает, что такое паника. Паника сопровождала всю его жизнь, бессменно идя рука об руку с каждым приступом удушья, но, как он успел понять, привыкнуть к этой панике просто невозможно. Душа у него ухает в пятки, еще когда он слышит взволнованный голос Чимина и громкий хлопок входной двери и понимает, что тишина наступила слишком уж резко. Они с Чонгуком немедленно друг от друга отстраняются, и буквально в следующий момент в дверном проеме появляется мама. За ее плечом маячит лицо пребывающего в абсолютном ужасе Чимина и еще с десяток гостей, которые смотрят на нее с недоумением. Так вот, Тэхён думал, что знает, что такое паника. Как оказалось, нет. Мама в ярости. Он видит это по ее побелевшим губам и глазам, бегающим попеременно то по Чонгуку — его открытым татуировкам и встрепанным (усилиями Тэхёна) волосам, то по Тэхёну и его очень красноречиво говорящему о том, чем они тут занимались, виду. — Мам, — отмирает он наконец. — Что ты тут делаешь? — Ты забыл свои ингаляторы, — шипит она. Ложь — Тэхён трижды проверил, захватил ли с собой все лекарства. — У меня к тебе такой же вопрос. — Я просто… — Можешь даже не оправдываться, я все и так вижу. Пока я доверяла тебе и наивно верила в твою добропорядочность, ты посещал не пойми какие мероприятия, да и… — Она морщится, окидывая Чонгука полным отвращения взглядом. — Я даже думать не хочу о том, чем вы тут занимались. — Мэм, — подает голос Чонгук. — Вы неправильно… — Замолчи! — взвизгивает она. — Отсядь подальше от моего ребенка. Из-за таких, как ты, такое и происходит. Тэхён кидает на Чонгука самый извиняющийся взгляд, на который он только способен, и поднимается с дивана. — Все, мам. Поехали, поговорим об этом дома. Нечего устраивать сцену на людях. Она смотрит на него разъяренным взглядом, наверняка намереваясь отчитать за то, что он говорит с ней без должного уважения, но тут же меняется в лице. — Ты что, еще и пил?! Тэхёна, конечно, не раз наказывали: домашним арестом, отключением интернета, лишением телефона и всякое такое, но обычно ему хватало недели примерного поведения, чтобы снять с себя все меры наказания. В этот раз его наказывают сначала полуторачасовой воспитательной беседой (в общих словах — «я разочарована», «ты предал мое доверие» и «где я так оступилась в твоем воспитании»), потом — тягостным молчанием, потом — лишением телефона, ноутбука и даже допотопного айпода, который он хранил как память. Тэхён оказывается в полной изоляции своей комнаты — ему даже в магазин выйти нельзя без чужого наблюдения. Тяжелее всего далось то, что у него нет ни единой возможности, чтобы написать кому-нибудь — сказать, что все в порядке и не привыкать, спросить, как все прошло, пожелать хорошей дороги… Написать Чонгуку и извиниться за слова мамы. За то, что все так некрасиво получилось. За то, что не получится провести праздники вместе. За то, что у него такая вот семья. Тэхён не знал, на какой срок наказан, но на этот раз он нарушил сразу все наказы матери, что значило, что он может попрощаться со свободой до конца своих дней. Даже нечестно: он только успел испробовать то, как живут нормальные подростки, и у него немедленно это отобрали. Так он и будет лелеять вкус вишневой водки, посиделки до пяти утра и поцелуи украдкой в своей памяти, цепляясь за них, как за доказательство того, что он все-таки живой. Рождество проходит уныло. Тэхён (раз он все равно наказан, то почему бы не побунтовать?) все время молчит, игнорируя обращенные к нему вопросы, в том числе и во время рождественского ужина. После нескольких попыток завести беседу мама замечает: «спасибо, что испортил праздник». Тэхён огрызается: «спасибо, что испортила лучшие годы моей жизни». И уходит в свою комнату. И хлопает дверью — замок все еще не запирается, что дает маме возможность ворваться к нему и хорошенько его отругать, но это стоит того. Единственный раз, когда ему удается полноценно выйти на улицу (хоть и в извечном теперь мамином сопровождении) — когда настает время еженедельного посещения доктора. Состояние Тэхёна явно ухудшилось — кто знает, из-за стрессовой ситуации или из-за того, что он слишком привык проводить рядом с Чонгуком столько времени. Весь прием у доктора Чона Тэхён опять угрюмо молчит. Мама разговаривает с доктором вместо него, пока Тэхён пытается понять, как наиболее незаметно попросить его передать хоть что-нибудь Чонгуку. А если и получится, то что он скажет — что-нибудь банальное типа «все в порядке, не волнуйся»? Или «выкради меня из дома завтра ночью»? Доктор Чон, надо отдать ему должное, действует исключительно профессионально: он никак не показывает того, что знает про то, что случилось, или про то, что его младший брат встречается с его пациентом. Когда мама пытается обвинить его в том, что он плохо следит за воспитанием своего брата, доктор с вежливой настойчивостью возвращает разговор в правильное русло. Тэхён ему за это очень благодарен. Не хватало очередного сеанса поливания Чонгука помоями. — Тэхён? — говорит вдруг доктор Чон мягко. — Не выйдешь на минутку? — Для чего это? — тут же настораживается мама. — Не нужно. Говорите все при нем. Доктор Чон даже не меняется в лице. — Нам необходимо поговорить наедине. Поверьте, Тэхён ничего не потеряет, если пять минут посидит за пределами кабинета. Тэхён, растерявшись, смотрит сначала на доктора, потом и на маму — на ее лице написано сомнение, как будто она твердо намеревалась не выпускать его из своего поля зрения и теперь раздумывает, сможет ли он сбежать или совершить что-то запрещенное за эти пять минут. Видимо, на ум ей не приходит ни одной аморальной вещи, которую можно совершить в больничном коридоре, так что она наконец кивает. На самом деле он бы с превеликим удовольствием сбежал, если бы не тот факт, что его куртка осталась в кабинете. Тем не менее, он все равно благодарен доктору Чону за то, что получил хотя бы пятиминутный перерыв от строгого надзора… Тэхён ахает, когда знакомое чувство свежести настигает его сразу же за дверью кабинета. Он делает глубокий судорожный вдох, оглядываясь вокруг; Чонгук тут? Он знает о том, что Тэхён в больнице? Он уже готов играть в «горячо-холодно», как Чонгук вдруг появляется из-за угла, хватает его за запястье и утягивает за собой в какое-то техническое помещение. Комнатка тесная, наверняка пыльная — всюду швабры и коробки с чистящими средствами, но Тэхён не обращает на них внимание, тут же прилипая к Чонгуку с крепкими-крепкими объятиями. — Боже мой, — шепчет он, уткнувшись ему в шею и упоенно вдыхая. — Как ты тут оказался?.. Чонгук хрипло хихикает. — Это сговор. Я доставал хёна с этим где-то неделю, пока он не согласился меня прикрыть… Правда, я не совсем уверен в его способности забалтывать, так что времени у нас не так и много. У тебя все в п… Тэхён обхватывает его подбородок пальцами и бесцеремонно прерывает его поцелуем — слишком соскучился по его губам, чтобы терпеть хоть еще немного. И если времени у них мало, то упустить шанс поцеловать его еще разочек было бы чистым кощунством. Когда еще у него выдастся возможность? — У меня все в порядке, — отвечает Тэхён полушепотом и не отказывает себе в желании чмокнуть его в висок. — Чахну, как цветочек без солнца. Одинок, всеми покинут. Пропустил последнюю вышедшую главу One piece и несколько серий дорамы. Больше не могу листать мемы до четырех утра. И ужасно по тебе скучаю. Чонгук сочувствующе гладит его по волосам. Тэхён смотрит на него и не может насмотреться — он бы обменял все свои ценные журналы, всех Томов Харди и Джастинов Тимберлейков на свете, чтобы иметь возможность видеть Чонгука всегда, когда ему захочется. Списываться с ним, созваниваться по видеосвязи, просить у него глупые фото и отправлять свои в ответ, может, даже поставить одно из селфи на экран блокировки. Так же поступают все слащавые юные парочки, разве нет? — Я что-нибудь придумаю, обещаю. — Насчет чего? Надеюсь, ты хочешь выкрасть меня из дома и увезти куда-нибудь подальше, сил моих больше нет. — Ну, вообще-то я думал насчет того, как мы можем связываться, но… — Тэхён? — доносится откуда-то из коридора голос доктора Чона, и Чонгук чертыхается. — Блин, вот говорил же, что он не умеет забалтывать… Тэхён отчаянно цепляется за ворот его худи, притягивая к себе и стараясь запомнить как можно больше: привкус колы на его губах, то, как позвенивает сережка между их зубами, как он пахнет, какие теплые у него пальцы… Чонгук выталкивает его из кладовки, и он, приглаживая волосы и стараясь отдышаться, идет обратно к кабинету. Доктор Чон, ждущий его у двери, хмыкает и поправляет его воротник. — Спасибо, — искренне благодарит его Тэхён. Надо сказать, это здорово поднимает Тэхёну боевой дух. Во время бессонных ночей за обдумыванием несправедливости бытия он не раз задумывался о том, не решит ли Чонгук бросить его после такого. Это небезосновательно: какой смысл встречаться с тем, кому не можешь даже написать или позвонить, а с недавних пор еще и встретиться? Узнать о том, что его ждут, поддерживают и готовы принять обратно, было отрадно. Через пару недель начнется учеба, а там уберечь его от контактов «с нежелательными людьми» мама не сможет: как-никак, с Чимином (который попал в ее черный список) они сидят за одной партой. Может, он даже сможет встречаться с Чонгуком по пути из школы или на перерывах, а там уже и до конца учебы недалеко… За несколько дней до его дня рождения к нему вдруг приходит Суён. Тэхён наблюдает за ней из щелки между дверью и косяком, потому что выходить из комнаты ему тоже запрещено, и только и молится о том, чтобы ее пустили. В черный список она не попала только по причине того, что на той вечеринке ее не было — счастливое стечение обстоятельств. Мама устраивает короткий допрос: цель визита (передать учебные материалы на второй семестр), знала ли она о той вечеринке (нет, но если бы знала, обязательно бы вмешалась) и не общается ли она со всякими гадкими чонгуками (боже упаси). Суён успешно проходит проверку, и Тэхён чуть ли не подпрыгивает от радости, утягивая ее в свою комнату и крепко обнимая. — Спасибо за материалы, — говорит он громко. — Я как раз собирался начать готовиться ко второму семестру. Суён вскидывает бровь и смотрит на него, как на чокнутого, но Тэхён только закатывает глаза и указывает на свою дверь. Они молчат, пока не слышат тихий скрип половиц, свидетельствующий о том, что мама убедилась, что не происходит ничего криминального и подслушивать нечего. — На самом деле, тут из учебных материалов только название на папке, — шепчет Суён, падая на его кровать. — Я боялась, что твоя мама решит проверить, что внутри. Тогда пришлось бы бежать. Тэхён впечатленно поднимает брови. — Спасибо. От нечего делать я все время учусь, так что учебные материалы мне во снах приходят… Тогда что тут? Суён открывает папку, и Тэхён чувствует себя ребенком, разворачивающим подарок рождественским утром. — Чимин распечатал тебе немного мемов, сказал, что собирался распечатать скринкапсы из вашей этой дорамы, но у него хватило терпения только на две минуты… Тэри передала тебе распечатку 966 главы One Piece, она только позавчера вышла. И мы приготовили тебе подарки, но я не была уверена, смогу ли пронести их без подозрений, так что все потом, тут только письма и открытки. Но в общем, да. С Рождеством, Тэхён-а. Тэхён чувствует, как глаза щиплет от подступающих слез, пока смотрит на чье-то письмо, вдоволь обклеенное стикерами и лежащее на самом верху кипы бумаг в ее руках. — Нуна, — шепчет он, растрогавшись. — Это лучший подарок, который только можно пожелать. Спасибо вам. — Ну давай, пореви еще, — ворчит Суён, но все же притягивает его к себе и заключает в объятья, поглаживая его по волосам. — Все будет в порядке. Это же не навсегда, верно? — Не навсегда, — шмыгает носом Тэхён. — Но надолго. — Ерунда, мы дождемся, — отмахивается Суён. — Слушай, Тэхён-а, мне пора бежать, мой самолет вылетает через два часа, так что… Не вешай нос, хорошо? Если что, спишемся, когда я приземлюсь. — Как мы спишемся? — бормочет Тэхён уныло, и Суён ему подмигивает. Тэхён хмурится, наблюдая за тем, как она достает телефон из кармана джинсов. Это Samsung какой-то старой модели, экран немного поцарапан, на корпусе виднеются сколы, и, стоп, она протягивает телефон ему? — Это?.. — уточняет он шепотом на всякий случай, не смея ни на что надеяться. — Это от Чонгука, его старый телефон. Передал тебе во временное пользование. Так что да, Тэ, спишемся.

***

Как только Суён уходит, он прячет папку с сокровищами поглубже в шкаф — исследует ее, когда наступит ночь и риски неожиданного маминого вторжения упадут. Но телефон он берет с собой в туалет — любопытство слишком сильно гложет его, чтобы ждать до ночи. Первое, что ждёт его после разблокировки экрана — какое-то глупое селфи Чонгука, судя по всему, сделанное на ходу: на нем он вытягивает губы уточкой и показывает знак «пис» на камеру. Тэхён счастливо выдыхает и прижимает телефон к груди. Первым делом он ставит на телефон блокировку — он мечтал сделать так ещё с тех пор, как впервые обзавелся личным телефоном, но мама запрещала; ещё бы, как ещё проводить внеплановую инспекцию того, на какие сайты он заходит и с кем переписывается? Как оказалось, Чонгук уже вбил в контакты свой номер (себя он подписал как «мой бойфренд» и добавил очень много эмодзи с сердечками) и номера всех знакомых, так что Тэхён сразу же отписывается каждому, чтобы поздравить их с прошедшим Рождеством и справиться, как у них дела. Чимин радуется тому, что наконец может материться в переписке, Миджу консультируется, куда лучше сходить в Сеуле, Миён расспрашивает, как его дела и насколько все плохо… Чонгук пишет: «поверить не могу, что мы впервые переписываемся только сейчас». Тэхён широко-широко улыбается — нужно бы стереть улыбку, когда он решит выйти из туалета, потому что не пристало ему выглядеть слишком счастливым, будучи наказанным. «это значит, мы теперь можем обмениваться нюдсами?», — пишет он. После такого (не нюдсов, конечно) Тэхён думает, что вполне мог бы дожить до начала нового семестра. Интернета на его телефоне нет, так что он может обмениваться только сообщениями, но и это — уже целый мир, потому что он может засыпать не с самобичевательскими мыслями на душе, а с теплом, потому что переписывался с Чонгуком обо всякой ерунде до трех ночи. Когда родители уходят на работу (само собой, предварительно заперев его на все замки), они созваниваются, и эти звонки делают его существование на 90% менее паршивым. Маму почему-то не устраивает то, что он не раскаивается в своих грехах и ведет себя недостаточно несчастно для наказанного, поэтому как-то утром она приходит к нему в комнату. Тэхён все еще отказывается с ней разговаривать — а смысл? разве она сможет наказать его еще сильнее? — но сразу настораживается, когда она садится на его кровать и легонько гладит его по голове. Может, получится пойти на контакт, объяснить свою позицию и достучаться до понимания? — Сынок, — вздыхает она. — Я хочу поговорить. Пожалуйста, перестань меня игнорировать. Тэхён откладывает учебник в сторону и скрещивает руки на груди, показывая, что отвечать не собирается, но внимательно слушает. — Я просто хочу, чтобы ты понял, что я делаю все это, потому что забочусь о тебе и хочу оградить тебя от того, что может дурно на тебя повлиять. Тэхён мрачнеет. Все та же позиция «ты неблагодарная свинья, я забочусь о тебе, а ты этого не понимаешь». — Завтра мне исполняется девятнадцать, мам, — бормочет он. — Я уже сам могу решать, что на меня дурно повлияет, а что нет. Она качает головой, на ее лице — снисходительность, словно она пытается достучаться до маленького ребенка, почему рисовать на стенах — неправильно. — Но посмотри, куда тебя это привело. Ходишь по вечеринкам, пьешь алкоголь, общаешься со… всякими. Разве это путь достойного человека? Тебя в этом возрасте должна интересовать учеба и поступление в университет, а как ты сдашь вступительные экзамены, если тратишь свое свободное время на подобные вещи и обманываешь свою мать? — Мам, — скрипит зубами Тэхён. — Если бы ты изначально давала мне хоть немножечко свободы, то… — Так вот, в чем дело? Это бунт? Ты хочешь задеть меня? Отомстить мне за то, что я пыталась вырастить тебя достойным человеком? — Это не бунт! Я просто пытаюсь жить как обычный подросток, а не как инвалид! — Тэхён понимает, что слишком повысил голос, когда мама отшатывается, широко распахнув от удивления глаза. Он глубоко вздыхает, стараясь собраться с мыслями, и продолжает уже более спокойно: — Я просто хочу попробовать, каково это, пока я еще молод. Если я вырасту в таких тепличных условиях, не повидав всей жизни, то буду чувствовать себя обделенным и рано или поздно сорвусь. Лучше мне попробовать алкоголь сейчас и понять, что в нем нет ничего особенного, чем прибегнуть к нему через десять лет и спиться где-нибудь в канаве. — Тэхён, это совсем не то… — Нет, мам, дослушай, — настаивает Тэхён. — Я понимаю, что ты волнуешься и хочешь для меня лучшего, но от этого я только чувствую себя еще более неполноценным, чем есть на самом деле. — Хорошо, — вздыхает она. — Это я могу понять — вечеринки, выпивка… А как же тот… мальчик? Тэхён, где я так оступилась в твоем воспитании? Тэхён прикрывает глаза. Если мама выслушает его и поймет — будет просто волшебно (хоть в это и слабо верится), а если нет, то он и так наказан самыми строгими методами, не так ли? Что она сможет сделать — посадить его в подвал на цепь? — Нигде, мама. Таким уж я родился. — Быть не может, — качает она головой. — Это все дурное влияние. — Нет, мама, — твердо говорит он. — Я гей, и ничего с этим не поделаешь. Я понял это еще в двенадцать лет, и никто в этом не виноват — ни ты, ни я и тем более не кто-то из моего окружения. Она смотрит на него с выражением неверия на лице, пока в ее глазах уже поблескивают первые слезы. Еще одна манипулятивная практика — Тэхён неизменно должен почувствовать себя виноватым, ведь хорошие сыновья не доводят матерей до слез, не так ли? — Не говори так. Ты не понимаешь, как больно мне делаешь. Тэхён решает идти напролом до самого конца. — Мы с Чонгуком встречаемся. Я не прошу у тебя разрешения и не прошу, чтобы ты принимала нас, просто знай. Я не хочу причинить тебе боль или доказать, что я уже взрослый, просто так получилось — я влюблен в него, и… — Все, хватит с меня. — Она поднимается с кровати и отходит подальше, мотая головой. — Ты просто не понимаешь, что говоришь. Я запрещаю вам… — Ты не можешь запретить нам видеться, я уже почти совершеннолетний. И, ладно, эта самая манипулятивная практика сработала, Тэхён чувствует себя виноватым. Мама смотрит на него со слезами на глазах, пока на ее лице написано разочарование, осуждение, что-то до боли напоминающее отвращение… — Хорошо, не могу, — говорит она наконец. — Я пришла сюда, чтобы сказать тебе, что мы хотим перебраться в Янъян. Нас не совсем устраивает местная больница, климат слишком холодный, да и добираться до Сеула проблематично. Если мы переселимся чуть южнее, то так будет лучше для всех. Я уже подыскала тебе неплохую подготовительную школу, сможешь готовиться к экзаменам и ни на что не отвлекаться… Тэхён перестает слушать. Горло перехватывает так сильно, что он уверен, что грядет очередной приступ — но дело в слезах, медленно подступающих к глазам. В горле встает колючий-колючий комок — ни сглотнуть нормально, ни вдохнуть; мама говорит ему что-то еще и уходит, так и не дождавшись ответа, пока он старается осмыслить услышанное. Когда ему сказали про то, что нужно покинуть Сеул и перебраться в глухое захолустье, он был недоволен. Ныл друзьям о несправедливости мироздания, демонстративно дулся и молчал, чтобы родители поняли, чего он лишается и как сильно страдает. Конечно, Тэхён был расстроен тем, что ему придется попрощаться со знакомыми и родным городом, но он понимал, что это жизненно необходимо и от этого зависит его здоровье. Теперь же причина переезда хоть и маскируется под «чтобы удобнее было ездить в Сеул» и «более теплый климат», но вполне ясна — в воспитательных целях. Чтобы неповадно было снова бунтовать и делать все, что вздумается. Тэхён просто не может отсюда уехать. Не может бросить маленькую школу, каменистый морской берег, узкие серые улочки, не сверкающие рекламными вывесками на каждом шагу; этот городок, крохотный и пропахший морем, принял его с распростертыми объятьями, когда он больше всего в этом нуждался. Он не может бросить друзей, которые приняли его за своего спустя всего несколько недель знакомства… Боже, он не может оставить Чонгука, он же только свыкся с мыслью о том, что у него появился такой невероятный бойфренд… Он яростно утирает слезы рукавом, вытаскивает спрятанный под матрасом телефон и пишет Чонгуку короткое: «давай сбежим».

***

Несмотря на сложившееся впечатление, мама у Тэхёна — совсем не монстр. Он ее любит, даже несмотря на то, что ее любовь в ответ странная, во многом неприемлемая и с диктаторскими замашками. Тэхён, само собой, не виноват в том, что болен и требует к себе особого отношения, но если бы он был обычным здоровым мальчишкой, которого можно оставить одного без риска того, что он вдруг начнет задыхаться, отношение мамы было бы совсем другим. Когда он был младше, когда не знал, что делать в случае подступающего приступа, когда за ним действительно нужен был глаз да глаз, чтобы он не побежал гладить соседскую кошку или хватать сладости со стола дегустации, тревога мамы и ее постоянный надзор были оправданными. Но Тэхён вырос, научился пользоваться ингаляторами, турбухалерами, небулайзерами, пикфлоуметром и другими вещами со страшными названиями. Он знает, что кошками можно любоваться только издалека, а есть то, в составе чего не уверен — строго запрещено. Теперь он взрослый и сам несет ответственность за свое состояние, но границы маминого надзора не только не исчезли — они расширились и стали окидывать все больше сфер его жизни. Тэхён понимал ее. Но мириться с этим не собирался. Может, его ультиматум слишком уж жесткий — он совершенно точно знает, что мама с ума сойдет от волнения, но лучше уж так, чем смириться и укатить в какой-то там Янъян. Чонгук сразу же принимает его предложение, не спрашивая, уверен ли он и что случилось; задает только несколько простых вопросов: куда, когда и надолго ли. Тэхён не знает, что ответить на все три вопроса — но уверен в одном: подальше от родителей. Он настолько часто обдумывал план своего побега, что все выходит почти автоматически. Он забирает из ниши между подоконником и стеной скопленные специально на этот случай деньги, бросает в рюкзак все свои лекарства — хватит их от силы на месяц, а без рецепта новые ему не продадут. Правда, пока Чонгук рядом, задохнуться он не сможет, но все же нужно подумать над тем, как раздобыть новые. Туда же отправляется одежда — пара свитеров и одни джинсы; тоже не так много, но всегда можно купить что-нибудь еще на месте. Тэхён зависает перед шкафом с учебными принадлежностями: что делать с учебой? Вернется ли он к началу следующего семестра, а если нет, то как заканчивать старшую школу?.. Вопросов слишком много, но не времени; он обдумает это позже, а если нужно будет что-нибудь забрать, то попросит Чимина вломиться к нему в окно и взять все необходимое. Родители ушли на работу, как всегда оставив его в запертом на все замки доме, так что единственным путем отступления остается форточка. Он оставляет на письменном столе короткую записку, выкидывает наружу собранный рюкзак и вылезает следом: будь он чуть шире, то не пролез бы, а так он впервые рад тому, что так тщедушно сложен. Дальше — только бежать. Тэхён бежит, не оглядываясь и не боясь задохнуться, потому что знает, что Чонгук ждет его сразу за поворотом. Дыхание перехватывает от нетерпения, когда он наконец видит Чонгука вживую (ну и что, что прошло меньше недели?), и он влетает в него с объятиями, утыкаясь носом в его шею. — Дыши, — бормочет Чонгук, поглаживая его по голове, и отстраняется, чтобы внимательно осмотреть его. — С тобой все в порядке? — Да, — кивает Тэхён. — Меня не бьют, если ты об этом. — Тогда что?.. Тэхён горько фыркает. — Мама решила, что высшей мерой наказания будет снова переехать, но на этот раз в Янъян. Я подумал, что с меня достаточно. Может, мы пойдем? Я могу рассказать тебе все по пути, если хочешь. — Конечно. — Чонгук чмокает его в висок. — Пойдем. Как насчет смотаться в Сеул? Тэхён широко улыбается. Вариант просто прекрасный: он сможет показать Чонгуку зимний Сеул, навестить знакомых, а если совсем припрет, то они могут перекантоваться у кого-нибудь из друзей. Тем более, с городом он уже знаком, так что сориентироваться в нем не будет проблемой. Как же хорошо, что телефон у него забрали, и у родителей не будет ни единого шанса отследить его по геолокации. Главное, чтобы родители не объявили его в розыск, но завтра он станет совершеннолетним, так что никаких законных оснований удерживать его у себя дома у них нет. Они берут билет на ближайший поезд до Сеула, и как только вагон трогается с места, Тэхён наконец может выдохнуть. Он опирается головой о плечо Чонгука, и тот шепчет: — Ты собираешься возвращаться? Тэхён смотрит в окно, за которым медленно проплывает железнодорожная станция. Он мог бы уснуть: за окном однообразный успокаивающий пейзаж, плечо под щекой теплое и надежное, дышится в кои-то веки просто прекрасно… От адреналина все еще слишком колотится сердце, так что сна ни в одном глазу. — Я не знаю, — пожимает он плечами. — Все мои вещи остались дома, да и к учебе все равно придется вернуться. Если мама одумается, то вернусь. А если нет, то заберу вещи, устроюсь работать куда-нибудь на полдня и попытаюсь в самостоятельную жизнь. Пока не знаю. Чонгук задумчиво кивает. Они находят пальцы друг друга так естественно, словно это стало каким-то условным рефлексом, и сплетают их. Какая-то бабуля, сидящая напротив, подозрительно косится на их сплетенные руки, лежащие на бедре у Чонгука, но Тэхёну как-то наплевать. В конце концов, все в этом вагоне — совершенно незнакомые люди, от их мнения Тэхёну ни горячо, ни холодно. — Не страшно? — Немного. Кстати, твой хён знает? — Нет, — пожимает плечами Чонгук. — Он на дежурстве, так что я написал ему сообщение о том, что да как. Но я наготовил еды на целую неделю, так что он не должен злиться. — Ты так просто об этом говоришь? — вскидывает бровь Тэхён. — Боже, Тэ, я трудный подросток на попечении одного только старшего брата. Ты знаешь, сколько раз я сбегал и возвращался обратно? Хён знает, что я могу о себе позаботиться, так что волноваться не будет. Тем более, квартира пустая, а он одинокий молодой мужчина… — О боже, ладно, можно без подробностей, — морщится Тэхён, и Чонгук хихикает над его ухом. Поезд набирает ход, стуча колесами о рельсы, и они молчат с несколько минут, наблюдая за пролетающим мимо пейзажем. — А почему ты сбегал? Чонгук долго собирается с ответом. Тэхён уже привык к тому, что он иногда не отвечает на вопросы, которые кажутся ему слишком личными — он уже думает сменить тему разговора на что-нибудь другое, как тот отвечает: — Родителей не стало, когда мне было восемь, а хёну — семнадцать. Ну, это было сложное время. Когда я подрастал, он все время учился, чтобы поступить в медицинский на бюджет и получить хорошую работу, а кроме него у меня не было никого, кто обращал бы на меня внимание. И чтобы обратить на себя это самое внимание, я творил всякую ерунду — страдал херней в школе, из дома сбегал… Но у хёна очень интересные методы воспитания: он давал мне делать все, что я захочу, пока у меня мозги на место не встали. Тэхён поворачивается, чтобы посмотреть на него: непохоже, что ему тягостно говорить или вспоминать об этом. — Вот это, — он щелкает пальцем по штанге в его брови, — тоже от жажды внимания? — Нет. — Чонгук делает вид, словно хочет укусить его за палец. — Я сделал это в старшей школе, потому что мне так захотелось. — Правда? — Нет, на самом деле бровь я на спор проколол. Но все остальное — это взрослое и осмысленное решение. Тэхён всегда хотел сделать что-нибудь подобное — проколоть уши, нет, нос или бровь, а лучше все сразу, наколоть себе какую-нибудь глубокомысленную ерунду на всю руку, чтобы потом жалеть о ней весь остаток жизни. Правда, на чернила у него со стопроцентной вероятностью есть аллергия, а серьги мама заставила бы снять. И все же они такие разные: Тэхён страдал от избытка внимания, в то время как Чонгук — от его недостатка. В этом они друг друга никогда не поймут, но это даже необязательно, потому что Тэхён в нем нашел свою свободу. Чонгук — свое пристанище. Тэхён тянется, чтобы ласково поцеловать его куда-то в угол челюсти, за что зарабатывает еще один косой взгляд от бабули на соседнем сиденье, и наконец позволяет себе расслабиться, проваливаясь в сон. До Сеула на поезде ехать три с половиной часа, и все это время Тэхён просыпает. Чонгук тормошит его, когда они подъезжают к станции и поезд начинает сбрасывать скорость, и Тэхён потягивается, разминая затекшую от неудобного положения шею. Спросонья хочется потянуться к телефону просто чтобы проверить, сколько пропущенных звонков и сообщений успела оставить мама, но он быстро вспоминает, что его телефон остался запертым где-то в родительской комнате. — Мы почти приехали, — говорит Чонгук. — Звонил Чимин. Кажется, твоя мама уже поняла, что ты сбежал, судя по тому, что она уже успела позвонить его родителям и обвинить их в том, что они укрывают у себя сбежавшего ребенка. Тэхён зевает. Он-то надеялся, что она увидит связь между его побегом и их утренним разговором — он и в записке прямым текстом указал, что больше не хочет мириться с ее условиями. — Я предполагаю, они были удивлены, будучи в Пусане. — Не то слово. Хён тоже звонил, обещал отвесить мне люлей, как только я вернусь. Сольхи согласилась на время подменить меня на работе, так что все в порядке и никто меня искать не будет… А ты уверен, что твои родители не будут искать тебя? — Не уверен, — пожимает плечами Тэхён. — Но они же не знают, что я поехал именно в Сеул. В Сеуле снегопад. Такое непривычное явление, на самом деле — на памяти Тэхёна каждую зиму шел либо жиденький снежок, либо противный дождь со снегом, который быстро таял и оставался слякотью на улицах. Но теперь это — крупные снежные хлопья, застревающие на ресницах и уже осевшие на земле плотной белой шапкой. Как оказалось, пока Тэхён спал, Чонгук успел забронировать комнату в гестхаусе, чтобы не терять зря времени и сразу по приезде оставить в нем вещи. Когда они сходят с поезда, Чонгук глубоко вдыхает (ах! знакомый аромат автомобильных выхлопов), крепче сжимает его пальцы в своих и сверкает широкой улыбкой. В гестхаус они едут на такси — надо же, Тэхён скучал даже по такси с их бешеными расценками. Могли бы сесть на метро, что вышло бы и дешевле, и быстрее, но Тэхён не может отказать ни себе, ни Чонгуку в удовольствии поглазеть на город из окон машины. Чонгук заворожен — Тэхён может сказать это по его блестящим глазам, жадно осматривающим высотки, билборды с рекламой, яркие вывески. Город еще украшен на праздники, и вкупе с валящим снегом это действительно выглядит волшебно. Тэхён, сам того не ожидая, соскучился по шумному Сеулу с непроходящими пробками и извечной суетой. Хотел бы вернуться обратно? Теперь, когда рядом сидит его кусочек моря и свободы — да. После того, как они закидывают свои немногочисленные пожитки в гестхаус (комнатка совсем маленькая, вмещающая в себя только кровать, письменный стол и небольшой комод), то сразу же отправляются гулять. Тэхён чувствует себя окрыленным. Они держатся за руки, пока гуляют по вечернему городу и заходят в первые попавшиеся магазины и торговые центры. Чонгук сказал, что для культурной программы и достопримечательностей время еще будет, и что он хочет просто побродить и порассматривать все с открытым ртом, как и пристало попавшему в столицу провинциалу. Тэхён, в общем-то, и не против: с этим районом он тоже не знаком, так что они могут косить за провинциалов вместе. Они заходят в какой-то новомодный смузи-бар, где Тэхён вдоволь заказывает себе всякой гипоаллергенной гадости, забредают в торговый молл, где на добрые полтора часа пропадают в зале с аркадами, потом звонят Чимину по видеозвонку («надеюсь, вам весело, — говорит он. — папуля закинул номер твоей мамы в черный список, но она звонит с другого»)… Все это — держась за руки. И никто не обращает внимания, не смотрит на них с осуждением или плохо скрываемым презрением, потому что тут у каждого есть свои заботы и свои дела поважнее двух держащихся за руки мальчишек. Тэхён счастлив (наверное, не пристало, пока родители от беспокойства себе места не находят); может, дело в контрасте с последними двумя неделями, но он не помнит, когда еще чувствовал себя таким свободным, таким окрыленным и живым. Может, дело в том, что рядом Чонгук, счастье которого заразно — он все никак не может прекратить улыбаться и целует его по поводу и без. Они возвращаются в гестхаус уже поздно ночью, принимают душ по очереди и заваливаются в кровать — она не настолько широкая, чтобы вместить двух парней (особенно таких как Чонгук), но если обняться и потесниться, то вполне терпимо. Тэхён не жалуется — в комнате чисто, простыни из чистого хлопка, а рядом с ним — Чонгук. Когда он выходит из душа, стремясь поскорее забраться под теплое одеяло и согреть замёрзшие ноги о Чонгука, то встречается с ним взглядом. — Что такое? — поднимает он брови. Чонгук смотрит на него в ответ и очень подозрительно улыбается. — С днём рождения. Тэхён ахает, доставая из-под подушки телефон — на экране блокировки высвечивается 0:02, 30 декабря. Он ждал этого момента долгое, долгое время; не то чтобы после вступления в возраст совершеннолетия что-то очень круто поменялось, просто он мог бы указывать на свою взрослость каждый раз, когда родители пытались бы его контролировать. И, ну, в девятнадцать лет у родителей не оставалось законных оснований на то, чтобы удерживать его дома. — Ого, — улыбается он. — С данного момента мой побег из дома превращается в обычную законопослушную поездку в другой город. — И это все, чему ты рад? Теперь тебе законно можно покупать и распивать алкогольные напитки. Я считаю, это повод, чтобы выйти в круглосуточный и купить какой-нибудь дряни… — Как-нибудь потом, — морщится Тэхён. — Сейчас я просто хочу спать. Подвинься и дай мне залезть под одеяло. Тут холодно. Чонгук не двигается, все еще сидя на одеяле по-турецки и глядя на него с подозрением (оно и понятно, отказаться напиться с чистой совестью на собственный день рождения?..), и Тэхён только потом замечает, что в его руках что-то есть. — Ой. — Он подбирается ближе, с любопытством заглядывая в его ладони. — Это мой подарок? — Ничего особенного, — смущается Чонгук, протягивая ему маленькую картонную коробочку. — Я просто не был уверен, что мы все же встретимся до твоего дня рождения, поэтому все пришлось готовить в последний момент… Если ты не захочешь, я могу вернуть их обратно в магазин. Тэхён осторожно снимает с коробочки упаковку и открывает ее, доставая на свет пару маленьких серебристых сережек-гвоздиков. Он ахает. — О боже. — Я записал тебя в студию на завтра. — Чонгук делает вид, что совершенно спокоен, но его выдают теребящие шнурок от толстовки пальцы. — Просто ты как-то говорил, что тоже хотел бы проколоть уши, вот я и подумал… Ничего, если ты не захочешь это делать, можем придумать что-нибудь другое. Тэхён мотает головой. — Ни за что. — Он вытаскивает одну серьгу из упаковки и прикладывает к мочке уха, рассматривая себя в экране телефона. И радостно сообщает: — Мама бы меня убила. — Ну, так как ты теперь взрослый и самостоятельный член общества… Не советую увлекаться с этим, чем больше пирсинга — тем больше мороки, по себе знаю. Тэхён осторожно складывает сережки обратно в коробку и кладет на стоящий у кровати комод. Ему все еще хочется проколоть себе нос, бровь, язык, а еще уши во всех возможных местах, но маленькие гвоздики в мочках послужат отличным началом — в том числе, и началом его взрослой жизни, где он будет думать собственной головой. — Спасибо, — вздыхает он и заваливается вперед, утыкаясь Чонгуку в живот и обнимая его за пояс. — Не знаю, чем я тебя заслужил. Чонгук смеется. — Не за что. Знаешь, как ты можешь меня отблагодарить? Чонгук просит у него поцелуй, а Тэхён в таких просьбах никогда ему не отказывал. Ему все еще немного прохладно, потому что отапливается комната довольно сомнительно, а из-за настолько же сомнительно работающего фена волосы остались влажными. Но стоит Чонгуку утянуть его в свои объятья, подтянув к себе на колени, и скользнуть языком ему в рот, как Тэхён сразу забывает про холод — ему становится жарко. Он обвивает плечи Чонгука руками, гладит нежные пушковые волосы на задней стороне его шеи, в полузабытье отвечая на поцелуй. В поцелуйных делах он все еще новичок, все его навыки — отвечать на поцелуй и пытаться повторить, пока Чонгук заставляет его забыть, как дышать, своими губами и языком. Поцелуй медленный и неторопливый — в запасе у них много времени, которое они могут уделить только друг другу. Чонгук подхватывает его под поясницу, осторожно опуская его на кровать, и Тэхёну кажется, что весь мир вдруг сократился до пределов их соприкасающихся тел — этот мир оказывается слишком узок, чтобы вместить все переполняющие его чувства и эмоции. Он остро ощущает то, как влажные пряди челки Чонгука касаются его лба, когда он на мгновения отстраняется, чтобы снова захватить его губы своими. Ощущает то, как шарик пирсинга в языке Чонгука ударяется о его зубы, когда их языки переплетаются. То, как его крепкое бедро упирается в кровать между его раздвинутых ног (и то, как сильно хочется обхватить его ногами и податься навстречу), то, как его горячие нежные пальцы скользят под футболку, чтобы огладить бок. Чонгук отрывается от его губ, оставляет медленный поцелуй в уголке рта, потом под челюстью, и Тэхён может почувствовать обжигающий жар его языка на своей шее. Он плавится под его губами и пытается не задохнуться; да, Чонгук и раньше целовал его в шею, но в совершенно другой ситуации и с другим подтекстом. В этой же ситуации они совершенно одни в одной постели и Чонгук касается его под одеждой — какой тут еще может быть подтекст? Тэхён вдруг чувствует себя экстремально не в своей тарелке, немедленно напрягается, и Чонгук, почувствовав это, тут же убирает руку из-под его футболки (а жаль) и отстраняется, внимательно на него глядя: — Что такое? Тэхён чувствует, как нещадно горят у него щеки. — Я… э-э, я девственник, — шепчет он. — Тоже мне новость, — фыркает Чонгук. — Давай прекратим, если тебе некомфортно, я не настаиваю. Чонгук тут же отстраняется и садится, откидывая влажные волосы со лба, — боже милостивый, как же Тэхёну повезло! — и он мгновенно ощущает слишком уязвимым, слишком беззащитным, замерзшим без его горячих объятий. — Нет, подожди, — мотает головой Тэхён и садится следом. — Просто я… не хочу торопиться. Я не совсем готов. Чонгук улыбается. Его губы алые и зацелованные, на щеках играет румянец. — Я понимаю, Тэ. И я могу подождать. — Но мы все еще можем пообжиматься, — предлагает Тэхён с надеждой. — В невинном смысле? — Можно и не в невинном. — Вот это да, и что только делает с людьми совершеннолетие. — хмыкает Чонгук и снова толкает его на кровать, нависая сверху. Тэхён удовлетворенно закидывает руки на его поясницу и тянется за еще одним поцелуем, как тот говорит неожиданно серьезно: — Скажи, если я зайду слишком далеко. «Обжимания не в невинном смысле» — это глубокие влажные поцелуи, задранная футболка и крепко сжавшиеся на бедрах пальцы. Тэхёну не неуютно — он все еще тонет в объятьях Чонгука и наслаждается каждым прикосновением, но теперь он слишком тревожится о том, что тот подумает о его теле. Они никогда не заходили так далеко и не целовались с такой откровенностью. Тэхён ведь совершенно неспортивный, не сделал ни одного упражнения в жизни, и фигура у него соответствующая: торчащие ребра и тазовые косточки, мягкий живот, тощие бедра — и подержаться не за что. Чонгук тянет его футболку наверх, и он не протестует, стягивая ее и отбрасывая в сторону, но сразу же утягивает его в еще один поцелуй, чтобы не было времени всмотреться. Когда у тебя такой парень, как Чонгук, сложно не комплексовать по поводу своего тела. Тэхён касается его в ответ — тянется пальцами к его животу, прижимая ладони к крепкому рельефному прессу. Чонгук в ответ льнет ближе, ластится к его рукам и нарочно напрягает мышцы — ну что за выпендрежник, думает Тэхён. Он пробегается кончиками пальцев по его косым мышцам, оглаживает выступающие грудные мускулы… — Погоди-ка, — хмурится он, оторвавшись от губ Чонгука и тщательно ощупывая под его футболкой что-то, слишком уж напоминающее штангу. — Это что… у тебя еще и соски проколоты? — Сосок, — поправляет его Чонгук. — Ага. — Почему ты раньше мне не сказал? — ахает Тэхён и тянет его футболку выше, чтобы посмотреть. Зрелище, надо признать, просто невероятно — Тэхёну впервые удается увидеть его фигуру: четко очерченные кубики пресса, уходящая вниз от пупка тонкая дорожка темных волос, узкая талия. Все его внимание, тем не менее, цепляется за серебристую штангу в левом соске. — В каких обстоятельствах я бы сказал тебе об этом? — фыркает Чонгук, и Тэхён задумчиво замолкает, прокручивая штангу в пальцах. — А почему не в обоих? — Это дико больно. Я не был достаточно смел, чтобы стерпеть это во второй раз. Тэхён задумчиво кивает. Это выглядит просто потрясающе, и он немедленно добавляет в список желаний проколоть еще и соски для полного комплекта. А боль — это ерунда, вся его жизнь — боль, он привык терпеть. Он дергает футболку Чонгука наверх, намекая на то, что ему нужно от нее избавиться, и опрокидывает его на постель, садясь на его бедра и утоляя свое любопытство. Проколотый сосок ощущается тверже под его пальцами, и Тэхёну вдруг жизненно необходимо узнать, как смотрится его грудь в обтягивающей футболке. — А как это ощущается? — спрашивает он, и Чонгук, почему-то очень покрасневший, давит: — Он очень… чувствительный. Тэхён замирает, но тут же сжимает сосок в пальцах, заставляя Чонгука зажмуриться и зерзать под ним — эта реакция ему нравится. Он определенно хочет проколоть себе соски. И нос, бровь, губу, язык, уши — чтобы наверняка звенеть при прохождении через металлодетектор. — Погоди-ка, — вспоминает он, все еще потирая его сосок между пальцами. — Может, есть проколы в каких-нибудь других интересных местах, о которых я не знаю? — Пока нет, — шепчет Чонгук, прикрыв глаза. — Но если соберусь делать, то обязательно сообщу. Тэхён ухмыляется. — Буду ждать. И склоняется, чтобы захватить сосок вместе с сережкой губами. Чонгук под ним ахает, напрягается, его руки тут же взлетают, чтобы вплестись Тэхёну в волосы и притянуть его голову ближе. Он слегка опьянен, как если бы успел пропустить стакан вишневого сока с водкой — его пьянит ситуация, ощущение крепкого тела под пальцами, шумное участившееся дыхание Чонгука, осознание того, что он сейчас полностью в его власти. В обычной ситуации он вряд ли бы на такое решился, но, господи, как же реакция Чонгука его заводит. Он сползает чуть пониже, переместившись на его бедра, чтобы было удобнее, так что очень явно может почувствовать возбуждение Чонгука своим животом. Чонгук реагирует в лучших традициях влажных фантазий: выгибается навстречу ему, ерзает и сдавленно стонет в закушенный кулак — громче нельзя, потому что стены тонкие, а хозяевам вряд ли понравится слушать стоны из комнаты, которую сняли два парня. Чонгук шипит и сгребает его волосы на затылке в кулак, стоит ему ухватить штангу зубами и легонько потянуть. Тэхёну и правда нужно подумать над тем, чтобы проколоть себе соски, раз они становятся настолько чувствительными. Да и под языком ощущаются просто невероятно — нежная бусинка соска и металл, нагретый теплом тела. Чонгук подтягивает его наверх на себя и целует — влажно, глубоко и немного беспорядочно, грудь к груди и кожа к коже. Тэхён просовывает ладонь между их телами и не отказывает себе в желании еще раз провести пальцами по его прессу, прежде чем скользнуть рукой под резинку его штанов. — Боже мой, — выдыхает Чонгук, закрыв покрасневшее лицо ладонями. — И это по-твоему «пообжиматься»? — Я же сказал, что можно не невинно, — пожимает плечами Тэхён. Чонгук ахает и вскидывает бедра навстречу его пальцам. — Тем более, нужно же как-то пользоваться тем, что я теперь совершеннолетний… В итоге они, каким-то образом оказавшись полностью обнаженными, лежат посреди смятых простыней и пытаются отдышаться. Нет, все было довольно прилично, не считая руку Тэхёна у Чонгука в трусах и последующее предложение отсосать Тэхёну — а кто он такой, чтобы отказываться? В комнате все еще такое себе отопление, но Тэхёну жарко — не помогает ситуации и то, какими обжигающими кажутся пальцы Чонгука, вырисовывающие круги на его голом плече. Ему все еще немного неловко — понятное дело, он полностью голый со всеми своими несовершенствами и недостатками на обозрение, но взгляд Чонгука на него наполнен почти обожанием, и это его немного успокаивает. Тэхён задумчиво поигрывает сережкой в его соске — она успела сместить колечко в губе Чонгука с места его любимого пирсинга. — Блин, Тэ, — наконец не выдерживает Чонгук. — Прекращай. У меня сейчас опять встанет. Тэхён фыркает, но все же послушно убирает руку. — Я не против. — Вот это да. Если ты считаешь это за «обжиматься», пусть и не в невинном смысле, я боюсь, что будет, когда мы решим заняться сексом… Кстати, кто будет сверху? — Решим на «камень-ножницы-бумага», — зевает Тэхён и обвивает его руками. — Завтра подумаем. — Завтра?..

***

Они спят до двух часов дня, потому что нет никакой причины вставать раньше — ни работы, ни мамы, которая разбудила бы в восемь утра, потому что даже в каникулы нужно соблюдать режим. Правда, лучше бы Тэхён встал в восемь, потому что сеанс у пирсера назначен на три, а салон находится на другом конце города — им приходится в спешке одеваться и лететь к ближайшей станции метро, чтобы успеть вовремя к записи. Как оказывается, Чонгук даже предупредил пирсера о том, что Тэхён аллергик — на процесс это не сильно влияет, не считая того, что латексные перчатки меняются на нитриловые. Пирсером оказывается очень добродушный дядечка — он немного косится на то, как Чонгук берет Тэхёна за руку в качестве поддержки, но ничего не говорит. Прокалывать мочку уха оказывается совсем не больно, но, тем не менее, Тэхён отказывается делать второй прокол — оставляет только одну сережку в левом ухе, а вторую протягивает Чонгуку. Говорит: — Пусть у нас будут парные серьги. — Так и скажи, что просто испугался делать второй прокол, — фыркает Чонгук, но все же снимает одно из колец в правом ухе и заменяет его гвоздиком. — Тебе нравится? Тэхён рассматривает серебристый шарик посередине своей мочки в зеркале и не может поверить в то, что и правда это сделал — этой сережкой обозначается первый день его взрослой совершеннолетней жизни. Может, с этого момента все пойдет лучше, может, хуже — но пойдет по его пути и по его решениям. После этого они идут обедать, потому что завтрак пропустили. Тэхён ведет его в кафе около своего бывшего дома: оно было едва ли не единственным заведением во всей округе, в котором было особое меню для аллергиков и людей с непереносимостью лактозы и глютена. Он зависал в нем почти каждый день после школы, когда нужно было сделать уроки, поэтому все официанты, давно с ним знакомые, при встрече очень тепло его приветствуют. — Я мог бы привести тебя в нормальную кафешку, но я тут очень часто бывал, когда жил тут, — поясняет Тэхён. — Ты же не против? Чонгук заказал обычный рамен с кимчи — куча аллергенов, но Тэхён совсем не против — единственное, ему нужно будет хорошенько прополоскать рот, прежде чем они захотят поцеловаться. — Брось, все в порядке, — отмахивается Чонгук и с вежливым отвращением на лице косится на суп из брокколи, стоящий перед Тэхёном. — Это хотя бы вкусно? — Я питаюсь так с детства, мое понятие о том, что вкусно, а что нет, сильно отличается от твоего. А что? Хочешь попробовать? — Нет-нет, поверю тебе на слово. — Ну давай, брокколи — не такая уж и плохая штука, честное слово… Их прерывает вибрация телефона на столе; Чонгук смотрит на него, подняв брови, пока Тэхён не вспоминает, что этот телефон теперь его. Приходит сообщение от Чимина: «прости меня, но я просто подумал, что случилось что-то срочное». Брови Тэхёна ползут вверх; он уже собирается спросить, что он имеет в виду, как его прерывает входящий звонок. Номера звонящего нет в контактах, но Тэхён сразу же понимает, кто звонит — папа. Еще в детстве его заставили выучить номера родителей наизусть, чтобы при неотложной ситуации он смог продиктовать их. Наверное, на его лице слишком уж явно написано, что он чувствует, потому что Чонгук обеспокоенно хмурится, наклоняясь, чтобы заглянуть в экран: — Кто это? — Отец, — бормочет Тэхён. — Судя по всему, Чимин-и меня сдал. Как думаешь, отвечать? Чонгук пожимает плечами. — Если ты думаешь, что от разговора будет какой-то толк, то да. В ином случае… Тэхён вздыхает, пока звонок все идет и идет. Папа никогда не принимал особенно активного участия в его воспитании — в основном он оставался инертным и принимал позицию мамы. Он был более лоялен в отношении свобод и запретов, но если бы он был чуть более настойчив, если бы не прогибался под мамино мнение, то жизнь Тэхёна могла бы быть совсем другой. — Алло, — все же говорит он в трубку. С другой стороны следует секундная тишина. — Тэхён? С тобой все в порядке? Не тот вопрос, которого он ожидал: не «где ты», «с кем ты» и «ты хоть представляешь, в каком ты дерьме». Может, они думают, что Чонгук — психопат, который похитил его и увез невесть куда, заставив написать прощальную записку? — Да, пап. В полном. — Где ты? Ну вот. — В Сеуле, — все же отвечает Тэхён. Сеул огромный — даже если они поедут его искать, то вряд ли у них что-то выйдет. Папа молчит еще недолго, и Тэхён нервно теребит салфетку в пальцах, пока Чонгук не берет его за руку, чтобы успокоить. Он с благодарностью сжимает его пальцы в своих. — Твоя мама очень волнуется за тебя. Нужно было хотя бы позвонить ей и сказать, что все в порядке. — Она бы все равно волновалась, даже если бы я позвонил, папа. Ты же ее знаешь. Просто… скажи ей, что у меня все хорошо, ладно? Я не совсем хочу с ней разговаривать. — Почему? Потому что она будет кричать. Возможно, плакать. Возможно, опять винить себя за то, что что-то упустила в его воспитании — в общем, все возможное, чтобы заставить его почувствовать себя виноватым и вернуться. — Потому что я не согласен с ее позицией и отказываюсь разговаривать с ней, пока она не примет то, что я уже не нуждаюсь в ее постоянной опеке, — объясняет Тэхён терпеливо. — Пожалуйста, так и передай. Я не шучу. — Я передам, — вздыхает отец. — Мне кажется, нам нужно хорошенько с ней поговорить. Я так понял, ты пока не собираешься возвращаться? — До тех пор, пока мое мнение не начнет приниматься во внимание — нет. — Хорошо. — У Тэхёна глаза на лоб лезут. Хорошо? Отец что, одобряет его инициативу сбежать из дома? — Просто будь осторожен, договорились? Если не хочешь говорить с матерью, звони мне. И обязательно обращайся, если что-то случится. Тэхён кусает губы и сжимает ладонь Чонгука в своей чуть крепче. — Спасибо, пап. — Ты сейчас… как там этого мальчика зовут? Чонгук, верно? — Тэхён немедленно напрягается. Нет, если он услышит что-нибудь гомофобное в его адрес, то немедленно повесит трубку. — У Чонгука есть карта? Скажи мне номер счета, я переведу вам денег. Тэхён прикрывает глаза рукой. — Спасибо, — повторяет он шепотом, потому что в полный голос мешает говорить комок в горле. — Нам хватает, но спасибо. Отец молчит еще с мгновение. — С днем рождения, Тэхён-а. Тэхён шепчет хриплое «спасибо» и сбрасывает звонок, поспешно утирая повлажневшие глаза. — Все в порядке? — спрашивает Чонгук встревоженно. — Что он сказал? — Ничего… ну, по крайней мере, ничего серьезного. Поздравил меня с днем рождения. Сказал, что поговорит с мамой. — Ничего из разряда того, что тебе срочно нужно домой, иначе тебя ждет взбучка? — Я удивлен, но нет. Планы не меняются. — У нас были планы? — улыбается Чонгук. — Я думал, мы просто бродим по городу и пытаемся не думать о том, что будет, когда вернемся обратно. Тэхён качает головой. — Так не пойдет. Ты же сам говорил мне, что на любой случай нужно иметь план, так что я накинул у себя в голове кое-что. Сейчас мы пообедаем, потому что я просто умираю от голода, а потом пойдем в магазин комиксов — он тут совсем неподалеку. Да, я специально на этот случай взял свою бонусную карту, посмотрим, делают ли они скидки еще и на день рождения… Потом нужно спросить у Миджу и Суджон, не хотят ли они встретиться и поужинать, глупо было бы упустить шанс погулять с ними, пока мы в одном городе. А потом можно сходить в какой-нибудь бар и напиться, а после пойти домой и по пути зайти в аптеку и посмотреть, есть ли у них презервативы не из латекса… Завтра нужно отоспаться, чтобы не спать всю ночь и встретить первый рассвет года вместе. А еще тут запускают просто невероятный фейерверк в честь Нового года, ты знал? Чонгук смотрит на него с теплой улыбкой — он редко так улыбается, и каждый раз Тэхён не может привыкнуть к тому, как внутри у него что-то трепещет в ответ на эту улыбку. — А что потом? — Потом как пойдет. Давай жить моментом. Потом Тэхён планировал сдать вступительный экзамен, поступить с Чонгуком в один город, может, в долгосрочной перспективе и выздороветь, пока он в том возрасте, когда можно избавиться и от астмы, и от аллергий. Он не питал несбыточных надежд, но было бы здорово, а если не получится, то ничего страшного — рядом будет Чонгук или его ингаляторы. Как никак, он ведь довольно самодостаточный человек. — Давай, — говорит Чонгук и улыбается, — будем счастливы.