Паутина

Спустя того случая, как Эркель ослушался Верховенского, прошло уже три дня. Эркель, проводящий почти все свое свободное время в библиотеке, практически не попадался на глаза Пьеру. Но обстоятельства сложились так, что Эркелю пришлось вновь встретиться с господином. И остаться с ним наедине. —А теперь принеси мне воск. — Верховенский, оторвавшись от игры на фортепиано, повернулся к Эркелю и игриво улыбнулся. — Или свечи. —А где они? — подняв глаза на Пьера, боязливо спрашивает Эркель. — И зачем? —В подвале, на полке. — отвечает Верховенский, и вновь развернувшись к фортепиано, он мягко коснулся клавиш, так и не ответив на второй вопрос. Эркель покорно отправился за тем, что попросил принести Пьер. Он, ради Верховенского, даже смог перебороть свой давний панический страх темноты. Хотя, казалось бы, жить в тёмном особняке и жутко бояться темноты — это как-то по-детски. На входе в подвал Эркель нащупал нечто странное, холодное и мокрое и, взвизгнув, отдернул руку. Отступил на три шага от приоткрытой проклятой двери в жуткий подвал. Сердце от страха забилось быстро-быстро, сильно-сильно, дыхание перехватило. И в этот момент, Верховенский, будто чувствуя, что что-то случилось, громко прокричал: —Ты там умер что ли? Эркель? —Нет, уже несу! — тут же откликнулся Эркель. По правде говоря, он считал, что лучше умереть, чем спускаться вниз. Но приказ — есть приказ. Эркель принялся быстро-быстро перебирать различный хлам, стоящий на полке. Схватил свечи и со всех ног побежал по лестнице. Он добрался до зала, захлопнул за собой дверь и в холодном поту спиной прижался к ней. Фортепиано смолкло и послышался голос Пьера: —Наконец-таки! —Извините. — отозвался Эркель. —Ты все принес? — захлопнув крышку фортепиано, спросил Верховенский. —Да. — ответил Эркель, протянув Пьеру две восковые свечи. Верховенский жестом приказал Эркелю присесть. Но тот, вместо того, что бы выполнить приказ кинулся к Верховенскому и обвив его шею своими тонкими белоснежными руками, прижался к Пьеру. —Что стряслось? — холодно, без особого интереса спрашивает Верховенский, пытаясь оттолкнуть Эркеля от себя. —Господин, — выдыхает Эркель, уткнувшись носом Пьеру в плечо, — я больше никогда-никогда не пойду в наш подвал. —Господи, Эркель! — Верховенский яростно взмахивает руками, как крыльями птица. — Я думал, случилось что-то серьёзное, а ты со своими детскими страхами тут докучаешь. Перестань, ты уже давным давно вырос, мог бы и привыкнуть. Будешь теперь каждый день туда ходить. —Но... —Никаких «но», Эркель. Мне это очень надоело. — его глаза сверкнули. — А меня ты боишься? —Нет. — отрезает Эркель. Врет ведь. — Не боюсь. —А зря. —Зачем же мне бояться того, кого я больше жизни люблю? Верховенский смеётся. —Больше жизни? Да правда! Эркель, это плохо, что ты меня не боишься. Я ожидал от тебя другого ответа. Ты становишься все хуже и хуже, все непослушнее и непослушнее. Когда-нибудь я выставлю тебя за дверь. — в его глазах вспыхнуло выражение, которого Эркель не видел прежде. Пьер наклонился и холодными губами поцеловал Эркеля в пунцовую щеку. Тот затрясся, словно цветок нарцисса. Пару мгновений назад, он услышал то, чего боялся больше всего.