Желание видеть

      — Боккун, правда, а что я здесь делаю? — Полушепот Атсуму словно громом прошелся по залу, он смотрел в пол и сжимал кулаки, — Оми ведь… — Не неси чепуху, — прервал его Шоё, — ты здесь не при чем, это я виноват. — С чего бы? — голос сеттера звучал потерянно и тихо, — разве это ты у нас не смог справиться со своими чувствами? «С одной стороны хорошо, что они начали говорить, с другой… чем это всё может закончится?» Бокуто оказался невольным свидетелем. — Сколько бы я ни пытался начать этот разговор, всё думал с чего же, с каких слов, — рыжий игрок взлохматил волосы, он так делал каждый раз, когда нервничал, привычка еще со старшей школы, — но так и не придумал, а ведь два года прошло. «Черт. Страшно. Черт. Черт-черт-черт-черт. Что мне тебе сказать? Это ведь не так всё должно было быть, Атсуму-сан! Я... Мне.. ужасно... жаль? Я не так хотел всё это рассказать...» — За это время ты ни разу не сказал про Кагеяму, — верно подметил Мия и Бокуто был поражен этим, — ни разу не отказал в командных походах в барбекю, ни разу не отмазывался от дополнительных тренировок словами «у меня планы», ни разу не рассказывал, что ходил в кино или был где-то. Фраза «я встречаюсь с Кагеямой» была фарсом? Ты ведь просто ляпнул, чтобы не давать ответа, ведь так? Чтобы не нести ответственности ни за мои чувства, ни за то, что могло бы быть, да? «Скажи уже, что происходит? Сколько мне мучиться? Я никогда не думал, что боль от взгляда на улыбку можно ощущать физически. Ты решил соврать мне, да? Я ведь просто не нравлюсь тебе. Противен, слишком напористый, так ведь? Скажи, что причина во мне и давай уже закончим с этим! Я могу даже уйти из команды, бросить волейбол, свалить на другую сторону земного шара, где мы не сможем пересечься. Согласен даже не смотреть матчи и не брать в руки мяч, даже заходить в спортивные магазины не буду. Я не могу так больше, Шоё-кун, правда. Останови мои страдания. Даже если скажешь, что мои волосы слишком убиты краской для того, чтобы быть с тобой, я приму это, только прекрати мои страдания, умоляю.» Бокуто был под большим впечатлением от услышанного. Непривычно спокойный Мия говорит с таким холодом, как будто ему всё равно. Как будто для него больше не существовует того радостного рыжего солнца с именем Хината Шоё. Как будто он больше не хочет видеть и слышать заразительные смех и улыбку. Слова Атсуму звучат жестоко, даже для Котаро, который готов к любым их действиям, но явно не к таким фразам. Даже если они обнимутся, поцелуются, скажут: «всё хорошо, мы будем вместе», бровью не пошевелит. — Нет. Нет... Не совсем так… — с грустью отвечает Хината. Его приставили к стенке и поднесли кинжал к горлу, малейший шорох и его сонная артерия будет перерезана, хотя в случае Атсуму это скорее острые клыки лиса, готовые впиться в шею и разгрызть её, ломая шейные позвонки, как у несчастной перепёлки или кролика, — тогда еще было всё более менее понятно, хоть и не всегда. Это не было ложью или шуткой. Я не обманывал, правда. Я бы ни за... — Ещё? Было? — Мия поднял голову и впервые за долгое время неотрывно посмотрел на Хинату, — ты серьезно?! — фраза была почти оглушающей посреди тишины, и удивило, что тренер не вышел. — Год назад наше общение полностью прекратилось, ни слов: «между нами всё кончено», ни скандалов, ни выяснений, — на одном дыхании он выпаливает то, что давно сидит где-то глубоко внутри, что не хочется рассказывать, что болит очень сильно. Голос дрожит, Хината смотрит в глаза сеттеру и чувствует, как тело пробирает озноб то ли от волнения, то ли из-за страха, — полное отсутствие общения. И в каких мы сейчас отношениях – не знаю. Одно время я хотел узнать, но он всё списывал на усталость от тренировок и говорить об этом не хотел. — Повисла удушающая пауза, глаза бегают в попытке найти что-то интересное или хотя бы залипнуть в стену, но пытливый взгляд Атсуму не позволяет и заставляет смотреть только на него, — я в подвешенном состоянии года полтора-два, — резюмирует свои слова Шоё и чувствует себя школьником, которого отчитывают за прогулы, — может меньше, не помню когда всё это началось. Сейчас я не знаю, состоим мы в отношениях или нет… и есть ли вообще «мы». «Вот и сказал... Легче мне не стало, почему? Осталось сообщить про тренировку, как он отреагирует? Это хороший опыт для команды, но сейчас нас сложно таковой назвать. Все мои подачи лажовые. Все пасы, которые летят мне – мимо. Приёмы мяча через раз удачные, да и это слово не подходит» мысли Хинаты бегают в агонии, пытаясь хоть как-то объяснить ситуацию, в которой сам не разбирается до конца, пусть это и выглядит как жалкая попытка оправдания. «Не знаешь, состоите вы в отношениях или нет? Чего? Шоё-кун, я совсем не это хотел услышать. Впервые за два года я злюсь на тебя. Почему ты не скажешь мне прямо "нет, чувак, извиняй, иди погуляй с кем-нибудь другим"? Почему просто не отвернешься от этого идиота, почему не забудешь эти страдания? Эй, а ты знаешь, насколько мне больно? Ты понимаешь, что внутри меня разразилась такая дырень, что её ничем не заткнуть? Я мог бы всё бросить и просто пасть на самое днище человеческого существования, вкачивать в себя дурь до потери памяти, до тумана в голове, до того, что не смогу вообще никого узнать. Мог бы. Я ведь действительно мог это сделать, но не сделал. Я продолжил играть с тобой. Смотреть на тебя, обжигаться и страдать. Я выбрал быть в той реальности, где есть ты. Так почему же ты не можешь выбрать реальность, где есть я, а не этот пай-мальчик Тобио?» Котаро тяжело вздыхает, эта парочка наконец поговорила, но Хината слишком долго молчал о том, что болит. Насколько бы по-детски не вёл себя Бокуто, даже ему известно, благодаря Акааши, что игнорирование это самое жестокое, что может произойти в отношениях. Удивительное дело, доигровщик запоминал почти всё, что говорил ему Кейджи. Почти... — О, вы еще здесь, расходитесь уже, мне зал закрывать надо, — вышедший тренер Самсон Фостер ставит точку в их диалоге, — отдыхать тоже нужно, это очень важно, особенно для таких энергичных ребят, как вы. — Атсуму, через неделю тренировка со сборной Японии, — шепотом сообщает Хината и его голос едва заметно дрожит. «Что?» Мия четко слышит эту дрожь, знает её до скрипа зубов. Мия видит этот едва заметный страх в глазах. Мия чувствует, как у того коленки подкашиваются от одной только мысли об этом. Мия чувствует его так остро, как будто он альфа, а Шоё та самая омега, у которой вот-вот течка начнется, если бы таковые существовали в их мире. Мия знает эти чувства. Каждый день прошедших двух лет был именно таким. — Ребята, давайте не задерживаться! — Напоминает Фостер. — Я закрою! И буду раньше всех в зале завтра с утра, — Бокуто бежит в сторону уходящего мужчины, твердо уверяя, что они скоро уйдут и закроют зал, и всё выключат, и придут раньше всех. — Прости. Это я хочу говорить тебе каждый день последние два года. Прости меня... — полушепотом признаётся Хината, направляясь в раздевалку. Он не знает какая реакция у Атсуму, не знает, как тот смотрел, не видит, что он делал, не слышит ни единого звука. Ноги были как будто деревянные и если бы Шоё споткнулся, точно разбил бы себе нос. В глазах всё плыло от подпирающих слёз. «Не так. Всё должно быть не так. Я не могу больше, меня всего разрывает, как же сильно он страдает из-за меня?» — Тсум-Тсум? Ты как? — Бокуто заинтересованно заглядывает в глаза Мии. — Жив, цел, — монотонно резюмирует сеттер, он уже привык к таким вопросам и за два года на него всегда был один ответ. Атсуму просверливает взглядом дверь раздевалки, шумно выдыхая, — и я всё еще люблю его. До мурашек по коже, до одурманивания, как кошкам от мяты башню сносит. Как долго он еще будет извиняться за то, в чем даже не виноват? — Это ж Хината, — самодовольно хмыкнул Бокуто, радуясь в душе, что наконец-то и Атсуму говорит о наболевшем.