о всполохах и снежинках

Сколько бы Кайя ни храбрился, видно, что ему тоже страшно. Нет, не видно. Дилюк это чувствует. Не видно, потому что уже закрыл глаза, не в силах смотреть на приближающееся медленно лицо. Чувствует, потому что на его коже чужие выдохи - неровные. Едва заметные: обычно так дышат, когда с сачком подкрадываются к самой яркой бабочке, чтобы не спугнуть, чтобы поймать. Тёплые губы вжались в собственные, но касание тут же исчезло. Дилюк открыл глаза. — Всё нормально? — И из-за этого ты всю неделю хвастался? - прищурился. Кайя в ответ фыркнул и вжался снова - сильнее и увереннее. Прошлись мурашки. Где-то, кажется, далеко скрипнула та противная лестничная ступенька. Плохая идея, наверное. И вообще, отец узнает - ничего хорошего не будет... В подвале жарко, обод винной бочки впивается в спину, тонкий плед не спасает от жёсткого пола, и... — Разожми зубы. Я тебя не съем. Дилюк беспрекословно повиновался; тяжёлая дверь заскрежетала о пол, открываясь...

***

— Я смотрю, это место расширилось с прошлого раза. — Какого прошлого? — Ты не помнишь? Он шагнул к Дилюку, заставляя его прижаться спиной к стене. — Ты, я, летняя ночь... — И сворованные ключи от подвала. Да, я вспомнил. Кайя засмеялся. — Если ты не помнишь, нас тогда застукали, - Дилюк расстегнул хитрый замочек на его воротнике, — и я так и не получил свой поцелуй. — Ты тогда расстроился? - Кайя шевельнул пальцами, наверняка примораживая замок, а потом провёл ими по бледной щеке. — Мы можем продолжить, что начали. Дилюк задышал чаще и глубже, а в глазах взвились всполохи родной стихии. — Тогда напомни, на чём мы остановились.