Черное Солнце

Я ударил ногой. Лягнуло. Ударил снова. Двигатель затарахтел и заглох. Удар. Тух. Удар. Тух. - Да чтоб тебя! Прекращай его мучить, он же мертвый! - Алеся недовольно высунулась из окна. Я проигнорировал. Собрался с силами, врезал по рычагу ногой и сразу дернул за газ. Старый, ржавый и покрытый паутиной "Минск", найденный мной в дровокольне и терзаемый моим жгучим желанием прокатиться или просто поковыряться в железе, наконец-то завелся. Он стоял в дровокольне без дела уже, наверное, лет десять или пятнадцать. Но я своего добился и заставил железное сердце этой колымаги вновь задрожать. Подергал газ. Мотоцикл послушно зарычал в такт движению моей руки. Алеся закатила глаза и исчезла из оконного проема. Из огорода через курятник вышла баба Аня: - Ой, завел! Молодец какой, починил! А то он стоит себе и стоит, никто на нем не ездит... Это Сережки из соседнего двора мотоциклетка, но он уж уехал давно, там теперь только Нюра живет. А ты съезди на нем в коровник, пожалуйста, привези молока, сейчас банки принесу... - Я кивнул. У бабы Анисьи своей коровы уже давно не было - в одиночку содержать тяжело, а других коров в деревне скупил коровник, в качестве платы снабжающий селян бесплатным молоком. По крайней мере тех, кто поделился с ним своими буренками. Не заглушая двигателя, побоявшись, что не смогу завести это чудо техники вновь, я слез с Минска и открыл ворота. Выкатил мотоцикл. Баба Аня уже вышла из дома с банками, призывно гремящими в старой авоське, видавшей еще, кажется, зарождение советского коммунизма со всем его пролетариатом, мороженым за две копейки и бутылками из-под молока. - Две банки возьми, они тебе нальют! - Хорошо, привезу. - А, подожди! В бакалейку еще заедь, купи крупы и хлеба. - Я кивнул и тронул мотоцикл. Тот выехал на пыльную дорогу и покатил по улице. Мелькали мимо старые избы, темные от времени ворота, под которыми лениво валялись домашние Жучки и Бобики, а также Мурзики, Барсики, Васи и тому подобные представители местной фауны. До коровника я доехал быстро, благо, деревня маленькая. Можно, конечно, и пешком сходить, но мой пытливый и нетерпеливый ум желал проникнуться деревенской атмосферой. Ветер в харю, я фигарю. Деревня, старенький мотоцикл, гуси-лебеди, колодцы, речка... Прелесть. Тотальный дзен. Ворота в коровник были открыты. Рядом с ними стоял прилавочек, заставленный банками с молоком. За ним стояла ОЧЕНЬ крупная женщина. Во всех смыслах крупная. Высоченная, полная. В белой блузочке и голубом фартуке, с кудрявыми и частично стоящими дыбом волосами. И тени я заметил. Тени на ее веках какого-то нелепого ярко синего цвета. Я грешным делом почему-то сравнил ее тоже с коровой. Тетка смерила меня радушным взглядом. Я попытался улыбнуться и подошел с авоськой. - О-о-о-й, а ты от Анисечки, да? За молоком приехал, помощник, сестрица-то тоже здесь? Отправили вас в деревню на вольные хлеба. Оно и правильно. Здеся вам и свежий воздух, и продукты, и... - тетка на что-то отвлеклась. Она посмотрела на свою руку, на которой сидела жирная стрекоза. Я таких прежде не видел. Вроде стрекоза как стрекоза, но спустя время я заметил, что крыла у нее не четыре, как должно быть, а почему-то целых шесть. - И? - тупо переспросил я, отдавая ей банки. - И жуков всяких... Елки-палки... Наростют тут... То стрекозы, то... Прости хоспидя... - тетка метким и крепким щелчком пальцев-сарделек смахнула стеклокрылую гостью. Жуков всяких. Обнадеживает. Тетка взяла мои пустые банки и взамен вручила две с молоком. Парным, еще теплым. Я поблагодарил женщину и сел на мотоцикл. О том, что я не взял с собой рюкзак, я вскоре пожалел. Авоську пришлось повесить на руку, так что ее веревочные ручки пребольно впивались в кожу, словно были из колючей проволоки, а две тяжелые трехлитровые банки сильно изменяли общий баланс, что весьма затрудняло процесс вождения, да еще и по пыльной проселочной дороге, густо и щедро усыпанной выбоинами, как после метеоритного дождя. Я ехал до дома и вспоминал вчерашние события. Сказать, что мы с Алесей были в замешательстве, значит, не сказать ничего. Ведь сейчас не зима, а значит, стемнеть так быстро не могло. Дорога от поля рядом с речным овражком заняла у нас не больше получаса, плюс-минус еще десять или пятнадцать минут по лесу. Я хорошо запомнил, как ложились тени в кладбищенском лесу, потому что обратил внимание на свет предзакатного солнца. То был не мягкий и теплый оранжевый свет заходящего за горизонт светила, а какой-то пронзительный, светло-желтый. Будто это было не солнце, а индустриальный прожектор на стройке. Я не знаю, почему я не придал этому значения, и почему сильнее удивился неожиданно наступившей ночи, хоть это было действительно странное зрелище. Мы с Алесей успели вернуться до прихода с косогора тумана, мы практически от него убегали. Баба Аня предупреждала нас, что с наступлением ночи из леса выходит туман. И мы его видели, правда, издалека. Он сползал с косогора, расчесываемый гребнями сосен. Какой-то он был... ненормально густой. Я бы сказал, аномально густой. Прежде мне приходилось видеть здесь такой туман. Это было очень давно. Как и говорила Алеся вчера: около десяти лет назад. Я не уходил далеко от ворот, просто стоял и смотрел в белый воздух. Не видно было ничего: ни дома напротив, ни дома позади, ни даже собственных рук и ног. Видно было только серость, в которой ты стоял (или парил?) словно в каком-то немыслимом молочном космосе, будто провалился за грань карты, которая не прогрузилась до конца, будто... Я услышал громкий пронзительный визг. О переднее колесо что-то сильно ударило и я упал с мотоцикла.