Санкт-Петербург от А до Я

За окнами шёл большими пушистыми хлопьями снег. Петя прилип носом к окну, вздыхал, оставляя на стекле мутную белую кляксу, потом выводил не ней забавные рожицы. Было скучно, все игрушки старая нянечка, Глафира Ефимовна, давно убрала и теперь Пете решительно нечего было делать. Он обернулся на нянечку, та сидела за столом, низко склонив седую голову и держа в руках острые серебряные спицы. На столе свесившись с краешка, лежал толстый вязаный чулок. Раньше он двигался, становясь всё длиннее и длиннее, но теперь лежал неподвижно, задремав, как и нянечка. Жёлтый круг света от лампы с красивым плафоном ничуть не мешал ни Глафире Ефимовне, ни чулку. И Пете он тоже не мешал, ему было хорошо, когда был такой свет, он боялся темноты. Одно было плохо — почти ничего не было видно и рисовать было невозможно. Петя снова повернулся к окну, нашарил на подоконнике листок, провёл ладошкой по нарисованной на ней собаке. Хорошо, что он успел нарисовать её до того, как экономная воспитательница выключила свет, она всегда так делала, когда в группе оставался только один ребёнок, а потом куда-то уходила, поручая заботу об оставшемся Глафире Ефимовне. И, так получалось, что всегда самым последним забирали Петю. Он уже привык. Папа много работал, поэтому приводил Петю в сад рано утром, когда ещё никого не было, а забирал поздно вечером, уже после того, как все расходились. И Петя не жаловался, потому что папа всегда говорил, что если не будет работать, то Пете нечего будет есть и тогда ему придётся жить в детском доме, и они с папой почти не будут видеться. А так Петя видел его утром и вечером, пока они шли в сад или возвращались из него, и в воскресенье, когда папе не надо было на работу. И вот Петя терпеливо ждал, когда Папа придёт, чтобы забрать его. Он уже научился различать его приход и сейчас понял, что он уже близко: вот внизу стукнула большая входная дверь, по ступеням зазвучали гулкие шаги. Петя прижал к груди листок, быстро переставляя ножками, поторопился к двери. И тут из полутьмы на него шагнул какой-то белый великан. Это был вовсе не папа, поэтому Петя отпрыгнул, задрал голову высоко вверх. — Ну, заяц, — пророкотали откуда-то сверху, — привет. Петя пробормотал что-то невнятное, но вежливое, а голос, тем временем, уже будил Глафиру Ефимовну. — Здравствуйте, я пришёл за Петей. Можно его забрать? Пока нянечка просыпалась и грузно вставала из-за стола, Петя пытался сообразить, почему этот незнакомый человек знает его имя и почему пришёл забираешь его именно он, а не папа. В детской голове почему-то сразу выстроилась логическая цепочка, из которой следовало, что этот большой человек со страшным голосом, наверное, съел папу, а теперь пришёл и за Петей. От такого умозаключения Петю бросило сначала в жуткий страх, а потом в не менее страшную ярость. — Отдай папку моего, ты, злой чёрт! — вдруг выругался Петя и бросился на большого страшного человека, принявшись колотить его по ноге. — Ах, ты, какой боевой! — рассмеялся человек, а потом вдруг подхватил Петю на руки, поднял. Тот беспомощно взбрыкнул ножками, но спустя секунду уже заколотил кулачками по огромным плечам. — Не узнаёшь меня? Ну, конечно, ты уже вырос, а я к тебе приходил ещё когда ты был маленьким. — Да и я вас не узнала сначала, Аркадий Михайлович, — смеясь, призналась Глафира Ефимовна. — Что старый, что малый. Как здоровье-то ваше? — Потихоньку, Глафира Ефимовна. Человек опустил Петю на пол, спросил: — Одеваться сам умеешь? Тогда беги, а я сейчас приду. Петя послушно вышел в тёмную просторную комнату со шкафчиками, подошёл к своему, на котором был нарисован светлячок, стал одеваться. До него доносились обрывки фраз: «…тяжко одному с ребёнком-то…», «…какие молоденькие оба были, жить да жить…», «…молодец Алексей Степаныч, великое дело делает, воспитывает мальчика…». Как только Петя услышал последние слова, про своего папу, тут же побежал назад, в группу, но снова налетел на человека. — Что, помогать? — Я сам, — ответил Петя и тут же спросил: — А откуда вы знаете моего папу? Вы его съели, да? — Почему ты так думаешь? — рассмеялся человек. — Вы очень большой. — Папу я твоего не ел, — серьёзно сказал человек. — А вот кашу ел. Много каши. Ты любишь такое есть? Петя, натягивая сапожки, задумался. — Кашу люблю, — наконец сказал он. — Я всё люблю. Только молоко не люблю, оно такое противное! А папа говорит, чтобы я пил. А я… — он перешёл на шёпот, — в раковину выливаю, пока он отвернётся. — Так нехорошо делать, — строго сказал человек. — Стыдно. Ты бы хоть кошке наливал. Есть у вас кошка? — Была, пока мыши были, — отозвался Петя, влезая в заплатанное пальтишко. — А потом съела всех мышей и убежала. — Но ты больше не выливай молоко, договорились? — Но я его не люблю! — скривился Петя, нахлобучивая большую шапку. — А я кашу тоже не любил, но ел. Хочешь вырасти большим и сильным, тогда пей молоко и ешь кашу. Готов идти? — Готов, — сказал Петя. Потом вдруг вспомнил про рисунок, взял его со скамеечки. — Что это у тебя? — спросил человек, когда они стали спускаться по ступенькам. — Это я папе нарисовал, — важно ответил Петя. — Там метель. Давай я сохраню твой рисунок, а то он будет весь в снегу и промокнет. Петя долго думал, и отдал рисунок только тогда, когда они вышли на улицу. Там всё ещё падал тихий снег, большие снежинки кружились в воздухе и опускались на землю. Петя проследил за одной такой, и вдруг увидел свои санки. Удивился, подбежал к ним. — Садись, прокачу. Петя плюхнулся на санки, поглядел на человека снизу вверх. Всё это было очень странно. Мало того, что он знал, как зовут Петю, мало того, что знал его папу, он ещё и его, Петины, любимые санки откуда-то взял. Петя хотел спросить, но его вдруг слишком увлекли снежинки, а ещё мысли о том, как папа обрадуется его рисунку, а ещё его немного укачало, поэтому он сам не заметил, как заснул. И проснулся он уже в своей кроватке, как всегда, когда они с папой играли допоздна и на другое утро Петя просыпался уже у себя. Но, на этот раз, в комнате было темно, а с кухни слышались голоса. Дверь была чуть приоткрыта, так что в комнате царил полумрак. Петя встал с кровати, прошлёпал босыми ногами в коридор, потом на кухню. Папа сидел за столом, в одной нательной майке и держал кружку всей ладонью; напротив сидел тот самый человек, который забрал Петю из детского сада и тоже пил чай. — Папа! — обрадовался Петя, подбежал к нему. — А ты не спишь, мелочь. Мы тебя не разбудили? — Я сам проснулся, — заявил Петя и тут же потянул ладошку к вазочке, в которой лежали печенья. — Нет, нельзя. Аркаш, ты его не кормил? — Я же сказал, что он уснул. Будить не стал, думал, что до утра проспит. Папа поднялся, шагнул к холодильнику. Петя вдруг вспомнил про рисунок. Подошёл к человеку, которого папа назвал Аркашей, потряс его за колено. — А где мой пёс? — шепотом спросил он. — Какой пёс? — Которого я нарисовал. — А. Сейчас принесу. Человек ушеёл, а Петя бросился к папе. — Ой, папка, я думал, он тебя съел! — обхватив ручками ноги отца, выпалил Петя. Он рассмеялся, поставил кастрюлю, вынутую из холодильника, на столешницу. — Кто, дядя Аркадий? И ничего он меня не ел, глупый. Мы же с ним друзья. И вы с ним, кстати, тоже. Неужели ты его не помнишь? Петя помотал головой, наблюдая, как папа ставит на плиту кастрюлю. — Ох, ну, ничего, ещё будет у вас время снова познакомиться… Дядя Аркадий вернулся, незаметно отдал ему рисунок. В свою очередь, Петя положил рисунок на стол и позвал папу. — Ух, ты, — улыбнулся он. — И что это такое? — Это электрический пёс, — со знанием дела объяснил Петя. — Поэтому он жёлтый. Как лампочка… И он долго ещё объяснял, что это за пёс и что он умеет, папа с трудом уговорил его поесть. И потом они разговаривали, все строём, и смеялись. Было здорово, Пете очень понравилось. Оказалось, что дядя Аркадий совсем не страшный и не злой, а очень добрый и шутит смешные шутки. После ужина Петя умылся и пошёл спать. И не видел, как папа с дядей Аркадием долго сидели на кухне, как тихо о чём-то разговаривали до поздней ночи, как ушли в спальню вдвоём, погасив на кухне свет.