Ловушка для Мышонка

— А что, смотри, какой он хорошенький. Его мы ещё не трогали… — Храмовник из низших чинов улыбнулся и оценивающе осмотрел точёную фигурку ученика чародеев. Мантия хоть и скрывала детали, но подчёркивала формы, за что её храмовники и любили. В парнях, конечно, рассматривать было совсем нечего, в отличие от девушек, но тех в Казематах стало совсем мало, а на безрыбье, как говорится, и парень сойдёт. Кто-то из девушек рискнул сбежать, пользуясь восстанием кунари и хаосом на улицах города. Да и чего скрывать, мутить воду стали и старшие чародеи, помогая беглецам и укрывая их, в чём служители церкви были полностью уверены. Хотя доказательств так и не нашли по сей день. Другие были усмирёнными. Трахать их приятнее, чем удовлетворять себя рукой, но всё равно удовольствия они приносили мало. Походили на живых кукол, тёплых и покорных. Кому-то это даже нравилось, но большинство предпочитало «живых». Чтобы они стонали, возможно, даже плакали, чтобы чувствовали. От усмирённых этого ждать не приходилось. Оставшиеся же пару десятков или ещё слишком малы, что не останавливало некоторых, или уже побывали в руках желающих. Порченый товар, который имели не по разу за день. Стали даже ходить шутки, что лучше лишний раз сходить в «Цветущую розу», местный бордель, чем спать с магами. — Давай его возьмём. Я ещё не видел его с кем-то. Может, даже непорочный будет? — не унимался храмовник. Его друг лишь вздохнул, пытаясь припомнить, куда дел верёвку, которой связывали мага в прошлый раз. Они тогда напились и знатно повеселились, чего, конечно, не сказать о парнишке, что ублажал троих. Кажется, он всё ещё в лазарете. — Ну давай. Едва прозвучало согласие, как молодой мужчина поспешил к Эйдару, что старательно складывал книги и свитки на полках в другой части библиотеки. Слышать разговор стражей он не мог, а потому и не бежал в ужасе от них. Храмовник не спешил. Сначала спросил у мальчишки о его занятии, а после — не поможет ли он им. — Если Старшие Чародеи доверяют тебе разложить все свитки по местам, значит, ты ответственный мальчик. Нам такой и нужен. — Храмовник был вежлив и мягко улыбался. Ему не хотелось волоком тащить парнишку в комнату и привлекать внимание. — Видишь ли, — мужчина заговорщически понизил голос, наклоняясь чуть ближе, — мы тоже люди. И тоже учимся. Но лень для нас такой же враг, как и для любого ученика. К тому же, в отличие от вас, нам нужно не только уделять время своему образованию, но и охранять вас от кунари… Мы не успеваем. Столько бумаг скопилось. Поможешь нам? И пока один мило беседовал с парнем, не пытаясь до него даже дотронуться, что позволял себе Матиас, второй стоял у входа и наблюдал. Вскоре подошёл третий храмовник и поинтересовался происходящим. — С ума сошли? — прорычал он, побледнев после объяснений. — Да это пацан Капитана. Тронешь его хоть пальцем — и Рейд тебе яйца… Но договорить храмовник не успел: над ними послышался негромкий голос Матиаса, и он приобнял двух мужчин за плечи, останавливаясь между ними. — Много есть таких, что бредут в грехе, отчаившись, что погублены навек. — Взгляд мужчины приковал Эйдар, продолжающий общаться со стражем. — Но та, что отвергает, что верит, не устрашаясь тьмы мира, и не кичится, не ликует над несчастьями слабых, но видит радость в законе и творениях Создателя, узнает мир благоденствия Создателя. Свет поведёт её по путям этого мира в другой. Ибо для той, кто верует в Создателя, пламя — вода. Как мотыльки видят свет и летят в огонь, она увидит пламя и полетит на свет. Завеса не родит в ней колебаний, и не узнает она страха смерти, ибо Создатель станет её маяком и щитом, мечом и опорой. — Проповедь Андрасте на Валарийских полях. Двенадцатая Песнь Преображений… — со смесью восхищения и вины проговорил храмовник, ведь немногие верующие могли похвастаться знанием стихов Песен Света. Он внутренне съёжился от холодного взгляда Капитана, что мельком мазнул по их лицам. Несмотря на мягкий тон голоса, мужчина был взбешён. — Всё верно, Лейтенант. А теперь заберите этого придурка оттуда, пока я не переломал вам троим ноги. Приказ был ясен, и воины поспешили убраться из библиотеки, утаскивая за собой ничего не понимающего зачинщика, радуясь, как дети, что их сначала предупредили. Матиас же направился к растерянному Харрину и сел на край стола перед ним. — Развлекаешься, смотрю? — Что?.. Я… Нет! — потерянно промямлил Эйдар, опуская голову. Он совершенно не понимал, что произошло и почему храмовники сбежали от своего командира, как от дикого зверя. Хотя… его тёмный, злой взгляд пугал. Просьба о помощи ведь не могла вызвать такую реакцию? Или причина в другом? Харрин не знал. Но за годы травли так привык к переменам настроения и выходкам Рейда, что мысленно уже готовился к худшему. — Я не сделал ничего плохого… Они просто просили помочь с документами. Эйдар оправдывался тихо, будто любой лишний звук мог сработать как спусковой механизм. Он не смотрел в глаза мужчине и невольно вжимался спиной в шкаф. Всё, что было до прихода Матиаса, отошло на второй план и поблёкло. Харрин ощутил удушающее одиночество и беспомощность перед своим мучителем. Звать на помощь или бежать — глупо. Поэтому юноша просто замер, дрожа, как мышь, загнанная в угол, — собственно, так и было. Он не знал, сколько прошло времени, прежде чем Матиас заговорил вновь и парень поднял на него глаза, но по ощущениям прошло не меньше нескольких долгих минут. Возможно, это всего лишь игры страха над его сознанием — Эйдару было неважно. Важнее было то, как скоро Рейд отпустит его и что сделает до того, как отыграется на нём. Он же не просто так остался с ним один в пустой библиотеке… В очередной раз. Рейд всегда растягивал удовольствие, оставаясь с парнем наедине. Ему нравилось в Мышонке всё: кротость, страх, юное личико и тело, голос, глаза. Эйдар был как ожившая скульптура, шедевр, вышедший из-под руки великого мастера. Капитану сложно было даже представить, что такие существуют. Он немало повидал людей на своём веку. Видел и уродливых, обезображенных болезнями и битвами, видел и красивых, чистых и невинных, но среди них всех этот Мышонок выделялся. Самый красивый, самый чистый, самый непорочный. Единственный в своём роде. И Матиас не собирался никому отдавать такое сокровище. Поэтому парень ещё не познал всех тайных «прелестей» жизни здесь, полагая, что эти лёгкие прикосновения к нему — настоящий ужас. Рейд берёг парня и от других, и от себя, хотя и понимал, что его усилия совсем не ценят. — Ты ещё такой наивный. Даже несмотря на то, что тебя никто не трогает, ты отказываешься замечать и то, что происходит с другими вокруг. Удивительная вещь — наше сознание, правда? Мужчина успокоился. Он встал со стола, подошёл к парню и прижался к нему. Вжал своими доспехами в шкаф. Как же хотелось снять эти железки и прижать к себе Эйдара, ощущать его жар и страх, его трепыхание в объятиях… Рука подтянула Мышонка за подбородок вверх, и прежде, чем он опомнился, Матиас накрыл его губы своими. Это был властный, но осторожный поцелуй, без лишних ухищрений. Капитан понимал, что парнишка не умеет целоваться, в этом он был уверен. А значит, требовать большего сейчас глупо. Эйдар и без того замер, перестав дышать, от столь детского поцелуя. Связь между головой и телом словно оборвалась. Харрин застыл на месте, как статуя, ощущая неприятный холод от острых доспехов даже сквозь слои одежды, пока его разум в панике вопил: «Почему? Как? Зачем?» — и ещё десятки подобных вопросов, ответов на которые не было. Рейд взял то, что давно хотел, а Эйдар ничего не мог возразить. Ему стало противно от своей слабости. Он хотел поднять руки, с силой оттолкнуть мужчину и убежать, но вместо этого молча стоял и покорно принимал свою участь. Хотя мог бы зарядить в мучителя каким-нибудь заклятием и получить фору на побег… Стыд, гнев и страх смешались в одно. Эйдар крепко зажмурился, но так чувства лишь обострились. Тёплые, жёсткие губы, впившиеся в его собственные, влага от чужого жаркого дыхания и жажда, с которой Матиас пытался добиться от него отклика, соединялись в нечто ужасающее. Не представляя, как себя вести, маг пытался просто перетерпеть эту «пытку» и неосознанно вцепился руками в доспехи Капитана. То ли в жалкой попытке оттолкнуть, то ли в невысказанной просьбе прекратить. Не помогло, и он только оцарапал пальцы, но едва ли заметил эту боль, как и ноющие лопатки и плечи, придавленные огромной тушей к шкафу. А поцелуй длился и длился. Ощущать всё впервые было странно, Харрин даже пытался отвлечься и думать о постороннем, но тщетно. Сердце билось как бешеное, ноги обмякли, и единственное, чего он хотел, — чтобы Рейд наконец прекратил. Чувство, что он лишь игрушка в руках храмовника, усилилось и доводило его до острого отчаяния. — Мгхм! — Стон вперемешку со всхлипом был приглушённым. Эйдара начало потряхивать, и на глазах выступили слёзы. Ну почему это случилось именно с ним?! И отчего же он не может и слова сказать поперёк воли Рейда, терпя такие унижения? Услышал бы Капитан мысли мага — рассмеялся бы. Что знал этот ребёнок об унижениях? Что мог увидеть в самых страшных снах? Впрочем, не этого ли Матиас добивался, — чтобы его Мышонок был чист телом, душой и помыслами? Разорвав их первый поцелуй, мужчина заглянул в глаза парня, пока его руки сжимали тонкую талию. Взгляд у Рейда сделался масляным, полным похоти, томления и желания, но Эйдар пока ещё не мог разобрать всего, что видел. Зато храмовник мог. Он видел страх и затравленность в ясных глазах, полных слёз, и едва сдерживался, чтобы не бросить это хрупкое тельце на стол и не взять наконец то, чего желал на самом деле. Поцелуй был лишь лёгкой закуской. Маленьким кусочком сочного и аппетитного мяса, которое вот-вот могло попасть в пасть дикому зверю. Едва не взвыв от нахлынувших чувств, Матиас схватил парня за подбородок и вновь впился поцелуем, более грубым и страстным. Эйдар уже не сдерживал слёз страха, а Рейд представлял, каким маг будет в их первую ночь. Тот же взгляд, те же слёзы и всхлипы. Приподняв его голову, властно держа за подбородок, мужчина перешёл поцелуями на щёку, а затем на шею, вдыхая запах кожи мальчишки. Он пах юностью и чистотой. Он сводил храмовника с ума, и Рейду пришлось применить всю свою силу воли, чтобы оторваться от ученика. — Ты мой, Мышонок, — негромко проговорил Матиас, но с такой уверенностью, что спорить было бессмысленно, а возможно, и опасно. — Я возьму тебя, сделаю своим и никому, никому и никогда не позволю к тебе прикоснуться. Рука, что мгновение назад держала подбородок, скользнула к щеке и нежно огладила её большим пальцем. — Если ты будешь и дальше таким покладистым, я буду и дальше с тобой нежен. Запомни это. — Матиас коснулся губами раскрасневшейся, влажной, солёной щеки, приближаясь к ушку и понижая тон голоса. — Но каждый, кто хоть пальцем тебя тронет, будет растерзан мною на куски. Я убью любого, кто посмеет приблизиться к этому телу. Оно моё. И ты мой. Выпрямившись, мужчина удовлетворённо усмехнулся, наблюдая за реакцией на свои слова, и отошёл на шаг назад, добавляя: — Так и передай в следующий раз тем храмовникам, кто попросит тебя помочь. Эйдар ничего не ответил, он вообще не двигался до тех пор, пока Капитан не покинул библиотеку, а звук его шагов не отдалился. Казалось, ещё немного — и он научится отличать поступь Рейда на слух, только вот помочь ему это никак не сможет. Матиас настигнет его везде, где бы он ни был, и рано или поздно это закончится чем-то ужасным — он чувствовал. Оставшись один, юноша сполз на пол, тупо уставившись в одну точку и не обращая внимания на упавшие за ним свитки. Места, где его касался и целовал мужчина, словно горели, как клейма, оставленные им, и это было невыносимо. Страх, стыд и жалость к себе были столь ошеломляющими, что Харрин не мог издать ни звука. Он просидел на каменном полу довольно долго и пошевелился, только когда понял, что ноги и руки немеют от холода. Пошатываясь, он поднялся и, словно сомнамбула, убрал беспорядок и побрёл в общую комнату. Не хотелось ни есть, ни пить, разве что скинуться с башни, но это было глупо. Да и не пустил бы его никто — храмовники усиленно следят за учениками. Он и не помнил потом, как разделся и как лёг в постель, даже как прошёл весь следующий день. Помнил только постоянную тошноту, холод и синяки, оставленные стальной хваткой. От их вида хотелось плакать, но Эйдар не выдавил из себя и слезинки, походя на зомби, которого огрели по голове чём-то тяжёлым. Несколько дней он не мог вынырнуть из своих мыслей, не замечая ничего вокруг и прокручивая по кругу слова мужчины: сделает своим, никому не позволит прикоснуться… Кажется, юноша впервые стал задумываться над тем, что за издёвками и давлением стояло и что-то ещё; что-то влекло Матиаса к нему, что-то более глубокое и страшное, чем просто желание иметь над кем-то власть. Этого ему наверняка хватало и с обычными подчинёнными. Может, он считал Харрина забавной зверушкой? С которой можно вытворять что только душе вздумается — не зря же он и кличку соответствующую придумал. Но вокруг десятки таких же подневольных магов, и все во власти церкви. Так почему именно он?! Что не так с ним, если он притягивает к себе подобное чудовище? Харрин мало что смыслил в отношениях между людьми, а тем более — отношениях интимных, однако подсознательно чувствовал: то, что делает Рейд, неправильно. Его мутило от одной мысли, что тот мог возжелать его, как женщину, и что все годы травли были направлены именно на это. До него редко доходили слухи о связи между магами или ними и храмовниками, и раньше это казалось полным бредом… А теперь получалось, что Матиас готов был сделать с ним нечто подобное, и бежать к кому-то за помощью бесполезно. Даже занимайся он один таким, он был выше по рангу многих здесь и легко устанавливал собственные порядки. А связи с внешним миром, как известно, маги не имели. Поэтому выхода у него не было.