Чтобы родился свет

Весь путь внутри дома был своеобразной тропой позора. Несмотря на то, что я уже затихла, команда по моему возвращению не планировала ослаблять хватки. Имея слабую надежду, я изучала строение особняка, но не с точки зрения элегантности и дизайнерской мысли, а пытаясь запомнить расположение коридоров и выходов. Наспех составляя план в голове, я отметила, что моя комната находилась в восточном крыле, со стороны заднего двора. Если не сворачивать к ней, то дальше были помещения для прислуги. Прямо на моих глазах туда юркнули несколько человек, пряча глаза. Ну разумеется. Умение игнорировать игрища хозяина, наверное, входили в основной перечень требований при приеме на работу. Доставили меня в знакомую спальню и даже аккуратно уложили на кровать, хотя я догадывалась, как им хотелось встряхнуть меня посильнее за причиненные неудобства. Тот, кого я знала дольше всего — неудавшийся любовный интерес Катерины — сразу же поднес платок к лицу, на котором моими стараниями красовались три глубокие царапины. От бровей к ямочкам на щеках. Адриано ожидал меня с незнакомым синьором средних лет, а когда охрана отправилась зализывать раны, их сменил слегка встрепанный Габриель. Приосанившись, я снисходительно опустила веки, оглядывая присутствующих так, словно сама собрала их здесь для чего-то. Бравада всегда была моим последним пристанищем. Стоя ко мне спиной, Адриано кивнул незнакомому мужчине, и тот направился в сторону постели. Я ощетинилась, вновь готовая отстаивать свою неприкосновенность, хотя сил не было ровным счетом никаких. Возбуждение осело в крови, голова начинала болезненно пульсировать, а тошнота накатывала теперь не только от транквилизаторов, но и от голода с волнением. — Я — доктор Сартори. Прошу вас, будь спокойны, синьора, в вашем состоянии подобные активности строго противопоказаны. — остановившись на приемлемом расстоянии, сказал мужчина. — Позвольте вас осмотреть. Адриано, так и не взглянув на меня, пошел к выходу, за ним же отправился и Габриель. — Вы рассчитывали дозу транквилизатора для меня? — чувствуя руки доктора на обнаженной спине, спросила я. — Имеются какие-то жалобы? — ответил вопросом на вопрос Сартори. — Меня похитили. И удерживают против воли здесь. — я заглянула в обрамленные морщинами глаза. — Моя семья служит клану Моретти не одно десятилетие, синьора Маргерита. И далеко не все, что входит в мою компетенцию, может приносить удовольствие. — с философским радушием ответил он. Меня замутило — то ли от его убежденного безразличия, то ли от очередной исковерканной формы моего имени. Доктор Сартори, тем временем, принялся осматривать поврежденную ногу. — Я оказывал помощь дону Адриано после покушения. Мы боролись за его жизнь долго и упорно. И знаете, что показалось мне удивительным? Приходя в себя, он звал не мать, не отца, не братьев и сестер, или любимую девушку… Он звал просто «её». — с той же пространной манерой говорил мужчина, а я тихо вскрикивала, давая понять, в каком месте была травма. — Скажу вам откровенно, даже получив примерное объяснение этим высказываниям, я все же был склонен предполагать, что все это просто шок. Но прошли годы, из отца я стал дедушкой, и вот, передо мной наконец сидит та самая «она». — он улыбнулся, нанося какой-то гель на мою щиколотку. —  У вас есть медицинское образование, синьора?  — Нет. — я не желала вдаваться в подробности. — Выходит, это судьба. — доктор отстранился, оставляя упаковку с гелем на столике у постели. —  Легкое растяжение, мазь поможет унять боль, уже в ближайшие дни встанете на ноги. Находитесь в покое, хорошо питайтесь и не думайте слишком плохо про Дона Моретти. Он ожесточен и суров, но у него огромное сердце. Распрощавшись, доктор Сартори вышел за дверь, а у меня был всего миг, чтобы избавиться от его пустой любезности и собраться с мыслями. Для него это бытность, потому спокойствие было таким смиренным и незыблемым, но покупаться на это я не собиралась. Хотя Сартори безумно старался — чтобы итальянец так долго и со вкусом разговаривал на английском! Адриано вошел в комнату тихо и какое-то время просто смотрел на меня, сжимая в руках папку черного цвета. Я устала, проголодалась и дико хотела курить, потому больше не старалась держаться перед ним. Спокойно прислонилась спиной к изголовью и бесцветно терпела взгляд на себе. В нем бешенство, откровенное раздражение смешалось с жалостью и чем-то протяжным, как патока теплым. Вероятно, он был разочарован тем, что я больше не тот молочный ангел из воспоминаний. Да, уважаемый Дон, падать с вершин ожиданий именно настолько больно. — Как ты себя чувствуешь? — спросил он наконец, подходя ближе. — Синьор Моретти, я очень устала. — подбирая тон, ответила я. — Но нам все же следует обсудить сложившиеся обстоятельства — меня они строго не устраивают. На его скулах выступили желваки, а взгляд устремился в сторону, выдавая молчаливую неудовлетворенность. Разумеется, не это он желал услышать. — Я понимаю вашу идею, но и вы поймите меня. Я взрослый человек, у меня есть своя жизнь. — внутри все клокотало, но я держала лицо. —  Подскажите, сможете ли вы завтра выделить мне немного времени, чтобы мы смогли прийти к соглашению? Адриано вздохнул, усаживаясь на край постели. — Сбрось же ты наконец этот официоз. — строго прошептал он, вынимая из моих волос сухой листок. — Словно не понимаешь, все мое время может быть твоим. — Мне хватит и часа. — осадила его чувственный порыв я. Моретти искал что-то в моем лице, я почти чувствовала, как накладывает он мои покрасневшие от пыли и случайных слезинок глаза на сохраненный в памяти образ восьмилетней давности. — Неужели ты ни разу не вспомнила обо мне? — Была немного занята. Строила себе достойную жизнь. «Которую вы пытаетесь разрушить» — хотелось добавить мне, но вдруг это подаст ему идею сделать что-то с моими близкими или компанией? Чтобы уж точно привязать к себе. Адриано протянул ко мне ладонь — изящную, но отнюдь не утонченную, с проступившими венами и длинными пальцами. Я остановила его требовательным взмахом руки, уперто отводя взгляд. Через силу, но он послушался, отстраняясь и холодно оглядывая меня в последний раз. — Прежде, чем решишь убежать в следующий раз, изучи кое-что. — посоветовал он, оставляя на постели черную папку. - Готовиться ко сну оказалось на порядок сложнее, когда внизу не просто приходила в себя, а полноценно функционировала его ожившая мечта. Считал ли Адриано себя сумасшедшим? Быть может. А после заказывал еще одну картину, в который раз пересказывая отражение девичьего облика и поправляя художника. Воплощал  незнакомку вновь и вновь через других людей и убеждался — разум его создать подобное не мог. Единственное произведение, посвященное женщине, что хранилось в этом доме, представляло собой абстракцию. Сначала Моретти, тогда еще менее искушенный во вкусах, возненавидел эту работу — черты лица лишь угадывались, не внося никакой конкретики, не убеждая и не проясняя, не давая ровным счетом никаких ответов. Только со временем он осознал, что эта картина была единственной, что по-настоящему обозначала существование спасительницы. В ней было три четкие линии — раскрытая галочка губ и разведенные дуги бровей, остальное было дорисовано не отрывая кисти от холста. И здесь был воздух в выбившихся волосах, и тонкий подбородок, и маловыдающиеся скулы. Он знал — если можно передать нечто настолько живо и характерно, то оно непременно существует. «Nadezhda» –была подписана картина. Адриано тогда только выучил это слово, представляя иногда, что именно так будут звать его избранницу. Но нет, имя ее звучало намного более жестко, заставляло упиваться гулкими «r». Его нельзя было свободно назвать на вдохе. И сама женщина оказалась не всеобъемлюще открытой, не невинной и не восприимчивой. В ней совершенно не было ангельского — сплошь сатанинская прагматичность за яркими, пронизывающими влагой глазами. Еще изучая ее жизненный путь, Моретти впечатлился как материальным состоянием, так и обширностью сфер, в которых то было сформировано. Маргарита владела частной компанией интернет-сервиса, была акционером нескольких предприятий, в других же просто выступала инвестором. Было трудно игнорировать её состояние — оно, конечно, уступало общему капиталу Адриано, но его деньги — наследие многих поколений. А нолики на счету Маргариты — только её заслуга. Она отнюдь не проста.  Однако, учитывая это все и имея богатый жизненный опыт, Адриано не мог ожидать такой гибкой хитрости, такой непробиваемой сдержанности и целеустремленности на изломе отчаяния. Даже вернувшись истощенной, покалеченной, Збарская восседала перед ним, словно они обсуждали не чувства, а открытие нового счета в банке. И Адриано не знал — выводило это из себя, либо же только больше интриговало. Распахнув рубашку, он оперся ладонями о рабочий стол в своей комнате, взглядом выхватывая из ночной темноты за окном глянцевое притихшее море. Он был  готов встретить жаркий отпор даже больше, чем покорную радость, пожалуй. Но только не спокойствие, только не вдумчивость. Он не готов был проиграть ей. «Кризис «Голдман Сакс» «. Он годами возвращался в Милан в день покушения, сбивая любой график, просто чтобы постоять на том месте, где встретил ее, а эта чертовка помнила вместо него какое-то глупое  происшествие на бирже! Лукавишь, Моретти.  Не ты ли представлял ее не только податливой и ласковой в своих объятиях, но и терпкой, дающей отпор и далекой от покорности? Не в твоем ли теле, помимо обиды, вспыхнул жар в ответ на ее наглую ложь? И не тебя ли первым делом захлестнула нужда бежать за ней не чтобы остановить, но чтобы почувствовать влияние, отметить себя в ее порывах? После, да — гнев, раздражение. Но прежде влечение. И ничерта с этим не поделаешь. Никому, кроме себя, он признаться в этом не мог. Что за картина — Дон, полноценный глава и власть в каждом взгляде, бежит за простоволосой ведьмой. Статус обязывал сдерживаться. Тогда и сейчас. Габриель вошел после краткого стука — такой же вымотанный, но настороженный. На него Адриано сегодня возложил проведение переговоров с местными главами. И это было в порядке вещей — Габриеля статус обязывал не меньше, он уже второй год носил звание Сотта — младшего дона. Но сейчас он пришел к нему не как младший дон, а как младший брат. Матери у них были разные, но отец один и родство одно — незыблемое. — Если Капо и пришли в замешательство от твоей просьбы удалиться, то очень хорошо его скрыли. Они будут работать над ужесточением контроля на местах, но ты не думаешь, что им стоит рассказать о возвращении Чезаре? — ослабляя галстук, спросил брат. *Капо — главари отдельных объединений, ответвлений некровной преступной «семьи». — Не произноси его имени в доме матери. — рыкнул Адриано, а после выровнял дыхание, прикрывая глаза. — И не говори сейчас о делах, мысли не те. — Та, что у тебя в мыслях, практически оставила без возможных наследников Элиа и Романо — ему она еще и лицо расцарапала. — то ли одобряя, то ли напротив, напомнил Габриель Адриано обернулся, устало снимая рубашку, и прошел к постели. — Видел. — кратко бросил он, сжимая зубы. — Оно того не стоит. Тем более, сейчас ей здесь опасно, учитывая…– он замолк, вспоминая предостережение старшего брата, — учитывая новые обстоятельства. Между ними было десять лет разницы, а тот позволял себе раздавать советы! Да решись Адриано на такое в свои двадцать два в сторону старших, его бы всплеском негодования отнесло бы к жерлу Этны. Но возможно, и не напрасно — Габриель вторил сомнениям, что и так драли душу. — Она изворотлива, проницательная и умна. — констатирует Моретти.  — Но я от своих слов никогда не отказываюсь. Она проведет это лето со мной, желает того или нет. — К слову, об этом. Ее подруга — Екатерина — видимо, не поверила в то, что Маргарита уехала. Сотрудники отеля описали все так, как мы приказали, но она начала названивать и писать сообщения. Телефон Збарской разрывается, а там сплошной русский, я с ума схожу. — переводя дух, стянул с себя галстук Габриель. Он прошел к камину в стене и пару секунд помолчал. — Из Милана сообщили, что она пошла в полицию. Ее обращение сразу же уничтожили, но после оказалось, что она еще и сдала обратные билеты. Кажется, она не оставит всё так просто. Адриано слушал рассеяно, но незамедлительно уточнил: — Светловолосая? В очках? — утвердительный кивок. — Она хорошо знает Марго и, кажется, питает слабость к нашему Романо. Отыщи ее и назначь нам встречу, это может быть полезно. - После всего вороха событий, тишина звучала угрожающе. Я приметила, что во входной двери не было замка, а после перевела взгляд на папку, лежащую на краю постели. Будь там юридическое закрепление моего рабства или поэмы о любви, которые Адриано писал все восемь лет — ничто из этого не прибавит мне сил и не доставит удовольствия. Пошевелив поврежденной ногой, я несмело поднялась. На глаза свалилась пелена, пришлось ухватиться за резную спинку кровати. Мне необходимо поесть, но, вероятно, голод станет наказанием за такое явное сопротивление. Я стиснула зубы, силясь поверить в то, что меня — взрослого, самостоятельного человека — смеют урезать в естественных потребностях, оправдывая это воспитательными целями. — Мерзость, низость и глупость! — цедила я, проходя к ванной. Я вся извалялась в продуктах жизнедеятельности леса, и мне не помешало бы немного успокоить тело, прежде чем изучать новые обстоятельства. До завтрашнего дня меня, по всей видимости, решили оставить в покое. Огороженная стеклом душевая кабина тянулась через всю стену, темно-синие крупные плиты отделки заставляли чувствовать легкий дискомфорт. По левую руку от меня была просторная ванная, но на долгое расслабление я настроена не была. Заперев дверь — единственный замок на моей жилой площади — я сбросила испорченное платье, а поверх него белье. Внутри все ожесточилось. Смена температуры на коже казалась единственным доказательством того, что весь этот бред реален. Сегодняшние события вынуждали действовать в постоянно меняющихся обстоятельствах, мне нужно было помолчать о своем, а курить хотелось до боли в зубах, но я скорее раскрошу эти самые зубы о массивную мраморную раковину, чем попрошу кого-то здесь о сигарете. К счастью, в ванной был подготовлен светлый махровый халат, и мне не пришлось заново натягивать грязное платье. Надо бы спросить о своих вещах в числе прочего. Номер в отеле оставался  в моем распоряжении еще на четыре дня, если они, конечно,  не прошли пока я была без сознания. Вдруг на работе что-то случилось? Или у родных? Родион, наверняка, с ума сходит, не получая ответа на ежедневные отчеты. Не зная ни времени, ни дня, можно и собственное имя позабыть. Это давило на меня дико, нестерпимо. Вернувшись в комнату, я насторожилась. У постели стояла девушка. Молодая, несомненно итальянка, в скромном форменном платье. Кажется, именно ее я сбила часом ранее с ног, еще надеясь выбраться отсюда. — Ужин. — с трудом выговорила на английском она, кивая на оставленный у постели поднос. Что ж, я думала о хозяине этого дома хуже. Но то, что он не воплотил моих опасений, еще не делало его хорошим. — Благодарю. Как вас зовут? — опускаясь на кровать, спросила я. — Летиция. Я плохо говорю по-английски. — объяснила она. — Простите, синьора. — это я поняла и на итальянском. — Я тоже. — соврала я. — Зови меня Марго.  Скажи, Летиция, какой сегодня день? Дата? Девушка сосредоточенно помолчала, а после нехотя ответила: — È l'ottavo di giugno. Да твою ж мать. Последнее слово было похоже на название месяца. Я начала показывать ей на пальцах, повторяя примерное звучание июня на итальянском. Кивнула Летиция на числе восемь. Отравили меня после полудня шестого, а значит сутки я точно была без сознания. Какой ужас.  — Мои вещи находятся в доме? Чемодан? Ноутбук? Свой вопрос я широко пояснила жестами. — Не знаю, синьора. Летиция пыталась придумать что-то еще в ответ, но после просто учтиво кивнула и ушла. Соратников мне здесь не завести. Ужин был как раз для человека, у которого несколько суток не было пищи — куриный суп и некое подобие вареного риса. Обуздав аппетит, я заставила себя выпить стакан воды перед пищей. Черная папка притягивала взгляд, но я понимала, что вполне вероятно буду не в состоянии есть после увиденного. Сразу же после еды я ощутила слабость. Не исключаю, что и в нее что-то подмешали. Я провалилась в сон, едва коснувшись подушки. Но следующим утром сразу после посещения ванной схватилась за изучение содержимого. Эта папка была наполнена фотографиями моих близких и детальными выписками со всех счетов, копиями бумаг на компанию и договоров. На первых снимках был дом родителей в Ленинградской области в разное время суток: вот отец утром выходит на прогулку со своим французским бульдогом, вот мама склонилась над перекопанной грядкой.  В дрожь меня бросило от фото, на которых они спят, и сделаны те были прямо в комнате. В глазах закипали слезы, я пыталась продохнуть через оглушительный ужас. Что это значило?! Что он с ними сделал?! Далее на фото была Таня, выходящая из своего подъезда, параллельно беседуя по телефону, и она же в машине; потом Катя, устроившаяся на веранде какого-то заведения; даже Родион, пересекающий Невский проспект со стаканчиком кофе в руках — все люди из моей жизни были беззащитны и будничны, разложены на сделанных подручными Адриано снимках. Я зажала рот ладонью, в наваждении качая головой. Тело бросило во влажный холод, я вздыхала нехотя и кратко. Осмыслить подобное просто не выходило.  Это была угроза. Это была цена. Мама, папа… Они подобрались к ним так близко, что случилось? Вдруг их удерживают где-то? Вдруг они уже страдают за мое сопротивление? Я свела плечи.  От них, вниз к груди, уходила нервная дрожь. Сначала запуганная и холодная, а после раздраженная и болезненная. Стоило подняться с постели и выпить воды. Стоило сделать хоть что-то, но впервые за долгое время рациональность и спокойствие уступили. Подобных ситуаций не случалось прежде, растерянность перетекала в первозданный страх, парализовала меня. В этом было что-то нечеловеческое,  слишком жестокое для правды. И слишком реальное для того, чтобы я могла просто погрустить и успокоиться. Я никогда не смешивала свою личную жизнь и работу, я так долго делала все возможное, чтобы быть уверенной — никакая ошибка или перемена не отобразятся на моих близких. Просыпаясь утром, я всегда знала, что есть та часть мира, которую  я могу исправить, что бы ни случилось.  А сейчас мне под нос бросили опровержение — ничерта ты, Маргарита, больше не можешь. За несколько секунд я раскалилась до форменного бешенства. Впервые в жизни пришлось признать — холодный расчет уступил. Я сгребла все бумаги в папку и сорвалась с постели. Рывком распахнутая дверь глухо стукнулась о стену. В коридоре, ровно напротив, стоял мужчина. Я мазнула по нему тяжелым взглядом, и выступила из комнаты, на что охранник подался вперед. Поврежденная нога начинала побаливать. — Пшов геть! — рявкнула я. (укр. «Пошел прочь») Очень вряд ли мужчина меня понял — я и сама не следила, какой язык использовала. А вот угрожающие ноты в интонации заставили его на мгновение растеряться. Не растрачивая время и гнев на бедолагу, я пустилась по коридору, остервенело оглядываясь по сторонам. В целом, я была ровно в том состоянии, чтобы выбить весь дух из любого, кто попадется на пути. И потому я  усмехнулась, заметив, как приветливо была раскрыта дверь в знакомый кабинет. Именно там я вчера выслушивала весь накопленный Адриано бред. Я потуже перевязала пояс банного халата — другой одежды у меня не имелось — и на ходу сняла с высокого постамента металлическую статуэтку. Вытянутую, тяжелую, приятно лежащую в руке. А после ворвалась в помещение. Незнакомых лиц здесь не было — охрана, Габриель и сам Дон Моретти. Господа уже направлялись к выходу, выряженные в строгие костюмы. Кажется, кто-то готовился к отъезду. Что ж, придется ненадолго задержаться. Своим появлением я вызвала на их лицах насмешливое изумление — бледная, с красными глазами и сжатыми  зубами. — Прочь! Все вон! — закричала я на русском. Меня откровенно не заботило, воспринимает ли кто-нибудь мое состояние всерьез. Чем громче они будут смеяться, тем глубже я буду кусать. Моему бесстрашию сейчас можно было только позавидовать — несколько человек завели руку за пояс, нащупывая оружие. Против пистолетов я могла выставить разве что свой южнославянский темперамент и несчастную металлическую статуэтку из коридора.  Пауза  длилась миг — долгий миг, в котором тишина просторного кабинета готовилась вот-вот разорваться новым криком. Адриано не отрывал от меня взгляда — концентрировался на малейшей перемене, словно ждал чего-то еще. Но в какой-то момент он просто поднял руку, отпуская всех присутствующих. Стоило нам остаться наедине, как меня прорвало. –Что ты сделал с моей семьей?! — во весь голос зашлась я. Оценив угрозу, Адриано бросился вперед, и я запустила в него злосчастной папкой — материалы взвились в воздух, а мой голос только набирал громовой широты. — Если ты пальцем их тронул, клянусь, я убью тебя. Я спалю этот чертов дом! Я перегрызу тебе горло! — подтверждая каждое слово взмахом металлической статуэтки, пообещала я. Адриано тяжело втянул воздух, в глазах отразилось бешенство — то ли его, быстро нарастающее, то ли мое собственное. Он переступил через разбросанные бумаги. Я отклонилась назад и  отвела руку с импровизированным оружием для удара, но Адриано перехватил ее, выворачивая. С губ сорвалось тихое шипение — вчера мне и так сильно досталось. Моретти  оттолкнул меня к кожаному дивану, грубо ткнув в него лицом, и напирая сзади. Пальцы теряли чувствительность, статуэтка с глухим стуком упала на пол. Я рыкнула и резко дернула головой, нанося  удар затылком. Не знаю, кому было больнее, но тупое жжение не остановило меня. Пользуясь секундным замешательством, я оттолкнула Адриано от себя. Вызволенная рука стала наливаться кровью, а времени на передышку не было. Моретти закусил слегка покрасневшую нижнюю губу. Я уже не понимала, к чему замахиваюсь на него. Мне было страшно до тошноты, до потери сознания. Сухо дыша через раскрытые губы, я бросилась вперед. Выведенные пальцы, словно острые ветки, целились в глаза. Темные, уперто раскрытые глаза. Крепко обхватив мои запястья, Адриано резко подбил коленом мою левую ногу, и я рухнула, запоздало вспомнив о своей травме. Он не отбросил меня — напротив, навалился сверху, крепко вжимая мои запястья в пол. Я глубоко дышала через сжатые зубы, пытаясь тем самым унять боль в ноге. Острая и неожиданная, она заставила выступить пелену из слез на глазах. Через нее намного хуже проглядывался гнев на лице Моретти.  В его случае, черты не искажались, а застывали в напряжении, только глаза оставались подвижны и смотрели неумолимо. — Где они? Что с ними случилось? — без былой агрессии спросила я. Отец, любовно прижимающей к щеке такого же морщинистого и довольного жизнью пса. И мама где-то рядом, в своем любимом засаленном фартуке с вышитыми по краю подсолнухами. В груди влажно вздрагивало, когда я представляла, что могло случиться с ними. Ни за что, никогда в жизни я не отдалась бы истерике, касайся это только меня. Но не семьи. — Какого дьявола ты себе позволяешь? — рыкнув, склонился ко мне. — Последний, кто занес надо мной руку, даже могилы собственной не имеет. — Плевать я хотела! Где мои родители?! — Думаешь, стану объясняться после такого? — презрительно бросил он, склоняясь еще ниже. Я рванула вперед, стремясь вонзиться зубами в его горло, но расстояние позволило только скользнуть самыми кончиками по коже. Одной ладонью он перехватил мои руки, а второй сжал шею — не перекрывая кислород, но заставляя ощутить всю силу, которую он пока что сдерживает. Я вся сжалась, считая это основной проблемой, пока колени не вздрогнули, под натиском расходясь в стороны — он протолкнул меж них свою ногу.  Словно от каленого железа, я всеми силами старалась отползти подальше. Мысли носились от абсурда к рациональности: на мне только халат — это смущает; нет, это не смущает — это пугает, я не знаю, как вырваться из хватки; он возьмет меня силой? Он правда решится на подобное? Колесо моей рулетки из смешанных чувств остановилось на уязвленной гордости. На насилие Адриано сегодня, кажется, настроен не был, но что-то из происходящего слегка сбило его. Зрачки сверкнули — в них тьма все шире и гуще. Кадык тяжело поднялся и опустился. Как отвратительно — мой страх, мое отчаяние будили в нем такие чувства. Я все лучше понимала, почему предпочла бой разговору. — Прекрати сопротивляться и слушай. — контролируя голос, но не отслеживая мелкую дрожь в руках. — Сейчас у меня встреча, вечером я отвечу на все твои вопросы. Он расслабил пальцы на моем горле и, кажется, даже пару раз огладил кожу большим из них. Я тихо фыркнула — без вызова, но с негодованием. Его возбуждения этим положением я строго не разделяля. — То, что в папке — не факт, а предостережение. Гарантия того, что ты останешься здесь не взаперти, а по собственной воле. Да, у меня есть доступ к твоим близким и к твоим счетам, но пока ты рядом, с ними ничего не случится. Он выпрямился, перемещая ладони на мои плечи. Ворот халата слегка сбился вниз — Адриано касался голой кожи. Судя по отрывистым и прямым взглядам, первым отстраняться мужчина не собирался, так что это сделала я. Оперевшись на локоть, поспешно оттянула себя, прикрываясь махровым подолом. — Они в России? — Они в России. — подтвердил он, поднимаясь на ноги. — Я услышала вас.