путеводные звёзды.

      — Момота-чан, мне кажется, наша жизнь покатилась не туда, — освоившись в микрокосмосе памяти и собрав метеоритные осколки воспоминаний, Кокичи медленно что-то осознал. Запутавшись в рефлексивных пазлах, он словно потерял нечто сокровенное. Верно: блуждая средь бескрайних полотен, Ома окончательно утратил себя — планеты выстроились в ряд, пожертвовав индивидуальностью; свечение звёзд померкло и вовлекло за собою, в сумрак, тусклые мечты и планы; очертания притягательного солнца и вовсе расплылись, ведь кислорода катастрофически не хватало. Голова раскалывалась, но от размышлений ли?       — Тебе кажется, — Кайто перевёл невыразительный взгляд на морально разлагающееся тело, распластавшееся на соседней койке, и поджал губы: правда была слишком болезненной. Уж лучше вверить остаток жизни в сладкую, медленно растекающуюся по венам, ложь. Приторный яд распространится по телу, сольётся воедино и наконец разъест печаль, поселившуюся глубоко в душе. Лучшего исхода и быть не могло, верно? Слепая вера, смешанная с детской беспечностью, возродит надежду и заставит сердце неистово колотиться от эйфории, затмевающей собою даже маячащие на горизонте сердечно-сосудистый разрыв и горение перспектив.       — Расслабься, — воодушевившись, Момота поднялся с кровати и, пошатываясь, направился к Кокичи. Его тело мелко подрагивало: от переполняющих эмоций или действия химических агентов — наверняка и не скажешь. Было холодно. Бетон безликих стен, обрамлённый осыпающейся штукатуркой, ни капли не согревал. Кайто заглянул в тусклые глаза, навалился на Ому сверху и мазнул пальцами по безжизненному, будто кукольному, лицу. Как же холодно. Одно лишь прикосновение отзывалось мириадами морозных игл, пронизывающими насквозь. Их незримое острие вонзалось под ногти, причиняя непомерную боль. Хотелось реветь, ломать, срываться. Но герои так не поступают! Они, крепко стиснув зубы, сражаются до победного конца, а после озаряют окружающих своей ободряющей улыбкой.       — Всё будет хорошо, ведь я здесь, — прошептал Кайто, опалив своим дыханием чужие, мертвенно-бледные, губы. Неважно, в какой раз он повторяет эти слова — главное, что в них кроется истина. Благодаря смешению крови, пота и слёз, они смогут достичь победного конца и прервать вращение колеса Сансары. Если целиком отдаться течению времени — вселенная прекратит потворствовать их мучениям и наконец подарит ожидаемый всеми счастливый финал. Момота свято в это верит, он никогда не оступится от своих убеждений.       Ома приоткрыл рот, словно намереваясь что-то ответить, чем не побрезговал воспользоваться Кайто, незамедлительно припав к чужим губам. В подобных ситуациях слова, заставляющие барабанные перепонки рваться от громкой правды, излишни — иногда лучше просто молчать. Руки Момоты переметнулись чуть ниже, обернувшись вокруг тонкой шеи. К ощущению мерзкого холода прибавилась и острая нехватка кислорода. Кокичи аж почувствовал себя космонавтом, что оказался в необъятных просторах без скафандра. Или безынициативным школьником, очутившимся на перепутье жизненных дорог пред необходимостью выбрать определенную специальность. Выпускником, который, захлёбываясь количеством возможностей, хочет лишь забыться и вернуться в безоблачное детство. Ома, выбиваясь из сил, криво усмехнулся собственным мыслям: теперь, когда они поставили красный крест на своих блеклых жизнях, всё это кажется настолько далёким и мутным.       Но до чего же эксцентричное, вводящее в экстаз, отчаяние! Оно, как и ожидалось, оборвалось в последний момент, ведь Момота разжал руки, позволив Оме сделать глубокий вдох. В принципе, ничего нового: вожделенный свет, искрящийся в конце туннеля, опять померк, затянутый пеленою свежего воздуха.       Надежда никогда не воссияет, а страдания никогда не закончатся — Кокичи не хочет мириться с таким исходом, но что он может сделать? Осознание яркой вспышкой пронзило грудь. Стало жарко, словно в преисподней. Кокичи, беспомощно задвигав губами в попытках что-то возразить, вперился дрожащими ладонями в чужую грудь. Происходящее стало казаться ему иррациональным и неправильным. Кайто, в который раз подчинившись немой просьбе, коротко кивнул и неуклюже завалился на соседнюю койку. Ома улыбнулся: это так похоже на его Момоту-чана. Подобные моменты даже навевают воспоминания, уходящие корнями в самое детство.       — Эй, Момота-чан, кем ты хотел стать, когда был маленьким? — неожиданно спросил юноша, прикрыв глаза. Кажется, впервые за долгое время, в его голосе появился намёк на искреннюю заинтересованность.       — Космонавтом. Я мечтал… нет, до сих пор мечтаю стать космонавтом, — легкомысленно улыбнулся Кайто, уже собравшись предаться ностальгии. Такое инфантильное желание, больше присущее наивному ребёнку, ещё не успевшему погрязнуть в жестокости, — Что насчёт тебя, мелочь?       — Какая глупость! Вот я намеревался поработить этот нелепый мир и обрести вселенское господство. Я хотел стать верховным лидером, — слабо рассмеялся Кокичи, тотчас закашлявшись. Температура вдруг переметнулась, стало больно: лёгкие словно сдавила незримая петля с явным намерением раздробить их. Голова также накалилась, ведь её обдало жаром воспоминаний.       — Мы добьёмся всего, если начнём стремиться к своим мечтам! — взбудораженный Момота, чьё состояние показалось Оме нездоровым, крепко, практически до хруста, сжал чужую ладонь. Из-за этого лжец прикусил губу и болезненно дёрнулся, едва подавив рвущийся наружу вскрик. Тем временем Кайто, чьи глаза заискрились маниакальным блеском, продолжал говорить, — Я буду властвовать в космосе, а ты обретёшь абсолютное господство над планетами, если мы постараемся. Ты ведь веришь мне, Кокичи?       В помещении воцарилась напряжённая тишина. Вопрос, застывший в безмолвии, был риторическим и не требующим ответа, ведь Кайто заведомо знал, какие слова сорвутся с чужих уст. Кокичи, также успевший расколоть схему представления, невинно улыбнулся. Происходящее словно являлось блаженным сном, сладостным воспоминанием родом из детства. Будучи ребёнком, юноша никогда не задумывался над правильностью своих решений или философским смыслом вещей. Он мог быть абсолютно честным с остальными. Но искренность рассеялась по ветру, утекла песком сквозь пальцы: осталась только взрослая ложь, собственной сластью изъевшая всё человечное внутри. Происходящее, по мнению Омы, давным-давно утратило свой будоражащий шарм, поэтому он только и смог выдавить из себя картонную, но удовлетворяющую каждого, фразу.       — Конечно верю, Момота-чан.