Санкт-Петербург от А до Я

Матвей, как безумный, бегал по всей квартире. Комнаты было всего две, одна к тому же ещё и проходная; Алекс видел, как Свиридов, словно брошенный кот, бегал из одного угла в другой, как будто стремился отыскать человека. Алекс вспомнил, как беспокоился Аркадий: «только бы он не сошёл с ума. Ужасное горе». Говорил, а у самого дрожали губы, блестели глаза. И ему было несладко. Всем сейчас было тяжело, как будто от сердца оторвали кусок, и пусть кровь не хлещет рекой, но такая пустота, что хочется выть. На кухне всхлипывал Северин, его плач перемежался с треском скотча и шуршанием газет, он заклеивал зеркала, чтобы не дать появиться неупокоенной душе. Алекс думал, что это бред, просто суеверия, но если человек так справлялся с горем потери, то пусть. В конце концов, сам Тарасов орал и бил кулаками в стену в приступе горькой ярости. Стёсанные костяшки всё ещё болели. Аркадий, тяжело дыша, снимал обувь. Северин сказал, что можно проходить прямо в ней, но Аркадий до сих пор сохранял вежливость. Хотя, кому она нужна была сейчас? — Пойдём, — тихо сказал он. Алекс встрепенулся, покорно последовал за ним. Сейчас он был в таком раздрае, что ему жизненно необходимы были указания. Трубецкой был более собранным в этом плане. В моменты стресса он весь подбирался, заставлял эмоции замолчать и рассуждал здраво. Потом его, конечно, будет колбасить, когда фаза острого горя будет позади. В этом тоже будет мало приятного, наверное, так даже хуже, но сейчас Алекс не мог об этом размышлять. Аркадий в два шага преодолел расстояние от входа до кухни, коридора, считай, не было, в привычном понимании, он было шёл походил на фойе; ступил на прохладную плитку. — Северин Палыч, надо, наверное, с кухни начать. Вы нам скажите, что хозяйское, а что нет. Алексу было страшно смотреть на него. Он же всегда был бледный, с голубыми глазами, а теперь у него в самом деле потемнело лицо, глаза превратились в два кровавых озера, там лопнула, наверное, половина капилляров. Столько всего он пережил, в девяностые ворочал бизнесом, ездил на разборки, ловил пули, ставил на кон жизнь, и ничего. «Кто вырос на Уралмаше, того и палкой не убьёшь», — шутил он. Палкой-то, может, и не убьёшь, а вот смертью сына — ещё как. Северин оторвался от своего занятия, обвёл глазами всё, что достал с полок и выставил на стол. Раньше этот шкаф служил одной большой подставкой для бутылок алкоголя, непьющие Август с Матвеем выставляли на него всякие мелкие нужные на кухне вещи и просто безделушки, вроде коллекции крышек от газировки или купленные по акции шоколадки и маленькие сувенирчики, чтобы подарить на какой-нибудь мелкий праздник. — Холодильник точно хозяйский, — сказал он. — Телевизор тоже. Он посмотрел на полочку под ним, тяжело втянул воздух. — Продукты надо забирать, они же всё покупали, это точно… И матрас, вещи… И с балкона ещё. Северин тяжело опустился на стул, будто постаревший лет на сорок. Ужасно было смотреть на его мучения. Алекс думал, что, наверное, в душе у мужчины всё переворачивается, тяжело бьётся о рёбра и не может выйти наружу. Северин сидел минуты три, не меньше, потом поднялся, с усилием выпрямился. — Так, хватит, — обращаясь к себе и одновременно ни к кому, сказал он. — В кладовке должны быть коробки, в них всё сложим. И нечего реветь, — хрипло гаркнул он на появившегося в дверях Матвея. Тот молча, блестя глазами, прошёл к раковине, налил в большую кружку ледяной воды, выхлестал залпом. — Наша тут только печка, — сказал он. — Всё остальное чужое. Собирали вещи в тишине, на разговоры просто не было сил. Квартира становилась всё более пустой, и это вселяло в Алекса бесконечную тоску. Он брал в руки стакан, заворачивал его в газету и думал: «этими самыми стаканами мы чокались на новый год», доставал из морозилки ягоды и вспоминал, как все вместе готовили пирог, держал в руках фигурку кота в медицинском халате и вспоминал, как дарили таких Августу. — Эй, — Аркадий тронул Алекса за плечо, покосился на фигурку в его руках. — Не трогай. Матвей, наверное, сам захочет их уложить. — Точно. Матвей с Северином собирали вещи в другой комнате. Сначала молчали, только с усилием дышали, заставляя себя делать вдохи и выдохи. — Вот сука, — неожиданно сказал Северин. Матвей вздрогнул, нервы у него в последнее время были натянуты до предела. — Кто? — спросил он, заботливо складывая очередную футболку Августа в коробку. — Николь эта. Чёрт дёрнул её приходить в больницу! Ему ведь полегче стало, мы с ним и разговаривали. Врачи сказали не волноваться, а она на него напустилась. Ворвалась, как разоралась, стерва, — Северин сжал кулаки в бессильной злобе. — Так кичилась своим умом, а мозгов не хватило собственного сына в могилу не загонять. Обязательно надо было отношения выяснить прямо там. Ну, довыяснялась… Северин замолчал, продолжил механически собирать вещи. Матвей тупо смотрел в одну точку, мелко дрожа всем телом. — Это из-за неё, — глухо сказал он. — Он всё-таки болел, — тихо пробормотал Северин. — Но до двадцати шести дожил, на таблетках. Может, ещё столько же и протянул. Северин повёл плечом, устало, будто выдохся. В сущности, так оно и было. Алекс не подслушивал чужие разговоры, но тут стены были картонные, так что не слышать не получалось. Он выдохнул. Хорошо, что Матвею удалось разговорить Северина, он выглядел так, будто его тоже вот-вот хватит инфаркт, а это было бы уже слишком. Удивительно, сколькими вещами обрастает человек! И ведь Матвей с Августом жили здесь всего два года и старались не покупать себе лишнего. Привыкли не задерживаться на одном месте, да и на квартиру копили. Алекс почувствовал, как горло сжимает ужас, — часть накоплений потратили на похороны Августа. Вышло около десяти коробок. Близился конец дня, румяное солнце клонилось к закату, отсчитывая последний день лета. Все собрались в холле, который теперь был заставлен коробками так, что пола не было видно. — Ну, вытаскиваем, — распорядился Северин. Теперь глаза у него были не только полностью красные, но и мутные. Он выглядел, как оживший труп, в котором ещё остался призрачный импульс к жизни, хотя, скорее всего, это была просто инерция. Сначала перетащили все коробки за дверь, потом в несколько заходов спустили на лифте, вытащили на улицу. Возле подъезда стояла серебристая старушка Нива. Багажник был открыт, рядом мерил шагами асфальт невысокий мужичок в мятой рубашке и выцветших джинсах. Заметив процессию, он ободряюще улыбнулся, подошёл к двери и вытащил с заднего сидения объёмный пакет. — Оставьте пока коробки, — участливо сказал Пётр, глядя на всех четверых с нескрываемым сочувствием. — Поешьте, весь день тут корячились. — Спасибо, — нестройным хором ответили парни и принялись за еду, а вот Северин вежливо отказался, и Пётр не стал давить. Он вообще старался даже не глядеть на него лишний раз, будто стеснялся, что его собственный сын сейчас был жив. Хотя, конечно, стыдиться было абсолютно нечего. — Надо подумать, куда девать вещи, — сказал Матвей, когда все поели. — И меня. — У тебя всё ещё есть дом, - напомнил Пётр. — И у нас тоже, — сказал Аркадий. — И мы могли бы взять часть вещей себе, на хранение. Он вопросительно глянул на Алекса. Тот кивнул. — И я возьму, — сказал Северин. — Если вы меня подбросите до дома. — Конечно. Специально ведь приехали на машине. В этот раз вёл Аркадий, Алекса за руль пускать было нельзя. Поделили коробки, разъехались. Подвезли Северина до дома, помогли ему затащить часть коробок в квартиру. Уехали, взяв с него обещание звонить, если что. Сидя на первом сидении, всматриваясь в темнеющее небо, Алекс думал, что все они теперь связаны, чувствовал ужасную боль, но, вместе с тем, что-то странное. Вертел мысль и так, и эдак, всё пытался осознать, как возможно, чтобы такое событие объединило, примирило всех со всеми. Думал о Матвее, о Петре, простом заводском электрике, в котором было больше здравомыслия, чем в образованной женщине. Мысли текли лениво, но сумбурно. Алекс повернул голову так, чтобы смотреть на Аркадия. Протянул руку, погладил его по плечу. Всем нужна была поддержка в этот последний августовский день.