путеводные звёзды.

      Всё чаще Момота видит в Кокичи озорного, ищущего чужого внимания, ребёнка: он на редкость смышлёное дитя, которое искусно дёргает за ниточки и, как настоящий кукловод, заставляет остальных плясать под его дудку. Абсолютно каждый, изможденный серостью рутины, взрослый ведётся на миловидную, склонную к манипулятивности, мордашку и, сам того не подозревая, всячески заискивает перед избалованным отпрыском в попытках удовлетворить все его потребности. А дети, как известно, бывают непредсказуемы в своей жестокости.       Кокичи, в напряжении прищурившись, что-то старательно вырисовывал, не сводя глаз с раздосадованного Кайто, который, в свою очередь, безмолвно недоумевал, как вообще согласился на подобную авантюру: господи, абсолютно любая вариация времяпрепровождения была бы приятнее, нежели это! Даже дружественные посиделки с Монокумой за просмотром документалки об оккультизме привлекали гораздо больше, чем происходящее на данный момент. Говорится ведь, из двух зол — отдавать предпочтение меньшему. Но, к несчастью, права определиться со стороной монеты Кайто не предоставили, именно поэтому ему оставалось лишь мириться с происходящим и стоически терпеть.       Что вообще привело к такому исходу? Ну, сначала Ома, сверкая фирменной, не предвещающей ничего хорошего, ухмылкой, впорхнул в столовую и во всеуслышание выкрикнул имя абсолютного астронавта. Затем, прежде чем Момота успел что-то произнести, лжец перевёл взгляд на зажатый меж пальцев самолётик, в сию же секунду запустил его в чужие волосы и выбежал из кафетерия. Озадаченный Кайто схватил оригами и, морально подготовившись к худшему, развернул бумажку. А дальнейшие события оказались словно в тумане.       Как результат — обессиленный, схвативший некое подобие экзистенциального кризиса, Момота сидит, подпирая подбородок рукой и исподлобья, якобы задумчиво, глядит вдаль. Вокруг него овевается Кокичи, периодически болезненно дёргая за всевозможные части тела (больше всего достаётся бородке) и заставляя изгаляться над функционалом возможностей человеческого тела. Юное дарование возомнило себя восходящим художником, поэтому и решило любезно попросить астронавта об своеобразной услуге, ни в коем случае не прибегая к манипуляциям и моральному насилию.       — Ну почему именно я, мелкий ты… ай, больно же! — Кайто болезненно сморщился, не успев закончить предложение, ведь Кокичи, чьи глаза вспыхнули праведным огнём негодования, схватился за растрёпанные пурпурные волосы и резко повернул чужую голову в противоположную сторону.       — Прости, Момота-чан! Мне действительно очень-очень жаль, что я выбрал такого, как ты, в качестве своей модели, — выражение лица новоиспечённого художника исказилось во мнимом раскаянии, а после он, издав мученический вздох, с тошнотворной нежностью потрепал абсолютного астронавта по голове, окончательно испортив многострадальную прическу, — Но сейчас лучше помолчи, своим рёвом ты мешаешь творческому процессу.       По неведомым для Кокичи причинам, Кайто действительно замолчал. Возможно, астронавт опять решил блеснуть абсолютной наивностью и поэтому предположил, что, если начнёт держать рот на замке, то быстро наскучит верховному лидеру? Или вновь задумался над неприглядным, даже обязывающим, содержимым письма и оскорбился?       — До чего ж невинная душа! — Ома, витавший мыслями где-то в облаках, не сумел удержаться от тихого смешка, что, естественно, не ускользнуло от чужого внимания.       — И какого хрена ты ржёшь?! — возмущённо воскликнул Кайто, резко вскинув голову. Кокичи, проглотив скопившуюся слюну, неосознанно отшатнулся от взбесившегося Момоты: внезапные перемены в поведении астронавта его слегка напугали. А тем временем, жертва обстоятельств продолжала бунтовать, разражаясь неистовыми криками, — Если бы не то чёртово письмо, я бы давно свалил отсюда! Да как ты вообще прознал о произошедшем, мелочь?       — Момота-чан, я… — верховный лидер, в чьих глазах непомерная обида смешалась со вселенской грустью, неподвижно застыл. После он начал мелко дрожать, а безмолвие, ранее царившее в комнате, было разрезано судорожными вздохами и тихими всхлипываниями. Сам Кайто почувствовал внезапный укол совести и растерялся: что вообще делают в подобных ситуациях? Момота впрямь не знал, как подбадривать других, чтобы это не выглядело громоздко и стереотипно, но точно осознавал одну вещь: если провинился — необходимо извиниться. Даже перед таким придурком, как Кокичи.       Но к затруднениям в моральной поддержке прибавилось и то, что астронавт, отличающийся прямолинейностью и чистосердечностью, был не в состоянии отыскать подход к столь двойственному человеку. Именно поэтому он не смог придумать ничего лучше, чем сгрести заплаканного юношу в медвежьи, так и норовящие удушить, объятия. Ома приоткрыл рот, замерев как вкопанный — настолько бедолага был удивлён чужим поступком. Но струны его души, однако, тесно переплетены с ложью, посему он, приложив некоторые усилия, сумел взять в себя в руки и выдавить несколько насмешливых слов.       — Я реально поражаюсь тому, насколько ты доверчивый, ни-ши-ши! — верховный лидер на мгновение прижался к абсолютному астронавту, а после ловко выскользнул из чужих объятий и озарился невинной улыбкой, — Я прощу тебя, если ты позволишь мне завершить портрет!       — Чёрт возьми, ты опять… Хотя, делай что хочешь, мне уже наплевать, — осознав, что сопротивление бесполезно, Кайто плюхнулся обратно на дешевое подобие пьедестала и начал пристально смотреть на Кокичи, будто норовя прожечь в нём дыру. Вероятно, если бы взглядом можно было убивать — от нерадивого художника не осталось даже горстки пепла.       — Всё, что захочу? — напрочь проигнорировав чужое возмущение, Ома многообещающе усмехнулся, выгнув бровь, и подозрительно замолк. Взяв в руки карандаши, юноша продолжил рисовать, периодически дёргая несчастного Момоту. В помещении вновь повисла тишина, изредка разрываемая лишь болезненным шипением Кайто.       Сколько времени продлилась пытка, гордо провозглашённая «творческим процессом» — ни лидер, ни астронавт сказать не смогут, ведь каждый был слишком сосредоточен на своём. Первый — действительно погрузился в создание необъятного шедевра, а второй — старался воспрянуть духом и вытерпеть испытанье в лице Омы, любезно предоставленное ему вселенной.       — Момота-чан, я закончил! Хочешь посмотреть? — неожиданно вскрикнул Кокичи, вплотную подскочив к Кайто и начав безостановочно трясти местного страдальца за плечи, настойчиво привлекая его внимание. Астронавт, в сердце которого закрались сомнения, предвещающие нечто нехорошее, недоверчиво поднял голову и, скривившись, кивнул.       Что же, предчувствие его не обмануло: это было просто кошмарно. Средь детских каракулей едва ль можно было разобрать образ космонавта, составленный из нескольких броских черт. Складывалось ощущение, что несчастного Момоту, находящегося по ту сторону холста, трижды переехали трактором, а вдобавок после и побили, чтобы жизнь мёдом не казалась.       — Если ты сейчас ляпнешь нечто грубое, я действительно обижусь, Кайто-кун, — из размышлений, посвящённых ментальным похоронам себя из зазеркалья, астронавта вырвал чужой голос, раздавшийся непозволительно близко, где-то подле уха. Кайто снова замер, но уже рассчитывая, какие цензурные слова можно подобрать, дабы не задеть чувств лжеца, вместе с этим высказав своё недовольство, но прервался, наконец осознав, что верховный лидер впервые обратился к нему по имени. Поражённый Момота резко развернулся и вперился взглядом в непривычно серьёзное лицо напротив.       — Это… получилось довольно мило, я думаю, — неловко посмеиваясь, Кайто замялся и смущённо отвёл глаза. Кокичи, оглядывая это неуклюжее, нервозно почёсывающее затылок, нечто, в который раз убедился: лжец из астронавта — никудышный и безнадёжный.       — Спасибо, Момота-чан, это была худшая попытка обмана в моей жизни, — Ома без стеснения озвучил свои мысли, чтобы вдоволь насладиться чужой реакцией: предсказуемой, но от этого не менее забавной, — Вот за такую наивную простоту я тебя и люблю, ни-ши-ши!       Лицо Кокичи вновь приобрело оттенки серьёзности, и он, нахмурившись, стал наблюдать за эмоциями Кайто, поочерёдно сменяющими друг друга. Признаться, зрелище было невероятное: сначала лицо астронавта вытянулось в неверии, а глаза расширились, словно норовя выскочить из орбит. Окончательно запутавшись, юноша начал открывать и закрывать рот, будто не решаясь что-то сказать. А результатом всего эмоционального спектра Момоты послужило острое, как иголки, напряжение: интересно, ляпнет ль он что-то лишнее?       — Ты опять врёшь, да? — выдавил абсолютный, словно ощетинившись. Ну, как и говорил Ома: весьма ожидаемая реакция. В конце концов, навряд ли бы астронавт поступил как героиня бульварного романа, разом бросившись в чужие объятия, начав клятвенно вторить о незыблемости чувств.       — Может да, а может и нет. Кто знает? — томно прошептал Кокичи, чуть склонив голову влево: объясняться будет слишком неловко, лучше снова убежать, — Думаю, такому, как ты, понадобится много времени, чтобы всё хорошенько обдумать, поэтому я пойду! Портрет можешь оставить себе.       — Эй, постой! — Кайто, явно смущённый произошедшим, окрикнул лжеца, однако тот проигнорировал обращение, скрывшись за дверью. Раздражённо выдохнув, астронавт грохнулся обратно на пьедестал и подпёр накалившуюся, будто в тигле, голову рукой. Переведя взор на гротескный, практически карикатурный, портрет, Момота криво усмехнулся: пожалуй, он его сохранит.