Я знаю...

Чонгук верит, что его ничто на свете не сумеет убить, разве что сама смерть лично прийдёт за ним, и они вместе уйдут как старые добрые друзья, как достойные противники. Эта вера всегда жила в нем, ещё со времён, когда Чонгук был маленьким, а папа Чонгука всегда твердил: "Мир слишком большой, чтобы сидеть сложа руки и упускать самые прекрасные моменты. Нельзя увидеть всего, но это лучше, чем не увидеть ничего." Он ушел ещё когда маленькому альфе было семь лет. Тот день он помнит отчётливо. Он записан в календаре как самый черный и одновременно самый счастливый день. Тогда Чонгук обозлился на весь мир, узнав что папа их покидает, но он обрёл новый смысл жизни. Он должен увидеть всё, прежде чем смерть нагонит его. И самый лучший способ, это просто завести с ней дружбу, и встречать в своём доме как лучшего друга. Тогда она сама покажет тебе выход. День свадьбы Чимина Чонгук запомнит надолго. Чимина Чонгук запомнит надолго. Таких омег он не встречал никогда, в нем собрана вся невинность и в то же время вся сексуальность этого мира. В здравый ум не укладывается, как такое возможно, как такое чудо может существовать на планете, но Чимин тому доказательство. Он пахнет чем-то детским, и в то же время какими-то пикантным оттенком озаряется его вкус . Он как редкий фрукт, рождается раз в столетие. Уже на полпути, Чонгук замечает, что хочет вернуться обратно, вновь почувствовать волшебный запах маршмэллоу, что так и хочется сожрать вместе с этой вкусной булочкой. Альфа внутри мечется, скачет, места себе найти не может, с каждым шагом всё больше бузит, с каждой минутой его всё сложнее контролировать. – Ты же не маленький, – повторяет себе это альфа, но ничего не помогает. Он бессилен пред своим волком. Он бессилен перед Чимином. Утро встречает Чонгука любимым городом. Что-то застрял он долго в деревнях, и наконец то в город выбрался. Он направляется в главный паб, где глава союзов находится, поздороваться со своими, как говориться. Альфу встречают как своего члена семьи, едой разной угощают, даже наливают, по спине похлопывают, про дела спрашивают, а Чонгук уже знает к чему они клонят. Конечно, сплетни слишком быстро бежат по миру, но вот дело только в том, что это не сплетни, это правда, горькая, но правда. Если сделал, надо отвечать, Чонгук от такого не бежит. Он всегда принимал ответственность и даже не только за свои поступки, но и за чужие. – Чонгук ... – зовёт его самый старший: – Ты ведь знаешь, что мы должны. – Чонгук кивает, тихо вздыхая. Он знает.

***

В тихой мирной деревушке наступает утро, оно словно снимает одеяло с сонных глазок, освещая просторы домов. Солнце нагло лезет в комнату к омежке, и тот морщится, недовольно прикрывая руками лицо. С того инцидента со свадьбы прошло лишь два дня, а Чимин чувствует как жизнь становится мрачной и скучной, как она возвращается на круги своя, и, кажется, это то, чего так боялся Чимин – всё будет по-прежнему. Он готов для перемен, его нутро уже больше не жаждет сидеть здесь и мириться с законами этого дома, этой деревни, с законами сегодняшнего дня. Он хочет перемен, хочет чего-то нового. И кажется, оно приходит. Вечером, когда вся их небольшая семейка собралась за ужином, в дверь раздался стук, возвращая всех из своих раздумий. – Я открою ... – быстро сорвался с места Чимин, но его руку перехватил отец. – Сиди.... – приказывает он, и сам идёт в коридор. Не хватало ещё, чтобы его омегу с порога собственного дома украли. Он открывает дверь, замечая на пороге двух посланных воинов. Те низко поклоняются, сжимая рукоять меча, отдавая честь. –Добрый вечер, господин Нам. Управляющий Докхо написал вам лично письмо. – Что за письмо ? – спрашивает тот, беря в руки конверт, запечатанный красным воском и печатью главы. – Приглашение для взятия участи в наказании. Должны собраться всё службовцы, –говорит один из воинов. – А кого наказывают ? – В письме всё написанно, – Намджун кивает и отпускает альф, возвращаясь в комнату. Все сидят тихо, уставившись на отца в ожидании. Ким садиться обратно на стул, открывая письмо и читая его в голос для всех, чтобы уталить их интерес, особенно Чиминов, ведь он уже даже на месте спокойно сидеть не может.

Уважаемый господин Ким Намджун. Шлём вам большой восточный привет. Мир и добро вашему дому. Мы поздравляем вас с праздником! Знаем, какая трагедия случилась у вас в доме и хотим пригласить для принятия участия в исполнения должного по отношению к похитителю , вашего сослуживца – Чон Чонгука. Вызываем всех в паб. Ждём вас с радостью.

В комнате наступила минутная тишина, каждый прокручивает в голове всё произошедшее и прочитанное Намджуном письмо. Альфа для достоверности ещё пару раз пробегается галзами по четко выведенным словам. – Подожди, что значит исполнение должного или чего там ? – хмуро спрашивает Сокджин, сидящий рядом. – Это значит, что его будут наказывать, – тяжело вырывается у Намджуна из уст. Ничего хорошего это не предвещает. – Наказывать? – обеспокоенно переспрашивает Чимин: – Как ? – Ну... – вздыхает альфа. Ему и самому не очень хочется об этом говорить , всё же как никак, они были почти что братьями, и терять его не хочется, несмотря на этот поступок. Но такие правила и их не изменить, брать чужую омегу запрещается: – По закону каждый сослуживец имеет права один раз ударить его плёткой по оголённой спине, в то время, как его руки будут привязанны к колонне. Чимин шумного выдыхает, поднимая взгляд на брата . – Ого ... – выдыхает тот: – Наверное больно. – Я с тобой. – вдруг заявляет Чимин. Он не может это пропустить, вдруг Чонгуку нужна помощь, вдруг он сможет его защитить, конечно ведь сможет, если станет перед человеком, что соберётся бить, никто не ударит омегу ? Ведь так ? – Нет, Чимин, – резко отсекает его отец. Намджун не может допустить, что бы его светлая готовка засорялась этим ужасом: – Сиди и жди здесь . – Но ... – Я привезу твоего Чонгука сюда, – зло говорит отец и поднимается из-за стола. Чимин больше вопросов не задаёт. Утром он просыпается самым первым и помогает отцу собраться, в то время как Сокджин готовит на скорую руку еду в дорогу. Чимин складывает аптечку, но не для отца , а для Чонгука. Всю любовь в эту аптечку вкладывает, он ещё никогда так тяжело отца не провожал и, наверняка, так сильно никогда не ждал. В этом доме смех пропал, даже Тэхен шуточками не бросает. Лишь тихо выдавил из себя: – А Юнги там будет? – и больше не заикался, получив положительный ответ. Завтракают они все вместе, как всегда, но молча . Каждый думает о своём, каждый переживает о своём . Все краски дня потускнели, грозясь окрасить всё в серые тона, даже белый цвет за окном не скрашивает эти сутки и, кажется, даже наоборот угнетает. Слуги запрягают коней в повозку, закладывают её вещами Намджуна, и тот отправляется в путь. Чимин ещё долго стоял на пороге, всматриваясь в отдаляющийся силуэт. – Всё будет хорошо, – звучит такое доброе от папы, но каждый знает, что хорошо уже не будет, это лишь жалкая иллюзия, лишь начало всего самого страшного. Чонгук стоит по среди большой площади возле колоны. Даже в таких условиях , даже с таким будущем он стоит гордо, подбородок поднят высоко. Чонгук всегда в себе уверен . Лицо украшает та самая всезнающая улыбка. Палач готовит плётку, глава Докхо зачитывает указ, написанный давным-давно их предками. Это единственный закон, который ни один глава не согласился переписывать, потому что честь альф таится в их омегах, и осквернять их никто не имеет права. Чон выискивает глазами и Намджуна, и Юнги, и Минхо, те смотрят, внимательно слушают, все серьезные. И Чонгуку бы тоже стоило смотреть по-серьезному. На этом столбе умирали сотнями, мало кто выживал после такого. Но Чонгуку опять-таки не страшно. Он встречает смерть с распростёртыми объятиями, приглашая её к себе. На площади собралось человек под двести. Это всё сослуживцы их небольшого района. Каждый здесь должен будет пройти и ударить. Максимум может быть ударов двести, ведь бить всё-таки не обязательно, подытоживает про себя Чонгук. Палач подходит и разворачивает Чонгука лицом к столбу , связывая неспоротивляющемуся альфе руки и фиксируя их к столу. Грубая верёвка режет кожу, но это ещё не самое страшное. Сбоку от него, чуть дальше, стоит воин, что будет давать каждому ударившему Чонгука стакан чего-то крепкого и согревающего, чтобы их доброта душевная не разбудила сострадание к альфе. С другой стороны стоит старшина, который будет говорить: – Бей бей, а когда ты будешь здесь, мы тебя жалеть не будем, – отчасти это помогало. Те, что по моложе и вправду не хотели такой участи для себя, сначала они как-то жалобно смотрели на стакан с алкоголем, а потом на побитого предыдущими Чонгука и всё-таки отказывались , бросая плётку на пол и уходя отсюда прочь. Стакан самогона, за жизнь ... Но те, что постарше, уже лишь рукой машут на тех что смелость разгяняют, им уже всё равно, этот мир у их ног лежал. Лишь посильнее бьют . Плётка раз за разом врезается в смуглую кожу Чонгука, порет его до костей, разрывает до самого сердца. Сдирают всю грязь вместе с позором. Чонгук сделал, Чонгуку и отвечать. Кажется уже бить некуда, уже на теле не осталось здорового участка кожи, но удар за ударом вновь прилетает, поражая нервные клетки. Стоны срываются с уст альфы, но пока все не пройдут, это не закончится. На спине каждая клеточка горит огнем, но Чонгук сам огонь, поэтому ему жаловаться не по чем. Это кажется вечностью, те же слова раз за разом разносятся где-то сбоку, они уже стали лучиком спасения, за который альфа хватается после каждого удара. Дрожащие ноги не выдерживают и он с грохотом падает на землю. Всё перед глазами сливается в одни точки, разноцветные такие. Веки вдруг тяжелеть начинают, а голова словно чугунная становится, не держит. Колени больно в щебень впиваются, дыхание Чонгука учащается. Кровь алыми брызгами на серые камни прыскает, окрашивает землю с едва слышными звуками. Спина уже не спина, это какая-то каша из крови , кожи и других тканей . Кажется, даже до костей разодрали , Чонгуку уже так точно будто до мозга добрались, будто до лёгких дыру пробили, и теперь он захлёбывается собственной кровью . Боль невыносимая, она затемняет рассудок, выкривляет сознание, но почему-то Чонгук всё ещё жив, мало того, он даже сознание не потерял. Не дурно у него внутри огонь горит невообразимой силы. Он вечный и могущественный, разгорается в чужих глаза, он заряжает тысячи людей и дух борьбы поддерживает в них. Огонь этот никто не забудет, что в каждом доме доброту принёс. Чонгук не вор, и не мошенник, он закон не нарушает. Этот альфа прославился великой храбростью, подвергая собственную жизнь опасности, вместо чужой . Этот человек ценит близких, и никогда не оставит друга в беде. Он даже врага не покинет в трудный час . Сейчас это всё устроили, лишь бы бойня не повторялась, лишь бы это другие не повторили. Чонгук хороший человек, с огромной душой, игривым сердцем и прекрасной удачей. Только иногда в голову что-то как шибанёт, и вот тогда даже святая вода не поможет. – Как говорил твой папа, в сорочке родился ты, – слышится знакомый голос: – и как ты ещё не подох, – хрипловатый приглушённый смех несильно берёт гордого старика. – Я, отец, в сорочке родился, в сорочке и умру, – на старом лице, грубые черты лица, едва заметно изгибаться в улыбке. Какая бы беда не случилась, а Чонгук всё шутками отделывается. Старый альфа, берёт стакан, опустошает его за один раз, утирает длинные черные усы тыльной стороной руки, берёт плётку и смотрит на ободранную спину. – Всё, окончен парад, – с этим словами, прилетает ещё один хлёсткий удар, и Чонгук наконец-то может облегчённо выдохнуть. К нему сразу же подбегает Намджун и Минхо, отвязывая его от столба, а Юнги повозку вместе с конями привозит, Чонгука укладывают животом на сено, чтобы тому не так больно было, ничем не укрывают, чтобы ещё больше дискомфорта не предоставлять. – Нужно травы приложить, – говорит Минхо, когда перебирает содержимое аптечки: – Это всё не годно. – Ты столько вытерпел, – обращается к Чонгуку Намджун: – Дотяни до дома. Холодные снежинки приятно падают на изуродованную кожу, охлаждая разгорячённые раны. Чонгук с прикрытыми глазами и застывшей на лице улыбке по дороге уснул. Слишком много сил ушло на сегодняшнюю борьбу, и, наконец, он может уснуть под снегопадом. На душе как-то сразу спокойно становится, словно он выполнил свой долг, словно сделал то, что должен. Всё уже позади. На полпути Чонгуку становится хуже. Его то в жар, то в холод бросает, он начинает бормотать всякую ересь опухшими губами. Глаза прикрыты, а лоб вспотел. Он весь как накалённая лава, плеча коснись и ожог получишь. От него, кажется, даже пар исходит. Юнги коней быстрее подгоняет, а Чонгук во тьме. Он больше ничего не видит, кроме всепоглощающего его мрака. Он пытается бежать, пытается кричать, но голос тонет где-то на дне его подсознания. И, кажется, вот уже, протяни руку и уже будешь на той стороне, но эта рука такая короткая, что и четверти того, что надо не заполняет. И вот уже вроде почти получилось, почти дотянулся , уже видишь свет спасения, как он захлёстывает тебя углеродом, не позволяя даже дышать. Впервые Чонгук находится в таком месте, где можно услышать как кровь течёт по венам. Впервые он слышит стук собственного сердца, и понимая, что он больше никуда не выберется, придётся мириться с тем, что есть. Он перестает бороться, перестает дышать, перестает бежать, он просто провалился куда-то, позволяя себе тонуть с каждой минутой всё глубже, позволяя чувствовать последние стуки сердца. Завидев повозку отца ещё из далека, Тэхен роняет ведро воды, что нес в дом, и вбегает в кухню. – Они приехали! Чимин как только слышит слова брата, срывается с кровати. Всё внутри вдруг поднимается и триады начинает петь, и омега не знает: радоваться ему или плакать. Он быстренько спускается вниз, топчет своими ножками по деревянной лестнице. Желудок от нетерпения урчит. Того, кому всего себя уже мысленно отдал. – Я тебя таким последний раз видел, когда тебе лет пять было, – подмечает Тэхен, стоя у двери. Чимин передразнивает его, а сам нетерпеливо пальчиками пояс перебирает. Пальцы на ногах даже покалывает. Как только за дверьми слышится ржание коней и грохот повозки, Чимин уже не может ждать, когда они в хату войдут. Сокджин стол начинает накрывает, гостей встречает, Тэхен лишь губки в нетерпении облизывает: не один Чимин свою судьбу тут ждёт.