Полтора часа на любовь

      Высокий, металлический забор, отделяющий человека от жизни без обязательств. Раньше он был перетянут колючей проволокой, позади здания, куда не выходят камеры наружного видеонаблюдения. Всем известно это место — детский дом. Место, куда сдают детей, как новорождённых, так уже и в сознательном возрасте. Детский дом в этом старом, сером городе не такой прекрасный, каким его описывают местные горожане. Находясь взаперти изо дня в день, ты можешь лишь заглушать свою боль надеждами о том, чтобы поскорее выйти на свободу, и дожидаясь этого момента, тебя вышвырнут за шкирку, подобно старой безделушке, как когда-то это сделали некоторые родители. Подросток, достигающий совершеннолетия, с полным правом покидает этот чертов порог недоброжелательного, но родного дома. Он даже представить не может, как зол мир снаружи этих стен, этого забора, ограждающего от суровой реальности. Здесь ты учишься отвечать за свои поступки, влезая в драку со старшими подростками; учишься избегать наказания, подставляя, может и своего будущего приятеля; учишься курить так, чтобы воспитатели не узнали, что ты вообще держал в руках сигарету; учишься выживать, и врать так, чтобы кроме тебя — правду никто не знал. Всему этому ты прекрасно сможешь научиться в Детском Доме №32. Воспитанники этого гнилого места называют его между собой «Дом обречённых».       Ни о каком личном пространстве и речи не может быть. Одна комната на двоих, благо есть разделение на женский и мужской пол, и то это было с недавних пор. Раньше всё было слишком запущено, начиная с того, что подростки жили по пять, либо шесть человек в комнате, так ещё и как решат воспитатели — одни из самых неприятных лиц в этом месте. И ко всему этому скудному набору приходилось делить старый проржавевший от натиска грязи и пыли душ. Со временем, когда всем Детским домам выделили деньги на реконструкцию зданий, было построено два новых корпуса, там уже и шло разделение по возрасту и полу.       В первом корпусе были дети младше семи лет, начиная от самых грудничков и заканчивая детьми дошкольного возраста. Дети продолжали жить по четыре человека на отведённую им комнату, но их это мало заботило, ведь они дети, которые в неосознанном возрасте пренебрегают личным пространством, так, по крайней мере, считали воспитатели.       Во втором корпусе жили уже подрастающие личности, возраст которых был от семи и до одиннадцати лет. Они скованно, но показывали свой пылкий характер, пытаясь отстоять своё мнение и выбор. Это новый корпус, который построили не так давно. В нем располагался десяток грязных комнат, отчего личное пространство приходилось разделять исключительно со своими приятелями. Мальчики и девочки жили отдельно друг от друга. Мужской пол по правой стороне, а женский по левую. В комнате жило по три человека.       Третий корпус является самым интересным, в него включены подростки особенно разного возраста. Начиная ровно с двенадцати лет и заканчивая уже совершеннолетними личностями, которым в скором времени посчастливится покинуть это место. Корпус, в отличие от других, был двухэтажным. На первом этаже были мужские комнаты и мужской душ, а на втором женские комнаты наряду с ванной. Здесь обитали подростки с самыми различными характерами и судьбами. Большинство из них больше никогда не увидят своих родителей и никогда не скажут такое тёплое, но в тоже время душераздирающее слово «мама». Однажды от некоторых просто отказались, а бывало, что родители умирали из-за набора грешных болезней, разъедая, подобно кислоте, все внутренности старого, прогнившего организма. В то время над разбитыми детьми некому было взять опекунство, поэтому они оказывались в этом грязном месте. За всю историю этого Детского дома, ещё никто не попадал сюда добровольно, отказываясь от собственных родителей. Подростки, жившие здесь уже больше года, понимали, что лучше кочевать с родителями-алкоголиками или прибывать в приёмной семье, но не здесь. Не в детском доме, где ты буквально умоляешь кого-то из старших ребят отдать тебе кусочек несвежей пищи, или с слезами на глазах просишь мольбы снисходительности, дабы не быть избитым руками старших.       Небо было затянуто тёмно-серыми, почти чёрными облаками. Ни одной звезды не было видно на небесном полотне, лишь яркие вспышки света и гнев Зевса, который метал молнии с неба на землю. Дождь, усиливающийся с каждой минутой, не давал многим подросткам из третьего корпуса уснуть. Те, что жили по правую сторону и имели такое понятие в своей жизни, как чуткий сон, то могли вообще не надеяться о хорошей ночке. По стёклам барабанили капли воды, а в окна часто били ветки деревьев, из-за сильных порывов ветра. Здесь было просто невозможно уснуть.       Девушка сидела на холодном подоконнике, но, чтобы не чувствовать этот колкие покалывания острой иглой, вонзающей с силой в кожу, который частенько пробирал до дрожи, она постелила плед и находилась сверху. Янтарные глаза, переливаясь лунными отблесками, целеустремленно всматривались на то, как быстро прозрачные капли стекают по стеклу, и их заменяют новые. Вдали сверкали молнии, иногда небольшие, а бывало такие, что половина города накрывало невероятной вспышкой света, и все это происходило с интервалом, примерно в семь минут. За каждой молнией следовал оглушительный рёв грома, сопровождающийся неистовой тревогой.       Костья Купер — та самая девушка, которой не удастся этой ночью выспаться. Она одна из немногих, кто в силе постоять за себя, как словом, так и делом. На фоне большинства девушек в детском доме, она сильно выделялась. Коротко стриженные тёмные волосы и выбритые виски под единицу. Мужские черты такие, как скулы лица; полноватая шея, которая расписана несколькими татуировками; мужественные руки, и вены, что так сильно выделялись сквозь бледный кожный покров; они тоже были покрыты пёстрыми татуировками; отсутствие талии и бёдер, и пожалуй, самое главное — отсутствие груди. Нет, грудь у девушки, естественно была, но никто не видел её и не знал, есть ли у Костьи что-нибудь. Начиная с одиннадцати лет, девушка перематывает туго свою грудь бинтами, а в последнее время задумывается о смене пола, и если не получится, то, скорее всего, удалит молочные железы. В ней нет ни капли женственности, и как многие говорят, Костья это — неправильный человек. Это прозвище, как и несколько других, дали ей в детском доме её же обидчики, с которыми она по сей день конфликтует.       В свои пятнадцать лет, тело девушки почти полностью покрыто татуировками, их огромное количество. Костья никогда не считала, но говорит, что их больше, чем сто штук. Свою первую татуировку девушка набила сама в девять лет, и нет, скорее это была не татуировка, а обычный партак чернилами и иглой, полежавшей в спирте. До четырнадцати лет девушку забирали на новогодние и весенние каникулы домой её родной брат. И именно там, девушка немедленно садилась за стол и била себе пару новых татуировок, эскиз которых придумала в детском доме. Остановить это воспитатели никак не могли тогда, ведь её опекуном являлся старший брат, и если он разрешает, то девушка вправе бить себе татуировки.       В четырнадцать лет, как раз-таки всё и поменялось. Она больше не ездит домой, не просит брата забрать её на каникулы. Девушка оборвала некогда тесные связи с братом, избегая любых разговоров с этим человеком. И если она раньше думала, что, когда её собственная мать умерла от передозировки наркотиков в клубе, где работала женщиной на показ, а её отца убили за грязные дела — это психологическая травма, которая оставит след в её жизни навсегда, то она ошибалась. Кое-что другое добило девушку до конца, точнее погубило последние задатки женственности в ней. И этому способствовал родной брат.       Костья могла бы продолжить просмотр капель, что так быстро убегали, оставляя свой мокрый след на стекле, но её вывел из своих мыслей один голос. Она медленно повернула голову на источник звука, а взгляд её бросился на часы, висевшие над дверью комнаты, где крупными цифрами виднелся промежуток времени 2:13. В комнате была полнейшая темнота. В теплые деньки, когда небо не было затянуто густыми тучами, луна ночью освещала комнату и спящих девушек, сейчас всё было не так прекрасно. Лишь тусклый свет фонаря со двора давал небольшие просветы в мрачной комнате, но его точно не хватало, чтоб разглядеть лица людей. — Ты тоже не спишь? — спросила девушка, поворачиваясь лицом к Костье. Она была укутана в тёплое одеяло. Август выдался не самым тёплым месяцем лета, поэтому температура, которая опускалась чуть ниже семи градусов Цельсия, никак не могла радовать людей. Отопление никто не собирался включать летом, поэтому оставалось наслаждаться сном, будучи укутанным в несколько тонких покрывал или в один большущий старый плед, что, собственно, и делала Диана. — Не могу, — ответила Костья и повернулась своим сонным личиком к окну. Сквозь него не было ничего видно, но девушке и не нужно было этого, она ведь и так помнила разбитый двор детского дома.       Живя здесь больше четырёх лет, Костья выучила это здание и его территорию настолько хорошо, что могла бы сбежать отсюда ночью, а замеченной стать лишь к полудню, но она этого не делала. Её останавливала неизвестность. Если ещё до одиннадцати лет девушка видела мир за забором детского дома, то после этого возраста она видела его лишь на каникулах, и этого было крайне мало, чтобы узнать всю прелесть и опасность беззаботной жизни. До интерната Купер была маленькой, поэтому и не наслаждалась жизнью за забором, а теперь, она готова отдать всё, лишь бы не видеть лица воспитателей по ненавистным ей утрам. Возможно, Костья не могла видеть того, что видят другие дети, ведь её семья не была никогда показательным примером. Мать страдала алкоголизмом, а отец варил наркотик дома, был барыгой, поставлял своим дилерам запрещённый препарат и получал большие бумажные купюры, дабы истратить всё дочиста в первые же дни прибыли. Именно поэтому их семья не жила на развалинах до определённого момента. Отцу дали пожизненный срок за статью УК РФ 228.1. без разрешения на условное освобождение после двадцати пяти лет. Мать тогда слишком сильно запила и полностью забыла о своих детях, благо старшему брату Костьи было не всё равно. Он воспитывал малышку, как мог и старался дать ей самое важное — заботу, любовь и материальные ценности, такие, как одежда и пища. В остальном Костья не нуждалась, как она говорит сейчас. Купер было восемь лет, когда отца посадили. Тогда она всё прекрасно понимала, но не жаловалась на свою жизнь. Брат заменил ей и отца, и мать.       Их маленькая семья, состоящая на тот момент из трёх человек — это мама, Костья и старший брат, переехала в небольшую квартирку в пятиэтажном доме рядом с пустырём сзади. В детстве девушка часто выходила с братом на улицу, шла именно на тот пустырь, и они вместе гоняли мяч днями напролёт. Девушка в свои девять лет переняла от брата, которому повелось заполучить достаточно известное и обширное для страны имя Стас, пагубную привычку — курение. Она и представить не могла, как сильно втянется в это гибкое болото, и в свои пятнадцать лет не сможет бросить свою пожизненную привычку. У девушки ни разу не пробегалась мысль даже короткой передышки, ведь без никотина, она кажись, как без дозы, умрёт. Мать начала пить ещё сильнее, она всё меньше ходила на работу, а работала она обычным продавцом в круглосуточном магазине. Время шло, а мать меньше появлялась дома. Сначала она пропадала лишь на одну ночь, затем на вечер и ночь, а потом женщины по нескольку суток не бывало дома. — Стас, когда мама придёт? — Костья в свои девять лет прекрасно понимала, что женщина злоупотребляет алкоголем, но куда она пропадает по ночам, девочка не могла понять. — Скоро, — постоянно врал старший брат, ведь он, как и сама Костья понятия не имел, где их мать, а была она у своего нового мужчины.       Анна Купер — мать Костьи и Стаса. Женщина сама лично росла в детском доме с самого рождения, ведь собственная мать, бабушка Купер, от неё отказалась после родов. Она с ранних лет начала употреблять алкоголь, курить, как и теперь её дочь и сын. После того, как её мужа посадили, она стала беспробудно пить и уходя из дома на несколько суток, ей приходилось торговать собственным телом, лишь бы получить небольшую сумму денег, и как можно скорее пропить её. Женщина постепенно стала забывать о своих детях и о том, что они хотят есть, нуждаются в новой одежде, ведь из старой вырастают, а также стоит платить ещё и за квартиру, что была обвешена сверху донизу поголовными долгами. Возвращалась в едва осознанном состоянии домой, она ложилась спать. Подобный сценарий прокручивался изо дня день, лишь иногда изменяя своим стандартам. Понимая, что собственная мать влезла в большие долги, Стас, брат ещё маленькой Костьи, устроился на подработку и уже самостоятельно откладывал деньги на еду, на оплату квартиры и на одежду себе и Костьи.       Однажды к ним домой пришла проверка, защищающая права детей, зорким глазом высматривая благополучное состояние жительства, и увидели, в каком состоянии была мать двоих несчастных детей. Старшему брату Костьи было семнадцать лет, и он смог отказаться от попытки упечь того в детский дом, поэтому и остался с матерью. Костью изъяли из семьи, а мать лишили родительских прав на девочку. Она могла приезжать к брату лишь на каникулах, всего на неделю, иногда на четыре дня.       Девушка прикусывала нижнюю губу, теребя пальцами рук железное кольцо. Краем глаза она видела, как её соседка по комнате и по совместительству хорошая подруга, поднимается с постели и не спеша подходит к ней. Она прислоняется поясницей к подоконнику, косо оглядывая невзрачную Костью.       Диана Кулакова — единственный человек, с которым Костья хорошо общается в детском доме. Ей пятнадцать лет, они с Костьей одногодки. С самого начала их общения, Купер разглядела в Диане что-то близкое и родное. У девушки очень мягкий характер и сама по себе она общительная и мало конфликтная, но если та находится в нетрезвом состоянии, то можно даже не надеяться, что конфликт она решит словами. Будучи пьяной, Диана не умеет держать себя в руках.       Короткие блондинистые локоны волос, светлые брови и худое телосложение. У девушки было немного полное лицо, поэтому скул там не было. Длинные худые ноги, полное отсутствие талии и большой груди. Если девушка встанет под определённый ракурс, то отличить её от парня трудно, также, как и Костью.       Её мать умерла при родах, отца девушка ни разу в жизни не видела, а других родственников у неё и не было, либо она о них не знала. — Может поговорим? — предложила Диана, чтобы разбавить обстановку. Костья перевела взгляд на неё, невзначай улыбаясь и, свесив ноги с подоконника, окончательно обернулась к своей приятной собеседнице. Её спина была прислонена теперь к холодному стеклу, что изредка потрясало от ночного гула ветра. — Просто поболтаем? — уточнила Костья, её бровь в то время изогнулась дугой. — Да, — Диана подняла голову наверх, облизнула пересохшие губы и продолжила, — ты не разговорчив в последнее время, — Купер всегда просила называть её имя в мужском роде и обращаться, как к парню, поэтому прибывая в длительных связях с татуированной, Диана не стала видеть разницы между Костьей и обычным парнем. — Что-то произошло? — Настроения никакого нет, да и погода творит хуйню, — ответила Костья и спрыгнула с подоконника. Тело гудело от длительного положения, ощущая кончиками пальцев, как то слегка парализовало. — Видела, че я у той пиздюхи отнял? — У какой и что? — Диана улыбнулась, ведь поняла, что Костья поменяла не просто так тему. Она не хочет говорить о грустном. — Ну та, мелкая, которую не так давно к нам в корпус перевели, — Костья включила настольную лампу, подошла к своей кровати и аккуратно начала её отодвигать. Если делать всё медленно, то никто ничего не услышит. — Поняла или нет? — понимая, что бесшумно отодвинуть кровать у неё не получится, девушка легла на пол и начала руками рыскать под скрипящей мебелью, перебирая ловкими пальцами все свои незначительные безделушки. — По-моему к нам каждый день кого-то переводят, так что я не ебу, о ком ты, Кость, — ответила Диана и пожала плечами. Она села на свою кровать, которая стояла напротив. — А, стой, блять, Надя? — Да-а, — радостно ответила шатенка, но не только, потому что Диана отгадала имя этой девочки, а ещё и потому, что рукой нащупала то, что так искала под кроватью. Купер вытащила коробку и поставила её на свою застеленную постель. — И че это? — Фотик, — Костья достала чёрный фотоаппарат и протянула его Диане. — Он, вроде недорогой, но фоткает ахуенно, я уже пробовал. — Тебе бы ещё ноут, принтер и все, сможешь заниматься своим любимым делом, — усмехнулась Диана и отдала фотоаппарат обратно. Она не разбиралась в этом, поэтому просто осмотрев корпус, сделала вид, что он ей понравился. Обычная аппаратура чёрного цвета. — Почему нам не дают работу здесь? — Тут раньше жили ребята хуй пойми как, — темноволосая резко остановилась, вспомнила, что Диана живёт здесь с самого рождения. — Сорян. — Да похуй, продолжай мысль, — Диана махнула рукой. — Ничего, кроме зданий не поменялось, понимаешь? Всем всё также похуй на нас, — Диана лишь промолчала и кивнула своей головой.       Девушки молча сидели на своих кроватях, прожигая холодный кафель грустным взглядом, пока комнату освещала небольшая настольная лампа. В тишине можно было услышать дыхание каждой из них, но её нарушил очередной рёв грома. Кулакова резко повернулась в сторону окна и тяжело вздохнула. Пасмурная погода — одна из её ненавистных. — Слушай, — разбавила атмосферу Диана, — мы с тобой общаемся уже четыре с хуем года, а ты так и не ответил на мой вопрос. Может теперь ответишь? — Валяй, — Костья аккуратно поднялась со скрипучей кровати. Она открыла дверцу шкафчика и достала тетрадь, открывая на самой середине, девушка достала пачку сигарет. В тетради была дырка, вырезанная в листах - это был тайник Костьи и Дианы. — Чё с тобой произошло, что ты теперь так выглядишь, — светловолосая девушка запнулась, — ну, то есть, перематываешь грудь, одеваешься, как парень, просишь себя называть в мужском роде и все такое. Что, Кость? — Я не ощущаю себя девушкой, — она достала одну сигарету и убрала пачку обратно в тайник. — Так получилось, Дин. — Я думала об этом. Извини конечно заранее, но тебя, что изнасиловали? — Купер промолчала. Она отвернулась от подруги, аккуратно и медленно открывала створку окна, чтобы комната не пропахла едким запахом. — Кость? — Блять, а это серьёзно что-то изменит в нашем общении, если я отвечу? — резко отозвалась девушка. Её хорошо намочило каплями дождя, которые, кажется, скоро затопят комнату. — Сука, и как курить? — Погнали на заднее крыльцо. — Че угораешь, ты время видела? Хоть одна воспиталка пройдет, нам пизда, — Костья указала взглядом на дверь, — закрыто? — Естественно, — Диана понимала, что скорее всего этой ночью воспитатели узнают о том, что они курили в комнате, ведь та достаточно сильно пропахнет горьковатым привкусом гари. Как бы Костья не старалась выдыхать комочек, сотканный из серого дыма на улицу, тщетные попытки в очередной потерпели крушения. Комната пропитывалась медленно едким дымом. — Держи, — тихо произнесла Костья и передала Диане половину сигареты. — Дин, давай отложим разговор обо мне на потом, ладно? — Как скажешь, Кость, — блондинка отвернулась от Купер, которая уже лежала в постели.       Блондинка докурила и потушила сигарету своей же слюной. Выкидывать окурки с окна было слишком опасно, поэтому она запихнула его под металлический козырёк окна. Кулакова взглянула на Костью, но та отвернулась от неё, явно демонстрируя своё нежелание в продолжительной беседе. Подумав, что подруга уснула, светловолосый силуэт прилёг на соседнюю кровать, укутавшись в одеяло. Тяжелые веки плавно опустились, прикрывая всю мрачную картину скудной комнатки.       Но в ту ночь ни Костья, ни Диана не спали. Они ещё долго лежали, отвёрнутые друг от друга, иногда открывая глаза. Неизвестно, кто тогда уснул раньше: Купер или Кулакова. Но ясно было всё с утра - девушки не спали половину ночи. Воспитатели каждое утро будят звонком всех детей в детском доме, и они должны идти сначала в душ, затем на завтрак, но из всего третьего корпуса не вышли лишь Костья и Диана.       Воспитатель опустила дверную ручку вниз, но попасть внутрь комнаты ей не удалось. Дверь была закрыта на замок изнутри. — Открывайте, Купер, Кулакова! — послышался мерзкий голос воспитателя. Никто так и не открыл дверь, девушки сладко спали, не думая просыпаться. — Им пиздец, когда они выйдут, — тихо себе под нос произнесла воспитательница и удалилась, предварительно стуча своими крепкими кулаками по старой скважине. Никто так и не открыл.