Чтобы родился свет

Милан, прошлая ночь          Замирающий гул проносился по улицам. Июнь клонился ко второй половине, Адриано поражался. Когда-то конец июня означал полёт домой из университета, теперь он думает лишь о том, как истекает срок их с Маргаритой истории. Видит бог, ему чертовски тяжело давать её пространство, особенно теперь, но во время последней консультации женщина-Катерина, как он почему-то называл её про себя, высказала настоятельную рекомендацию – больше пространства Маргарите. Как слоган карнавала. Или большой революции. Авто застыло у кромки тротуара, если проехать пару кварталов назад, то встретится отель, в котором остановилась когда-то Марго. Вот и то пространство, которое он может дать. Не брать на встречу с убийцей всех убийц. Сегодня он встретится с Ричардом Флемингом.          Пальцы раздражающе тянулись к выпуклой корке ожоговой сыпи. Жалкие остатки жалкого происшествия. Адриано был довольно юн по меркам Италии, но эта возня с аллергией казалось слишком детской даже для него. Наказан собственной самонадеянностью. Ещё один слоган. – Даже у тебя не хватило бы наглости построить казино в центре Милана, – словно из другой вселенной фыркнул Габриель.          Братец в последние дни стал услужливее и тише. Определенно не из жалости к увечьям Адриано, но из какой-то мелочной крысиной выгоды, на которую непременно уповал. Наверняка попросит свободную неделю, смотается на какой-нибудь музыкальный фестиваль или куда его обычно тянуло. Но пока он Младший Дон –  Сотта, предпочитал Габриель, –  и у него есть обязанности. И напомнил он об этом сам, в кои-то веке. Адриано вполне спокойно оставил бы его дома, присматривать за Маргаритой, как бы спорно это ни звучало. Однако в братике внезапно воспылала инициатива. Он сам вызвался поехать на встречу. – Это причина, по которой ты так рвался в эту поездку? Скучаешь по азартным играм? – с сомнением приподнял бровь Адриано. Габриель поджал губы. Свет фар встречных авто мазнул по его лицу, высвечивая врожденные пятна, словно ожоги от кислотных поцелуев. Нервные пальцы потянулись к узлу на галстуке, раз за разом соскальзывая к воротничку. – Интересно взглянуть в глаза наёмнику, к которому на поклон едет Дон клана. Адриано строго поднял взгляд, всё пытаясь найти этот кладезь бесстрашия, в котором нынче купался Габриель. – Напомню тебе, что отец поступил так же. – Заплати Ричарду Флемингу кто-то больше, чем отец, то он приехал бы к нам. Чтобы прикончить, но хотя бы без этих унизительных шпионских игр.          Габриель наконец расправился с галстуком и отбросил его в углубление между сидениями, где покоилась обитая кожей коробочка.  Её Адриано доставили утром после Этерниты Дарио. К тому моменту зрение полностью восстановилось, он даже смог проспать пару часов без фантомного удушья. И вот, его будят известиями и посылкой.          Учитывая тенденции времени, коробку неоднократно проверили на наличие скрытых устройств, взрывных конструкций или ядовитых пластин. Но там оказался лишь игральный чип. Круглая фишка из платины с выгравированным павлином – каждое перо залито цветной эмалью и золотом. Дорогая вещица, к которой прилагалась черная карточка, размером с визитную.          «Casino Giunone. Милан». Время и дата не так значимы, как название.  Адриано пальцами отбросил галстук Габриеля и вынул коробочку, одной рукой поддевая крышку. Изящная острая мордочка павлина сверкнула в свете из окна. Казино Юнона было одним из трёх полностью независимых казино в Италии, остальные так или иначе были связаны с Моретти. Юнона, Минерва и Церера – три казино, которые есть в самых крупных странах. И владеет ими доверенное лицо Ричарда Флеминга. – Старый боевой товарищ, которого Флеминг спонсирует, – поправил Элиа тем утром. – Содержать казино по всему миру? Это слишком даже для такого талантливого наёмника. – У него дом в Белгравии. Он может позволить себе такие комнатки для переговоров. До «комнатки» оставалась пара кварталов, когда Адриано воскрешал этот разговор в памяти. Фишка – приглашение. Ричард Флеминг готов обсудить сделку. Восемь лет назад такую же прислали отцу Адриано, и это дало старт кровавой бойне. Моретти расправились с неугодными руками Флеминга. А теперь Моретти расправятся и друг с другом. Эти разговоры уже ходили на периферии их круга. Адриано пренебрежительно скривился, пряча фишку во внутреннем кармане пиджака. – А что, если нас кто-нибудь заказал и теперь мы покорно идём на плаху к Флемингу? – открывая дверь, спросил Габриель. Они вышли с разных сторон. Здание из тёмного кирпича с арочными дверями – соседние постройки покрыты остролистным плющом, придавая казино одновременно пугающий и какой-то домашний вид. Плющу плевать, по чему ползти и что знаменовать. – Значит, Флеминг тоже идёт на плаху к нам, – безразлично оглядываясь, изрёк Адриано. Габриель тихо цокнул, проходя мимо. – Слова человека, который на днях чуть ни откинулся от перцового баллончика. - «Это очень старый мотив. Младший брат стремится к власти, и готов идти по головам… Думает, что готов. Но как повернуть назад, если он не уверен?» Катерина застенчиво нахмурилась, вводя слова в строку переводчика. Так строилась их беседа. С паузой в полминуты. Габриель всё это время рассматривал две морщины поперёк высокого лба. «У нас есть сказка. В ней младший сын всегда дурак, но получает больше всех. Богатство и успех. Но если мы говорим о шекспировской истории…»          Этот вечер никак не лег бы на сюжеты Шекспира, скорее безвкусный неаполитанский нуар. Габриель запрокинул голову – так, как никогда не стал бы делать Адриано. Он разглядывал потолок из тёмного мрамора, в который словно вживили перламутровые павлиньи перья. Изумрудные, с золотистыми кисточками и невидящими кобальтовыми «глазами». Даже с внушительного расстояния Габриель мог с уверенностью заявить – это не роспись. Кто-то грубо свернул павлиньи шеи и очень ласково разобрал их хвосты, чтобы вживитьв жилистый камень. Смысла в этом было не больше, чем в присутствии Габриеля здесь сегодня. – Обналичить, – спокойно сказал Адриано, передавая фишку барышне за стойкой.          Все работницы носили тёмные парики с короткой стрижкой и выкрашенными в тёмно-зелёный кончиками волос. Габриель не мог определиться, нравится ли ему этот стиль или вызывает отторжение. Единственное благо – здесь было прохладно и тихо, хотя довольно людно. Когда изумрудные кончики волос подпрыгнули, и девушка удалилась, Габриель обернулся к залу, собирая силы поближе к беспокойному сердцу.          В отличие от Адриано, он никогда не видел Ричарда Флеминга. И не желал о нём слышать, словно ребёнок, который прячется с головой под одеяло. Он был слишком молод, когда узнал, на что способна алчность и сила. Он знал, сколько и за что заплатил отец этому мужчине. Сегодня предстояло перебороть себя и собственными ушами выслушать планы по поимке Чезаре. Чтобы сделать их своим оружием, пустить по ложному следу того, кто никогда не промахивался. Если ему заплатили достаточно. – Прошу.          «Ричард А. Флеминг». Габриель очень давно видел эту надпись на чеке, и пока их вели по узкому коридору, всё думал и думал: а  что значит «А»? Адам? Аарон? Какое второе имя у человека, который убивает некрасиво и без высших мотивов? Не Адам.          Человек холодной и вынужденной красоты, на которого налипло слово «handsome» с британским акцентом, разумеется. Человек внушительного роста и крепко сцепленных мышц, которые учтиво скрывал свободной рубашкой. Человек с глазами цвета праха, цвета отстраненной скорби и шотландского грозового неба. Точно не Аарон. Ричард Флеминг заговорил с ними по-итальянски, но не пытался корректировать произношение. Кажется, он имел лёгкий дефект в речи – легкое шипение на стыке согласных с согласными. Но это точно не был человек, способный смущаться. Габриель понял это, когда на столе появились мирно скрещенные предплечья Флеминга, кожа на которых словно навсегда вывернута. Белые шрамы скручивались спиралью до локтя, на руках не росли волосы – так мало нетронутой кожи там осталось.          Габриель бросил взгляд на Адриано. Тот словно не собирался отдавать должное этой побитой элегантности. Речь шла о поимке Чезаре Моретти, и Габриель старательно слушал, отвлекаясь лишь на одно: как же все-таки твоё второе имя, Ричард Флеминг? -          «Вас, Рудая, в детстве пороть надо было больше» – как-то раз сказал мне Евген Матвеевич во время экзамена и был очень прав. В детстве меня никогда не били. Меня вообще никогда не били. Разве что прабабка, к которой меня привозили на пару дней в разгар летнего зноя, могла осечь прутиком. Но даже тогда я не думала, что меня ударили. Мне только было интересно, как родители будут снова и снова объяснять, что Риту трогать нельзя.          «Риту трогать нельзя» – я знала это и когда была Ритой Рудой, и уж тем более когда стала Маргаритой Збарской. И поэтому во время последнего экзамена на втором курсе психфака вела себя расковано и смешливо. На билет под номером пять «Развитие мотивации в онтогенезе. Методы ее изучения и диагностики» я отвечала уклончиво и елейно, хотя прекрасно помнила определения и классификации. Сессия к тому моменту мне страшно осточертела. Я сидела на мокром стуле – сдавала одной из последних, моё платье липло к бедрам, но я всё равно игралась, чтобы не упасть замертво от усталости.          «Надо было, надо. Но не пороли. А сейчас уже поздно». Евген Матвеевич согласился и поставил мне четвёрку в зачетную книжку. Остальной группе он не поставил выше тройки. Историю вершат именно те девочки, которых очень стоило бы выпороть, но пороть их никто не решался. Однако всё меняется. Изменилось и это. – Это ошибка. Я просто туристка. Ошибки не произошло. Боже мой, сколько вещей я пыталась понять за раз, как отчаянно держала лицо, пока взгляд бегал по сторонам, словно искал лазейку для моего побега. Меня быстро перестало смущать дуло пистолета – если бы хотели, то пристрелили бы, не здороваясь.  Я им нужна и стрелять в меня не станут. Но зачем? У меня врагов здесь нет, но есть у Адриано. – Замолчи и иди, – мужчина с этими поразительными светлыми глазами отступил.          Я бы очень хотела рассмотреть радужку его глаз поподробнее в более спокойной обстановке, пока что он даже не смотрел на меня, всё выглядывая что-то позади. Моя охрана! Элиа! Мужчина стал пятиться назад, смотрел косо наверх в одну и другую сторону. Что он высматривает? Думай, Марго. От машины стали отходить ещё двое, мне пора было соображать. Сделав пару покорных неловких шагов, я резко отскочила назад, толкая того, кто держал мои руки за спиной. Освободив руку со своей сумкой-клатчем, я замахнулась и швырнула его под внедорожник моей охраны.          Будь сумка при мне, эти идиоты точно выбросили бы её вместе с телефоном и картами, а я не знала наизусть ни номера, ни пароли. Я потеряла бы часть жизни, и в тот момент я не собиралась умирать ровно настолько.  Мужчина с яркими глазами гневно прищурился, хватая меня за руку, и оставалось народное проверенное средство. Я ударила его в пах и попятилась назад, оборачиваясь и натыкаясь на того, кто сперва держал мои руки. Он почему-то решил, что я собираюсь кричать, и попытался накрыть мои губы ладонью, притягивая к себе за шею. Я мялась на месте, пока не смогла поднять руки и вцепиться ногтями в кожу под его глазницами. Отклоняя голову, я случайно бросила взгляд в салон нашего автомобиля. На заднем сидении распластались мои охранники – у каждого ровно и качественно перерезано горло. От дурноты мне не хватило смелости целиться в глаза, я толкала лицо мужчины перед собой и криво царапала веки, пока пыталась обойти его. – Элиа!          То, что происходило дальше, не осталось на улицах Палермо. Я уже не особо помню лица похитителей или как конкретно отбивалась, но я помню всё с того мига, как я увидела Элиа на улице. Он сцепился с ними прямо на проезжей части. Трое мужчин. Я тогда даже не поняла, что за мной приехали на двух машинах – вот, насколько они превосходили нас численно. Было легко бороться, пока я не знала, что творится за моей спиной, но теперь стало очевидно, что помощи ждать бессмысленно.          Никогда в жизни я не смогла бы достоверно представить Элиа в схватке, он оказался проворным и гибким бойцом. Волосы падали на его лицо, когда Элиа делал шаг назад или выступал вперёд. Его тело словно изменилось, я впервые увидела сухие вытянутые мышцы и жилы, которые набухали с каждым его движением. Он был безжалостным, и я уловила это настроение. «Нужно попасть к Элиа».          Я воспользовалась временными преимуществом, и оттолкнула человека, глаза которого мучила. Мне не нужно биться, достаточно добраться до Элиа . Всё, что мы должны сделать – остаться вместе. Он убивал людей перед собой? Те двое, что лежат на земле – мертвы? Перед нами стали останавливаться машины, Элиа швырнул кого-то на капот красного седана, из его разбитой губы вытекала кровь и слюна. Мне оставалось несколько шагов, несколько шагов и я выступлю с ним единым фронтом и буду очень послушной.          От меня Элиа отделялся одним соперником, который сбил его с ног. Роскошные локоны вымокли от пота, Элиа перекатился на одно колено и ударил мужчину в живот. А затем раздался выстрел и мой затылок пронзила невыносимая боль. «В меня попали?!». Так я и подумала сначала, но как бы я вообще думала с простреленным затылком? Нет, меня просто схватили за волосы. Очень действенный способ, ухвати ближе к скальпу и делай, что пожелаешь. Не прекращая тянуть и путать волосы, кто-то прижал меня к себе, обхватывая поперек туловища второй рукой. Мужчина с яркими глазами все-таки использовал оружие, но стрелял мимо. Он сделал это ещё раз, прохожие с криками разбежались, даже разгневанные водители оробели, не решаясь вмешаться. Пуля угодила в асфальт у моих ног, я невольно подскочила, больно падая на пятки. – Они меня не убьют! Сзади!          Элиа то ли не слышал меня, то ли не хотел. Он поспешно оценивал ситуацию, и меня стало мутить от волнения, голова налилась тяжестью. А эту самую голову ещё и периодически встряхивали за волосы, я напомню. Если им нужна я, Элиа они убьют. Так, как убили всех остальных Реджиме. Элиа мог бы разобраться с оставшимися людьми, но он неправильно рассчитал ходы, первым делом решив избавиться от оружия в руках противника. В этот раз его не просто сбили с ног, его подняли в воздух и швырнули на землю. Меня стало трясти, до темноты в глазах. Дрожь была такой сильной, что я не замечала, как вырывались мои волосы. Я широко раскрыла рот и крепко сомкнула зубы на пальцах того, кто затыкал меня. Уже не пытаясь защититься, я остервенело и по-животному вгрызалась в его влажную соленую ладонь, заглушая собственный крик.          Я хотела услышать хруст, словно кусаю блестящий бок яблока. Или чтобы тошнота наконец поднялась повыше, и меня вырвало собственным сердцем. Кто-то схватил Элиа за затылок и размашисто ударил виском о землю. Дважды. И этого хватило. -          Меня покинул слух. Я этого не поняла, говорю между прочим.  Я не смогла заметить, как звуки выстрелов ударили по перепонкам и наполнили мою голову звоном. Уверена, строй я карьеру в психиатрии, этот самый миг стал бы моим прорывом. Я получила бы докторскую за описание ступора, деревянной немощности в руках. Или не получила бы? Скорее всего, нет. Потому что вместо сухих фактов, я обязательно написала бы, как удушливо воняло горелым машинным маслом и потовой коркой на волосах. Я ткнулась носом в висок мужчины, который волок меня к авто, и острый кончик засвербел от прикосновения к этим шершавым наростам.          Закатывающимися глазами я словно через акварельные разводы видела, как случайные прохожие пятились. Убежать они не могли – эти любопытные, чувственно-деятельные итальянцы. Одного такого только что убили. Написала бы я докторскую о том, как красивую голову Элиа разбили об асфальт? И как ненавистная ему, прогорклая сицилийская земля совершенно буквально уничтожила его?          Поразительно, но в относительное равновесие меня привели не мечты о моей бриллиантовой докторской, а тошнота. Нестерпимая, такая, которая словно склеивает стенки горла и заставляет подтекать нос. Я выпрямилась, но не особо вовремя – меня толкнули под колени, чтобы я влезла в машину. На дальней стороне сиденья уже был голубоглазый стрелок, он схватил меня за плечо, втаскивая в салон. – Вкалывать? Сколько он сказал? – Чтобы точно не пришел в себя – четверть. Я не помню, ты должен был слушать.          Они даже переговаривались по-английски. Значит, они использовали его не только со мной. Они не итальянцы. Кто они? О чём они? Минута просветления тратиться на такую чушь! Меня придавили чужим телом с другой стороны сиденья, машина стояла заведённой. Увозят. Я не могла заставить себя обернуться на тело Элиа, и это выбешивало. Вот, от чего меня может тошнить. Не от страха или шока, а от отвращения к самой себе. Я сжала зубы и посмотрела в окно.          Почему его просто не могли оставить в покое? Не изменив в лице ни малейшей морщинки, я смотрела. Безвольного, очень ладно сделанного Элиа поставили на колени, как марионетку без верёвок. Его корпус падал назад, там его поддерживали, а разбитую голову держали запрокинутой. Половина его лица, словно скрытая карнавальной маской, была залита кровью. Под ярким солнцем она была фруктовой, засахаренной и блестящей, как лак на моих ногтях. Из-за неё я не могла определить, где у Элиа ссадины. Наша машина стала трогаться, и напоследок я смотрела, как опускается занесённый над Элиа шприц. -           Привыкшая всегда ставить на смекалку и план, я сидела с курчавым и дурным страхом внутри. Совершенно точно не боялась этих жестоких олухов, что окружили меня – ни в этой, ни в другой машине. Не боялась даже истории, в которую попала. Сомневаться в том, что это именно «история» мне не позволили голые факты: есть я – ценная по местным меркам птица, есть Моретти, которому нравилось обладать мною в заточении, и появились люди, которым хватило ума на простое уравнение вычитания.          Так вот, меня это всё не пугало. Но я покрывалась мурашками, понимая, что скоро мне придется попроситься в уборную. Минула раскалённая вечность, а мы всё ещё были в дороге. Часы на приборной панели подсказывали, что прошел едва ли час с момента моего похищения, но каждую минуту из этого «почти» часа я боролась с паникой и истеричной тошнотой. Сопровождавшая  нас машина то отставала – и мне было плохо думать, что тело Элиа увезут куда-то без меня – то вылетала перед нами. Тогда я просто гадала, не почудилось ли мне, как трое мужчин забросили тяжёлое тело Элиа на заднее сидение и захлопнули дверцу.          Мои похитители были на редкость скучными белыми мужчинами, которые не могли найти места своим пистолетам и держали их в руках всё время, периодически перекладывая из одной потной ладони в другую.  На меня они не смотрели намеренно, разве что краем глаза проверяя, точно ли я вижу их пушки. Первое время в салоне было тихо, мы ехали по городу и моё выжатое, словно половая тряпка, сердце ещё билось в ритме боя. Я просматривала странные дверцы машин с тупыми крючками вместо привычных кнопок и ручек. Это были крупные авто какой-то местной марки, как я поняла, современники 2000-х. Могу ли я их открыть? Или выбить стёкла? Или выдавить глаза водителю? А может откусить кусочек от щеки яркоглазого мужчины рядом?          Когда по окнам стали бить ветки, а вдалеке сладко заплясало побережье, все господа ощутимо расслабились, и тогда я поняла, что момент утрачен и толку от меня не больше, чем от мозгов Элиа Феделли, размазанных по асфальту у бутика Valentino.  Водитель щелкнул чем-то на приборной панели, и следующие часы я буду слушать всю дискографию группы Blondie, любуясь залитыми солнцем холмами и потом на лице мужчин, которые могли сделать со мной абсолютно всё.          Было легко с этим мириться, через сухую пелену на глазах и кислые корочки в уголках губ. Меня везут в неизвестном направлении, в соседней машине мертвое тело моего единственного друга здесь, и мне ничерта не известно про цель этого похищения. Если меня не собирались убивать на улице, это не значит, что меня не станут пытать или угрожать позже. И это случится до того как мой «похититель номер один» похитит меня обратно.          В машине четверо мужчин – двое спереди, и ещё двое по бокам от меня. Я не смогу даже пошевелить лишний раз рукой, не привлекая их внимания. Музыка гремит, солистка заливается, а солнце едва минуло зенит. В мою пустую, тяжелую голову всё проникало с трудом. Я выбросила сумку и по локации телефона Адриано меня не отследит. Будет удачей, если ему удастся найти меня к завтрашнему утру. Но ничто не гарантирует, что я доживу. Нога начинает подрагивающе стучать. Мужчина с голубыми глазами раздраженно косится в мою сторону, но я не отрываю взгляда от дороги. Мы покидаем Палермо. – Если не перестанешь, я усыплю тебя, – он резко хлопает меня по колену. Я замираю. Они все говорят на английском, даже между собой. Они не итальянцы. По вискам разливается холод, когда я хватаюсь за кончик мысли. – Я не понимаю, – говорю с сильным акцентом. И снова начинаю стучать, слегка согнувшись вперед. Спина становится мокрой. Я бросаю короткие взгляды на пистолеты у пояса мужчин. Они есть у обоих. Дыхание начинает прерываться, становится мелким. Перед глазами темнеет от волнения, я облизываю сухие губы. – Стоп! – он толкает мое бедро своей ногой. Я не разгибаюсь и поднимаю на него умоляющий взгляд. – Туалет. Он тупо смотрит в мои глаза, и я повторяю несколько раз, округляя согласные. Узнавание. Я унизительно касаюсь низа своего живота, впуская во взгляд панику и дикость. – Потерпишь. Нужно остановить машину, господи. – Илир, что там? – окликает его водитель. – Ничего. Она нужна нам живой, а не чистой. Голубоглазый со странным именем оглядывается на меня, но я никак не реагирую. Я не понимаю английский, так ведь? – Черт, я не буду потом мыть машину. – Найди заправку или что-то вроде того. – Не смей. Мы не должны светиться с ней на камерах. Вот, почему они так странно двигались. Они избегали камер. Как же Моретти меня найдет? Честно говоря, я впервые с настолько большой горечью признаю, что Адриано тупица. У него не хватит ума найти меня быстро без камер. Пора действовать. – Пожалуйста, мне очень нужно в туалет, прошу! Пожалуйста, – жалко повизгиваю я, оглядывая их полными слез глазами. Слёзы правда начинали подступать, но ни за что в жизни я не опустилась бы до таких молитв искренне. Илир ухватил меня за загривок, приказывая не кричать, а потом неохотно бросил пару слов водителю.  В какой-то момент он свернул с трассы на прилегающую дорогу, побережье оказалось гораздо ближе, чем я предполагала.  Пока они высматривали место поукромнее, я прокручивала в голове любые возможные варианты, но неизменно возвращалась к одному – всех убить и сбежать. Я должна спасти себя. – Живее. Они остановились в бухте под трассой, мелкая галька или нечто подобное перекатывалось под туфлями. С дороги съехали обе машины. В сумме вышло около семи человек. И я. Без оружия, без связи, без четкого плана. Чтобы потянуть время, я стала искать какой-нибудь угол, но эти ребята точно решили поиздеваться – это был просто открытый кусок побережья, который упирался в скалу. Солнце било прямо в глаза, я искала хотя бы что-то. – Иди за ней. Позади следовал один из тех парней, у него была густая щетина и уродливое тату на всю руку. Я отошла на десяток метров от машин, и обернулась, касаясь пояса брюк. Мне нужно, чтобы он встал спиной, черт возьми. – Отвернись, – я дернула подбородком, глядя в его глаза.          Он прищурился, усмешка утонула в щетине, но всё же решил пожалеть меня. Я в нерешительности потопталась, делая вид, что ухожу, внимательно осматривая пистолет, который лежал у пояса. У меня будет одна попытка, один рывок. Я сделала выпад, вырывая оружие и пятясь назад. В нём были патроны, я поняла это по весу, снимая предохранитель. Чуть тяжелее моего, но не страшно. Отдача  будет сильнее, вкладывай всё в фалангу пальца, Марго. На краткое мгновение я словно почувствовала на себе взгляд Адриано. Господи, как хорошо, что он извращенный параноик. Я умею стрелять. – Стоять! Мужчина сначала бросился ко мне, но вовремя заметил, насколько спокойно я зарядила оружие. Теперь это была не просто паническая попытка, он понимал – я знаю, что делаю. Те, кто секунду назад спокойно курили у машины (я тоже хочу!), побежали к нам. И чем ближе были  они, тем меньше я понимала, что делать дальше. Стрелять. Давай же. – Ты, блять, издеваешься?! – крикнул Илир, сверкая голубыми глазами. По его лицу стекал пот. На меня были наставлены три дула. Те, кто ехал во второй машине, медлили, не подходя к нам. Я крепко держала прицел на том, кого обезоружила. – И что ты сделаешь? Давай не будем всё усложнять, ты просто должна поехать с нами. Тебя отпустят позже… Даже не моргала. Казалось, сердце вот-вот разорвется. – Я не понимаю, – уперто повторила я с акцентом. Щекотливая ситуация, правда? Мне было не до юмора, я даже не злорадствовала. Зубы сводило от напряжения. Может, я смогу потянуть время? Сколько минут мы можем стоять вот так? Они переглядывались между собой, и я торопливо пыталась понять их немые сигналы. – Послушай меня, – Илир стал говорить медленнее, словно от этого я начала бы его понимать, – Нам просто нужно забрать тебя на время. Никто тебя не обидит, нам это не выгодно. Если ты спокойно поедешь с нами, то к вечеру тебя освободят и ты будешь дома.          Я окажусь дома при одном раскладе – если они убьют Адриано. Честно говоря, не такой плохой вариант. Но даже если они такие радушные милые ребята, я – свидетельница и связана с Доном. В лучшем случае меня убьют, в худшем – станут пытать, чтобы я выдала им то, что не знаю. Как бы грустно это ни было, мне придется надеяться на Адриано и его слуг.          Но сначала я должна их дождаться. В теории, я могу простоять так пару часов, при очень большом желании. Но Адриано – чертов тупица, ему точно потребуется много времени, чтобы найти меня. Думай. Хотя…Чего тут думать? Я должна убить всех и сбежать. Возможно, добраться пешком до Палермо.          Мои размышления затянулись, и я – по нечеловеческой глупости – на секунду отвела взгляд. И тогда обезоруженный мужчина бросился ко мне. Я нажала быстро, не дрогнув. Он завопил, падая на колени. Я прострелила ему бедро. Мужчина скулил и похрипывал, обхватывая ногу. А я перевела дуло на тех, что стояли подальше. Люди, что остались у машины, присоединились к ним. Шесть человек. – Припугните её, – крикнул Илир.          И раздались выстрелы. Пули послушно летели мимо, я вздрагивала и прикрывала глаза, но не опускала пистолет. Под чередой обстрела мужчины начали приближаться ко мне. И я стала стрелять. Я целилась, но меня била крупная дрожь, руки ходили из стороны в сторону.  Их строй нарушился, кто-то стал отбегать, они рассредоточились по пляжу, и я не могла понять, в кого стрелять первым. Но думать долго не пришлось. Пистолет стал глухо щелкать.  У меня кончились патроны. И тогда я – гений информационных технологий, миллионерша и человек крупного бизнеса – бросилась бежать, как бешеная. Я неслась по пляжу, штанины брюк путались, и оставалось только благодарить небеса, что на мне легкие туфли без каблука. Стопы страшно бились о неровные камешки, грудь жгло, но я чувствовала, как адреналин заливает всё тело. И слышала бесконечный шорох бега позади.          Стрелять в меня больше не решались. Я не знала, куда бежать, пляж простирался до горизонта, переходя в скалистую лесную бесконечность. Бежать со склона легче, чем подниматься на него. На сколько меня хватит? Шаги совсем рядом, на глазах выступают слёзы, но я бегу изо всех сил. Пока меня не сбивают с ног. Снова хватают за волосы, вжимают лицом в землю, словно дёргающийся скот. Я кричу, я вся извиваюсь. Кто-то разводит мои ноги, прижимает их коленями к земле. Я тянусь, чтобы оцарапать, но руки заламывают над головой. Я оцепенела, ожидая, когда с меня стянут одежду и всё случится. Чёрт знает, как они решат усмирить меня. Но брюки остаются на месте, кто-то лишь задирает брючину до бедра и держит меня. Проходят минуты, я стараюсь визжать, закашливаясь. Пока не чувствую жжение. Укол. Меня снова накачали дрянью. -          Сумасшедший день, а ведь ещё даже не ужин. Наверное, стены номера – первое спокойное место за все дни в Палермо. Даже отлёживаясь после приступа, Адриано чувствовал себя обязанным – держал глаза открытыми, когда хотел закрыть их, слушал, отвечал, планировал. Но все планы однажды реализуются, так вышло и на сей раз. Переговоры с Ричардом Флемингом прошли успешно – Адриано выложит кучу денег, когда братец-Чезаре предстанет перед ним. Желательно живым, но можно и мертвым.          Чезаре умел утомлять, даже не находясь поблизости. Пусть после смерти отца единственный долг Адриано – ежегодно пополнять отведённый Чезаре счет, он всё же умудрялся висеть бесконечной туманной проблемой на плечах. Чезаре был идиотом, но не активным. Он был предсказуемым. Пока не опустошил свой счет и не пропал. Пока не вернулся в Италию. Пока не стал приближаться. Адриано не знал, но чувствовал.          Даже в этом пустом номере отеля. Он смотрит на запакованные чемоданы и стягивает пиджак с плеч. Вторым делом было посещение нескольких семей, которые не появились на Этерните, но сколько бы Адриано ни пытался связать их с Дарио, он постоянно упирался в какие-то глупые оправдания. И когда начинал пробиваться за них, узнавал пустяковые секреты: кто-то прятал выручку, кто-то проводил сделки за его спиной, кто-то планировал тихий переезд. То, что раньше могло стать объектом его суда, больше не волновало. Приближались тревожные времена, он понимал это, но где-то очень глубоко. У него были проблемы насущнее. – Мы выезжаем через час, – напомнил он Габриелю.          Габриель и вся ближайшая охрана, кроме Элиа, сопровождали Адриано сегодня. И если сначала он был уверен, что они отправятся домой в поместье сразу же после визитов к семьям, то к середине дня сам почувствовал, что нужна передышка. Пока свита обедала, он надеялся прогуляться с Марго по побережью.          Все последние дни он думал о том, как она, без секундной задумчивости, бросилась его спасать. Как кричала, ругалась на людей, требуя для него помощи. Пытался сопоставить это с кроткой, ласковой Маргаритой, которая когда-то увела его от смерти восемь лет назад. Не мог, но начинало казаться, что это и не нужно. Адриано понял главное – она не изменилась. Стала грубой, самоуверенной, роскошной и злобной, но сердце её осталось восприимчивым и нежным. Впервые за всё это время внутри него проснулась искренняя, не надуманная надежда. – Я проверю, готова ли Марго, поторопи солдат, –  бросил он напоследок Габриелю и вышел из номера.          Его проводил долгий, мрачный взгляд, но Адриано не было никакого дела до чувств Габриеля. Он прошел по коридору, вспоминая, как пару дней назад Маргарита выволокла братца из номера. Её дерзость – мучительная и гордая, горько-сладкая дерзость. К такой можно привыкнуть, она привлекает и возбуждает те чувства, за которыми люди гонятся многие годы.          Не стуча, он открывает номер своей картой. Наверняка Маргарита снова расселась на постели с ноутбуком, работает, курит и думает о нём. Не может не думать. Но Адриано встречает не очередная колкость и запах дыма, а пустота. Чемодан стоял в стороне, а вещи так и лежали в номере. Он с раздражением осматривает смятую постель, думая, что ещё и придется ждать, пока Маргарита соберется. – Марго? – спросилт он у пустоты.          Она уехала в город ещё до завтрака. И насколько Адриано помнил, Маргарите не требовалось много времени для выбора одежды. Он пробегается недоумевающим взглядом по комнате и замечает ноутбук на тумбочке. Если Моретти что-то и знал про эту женщину, так это то, что она предпочтет чему угодно работу. И не пропадёт на полдня без доступа к своим мелким трудовым глупостям. – Габриель, позвони Элиа. Они всё ещё не вернулись из города? – Нет, Реджиме обедают без Феделли. Я думаю, они просто увлеклись, ты же вернул ей доступ к счетам, – с нажимом подчеркнул он. Адриано медленно опустился в кресло у окна. Солнце давно ушло из зенита. – Элиа – возможно и увлекся, но не она. Позвони ему.          Габриель пожимает плечами и подчиняется, попутно поднимая бокал с вином. Он обедал в номере, отдельно от остальных. Сколько Адриано его знал, столько Габриель предпочитал трапезничать в одиночестве. И честно говоря, черт бы с ним. Пережевывая, Габриель сбрасывает звонок и набирает номер заново. Ответа нет.          Адриано раздраженно косится на брата, проводя ладонью по подбородку. – Элиа ясно сказано, во сколько они должны вернуться. Это невыносимо. Через постепенно закипающий гнев, Адриано достает телефон и сам набирает номер. Возможно, Габриеля могли проигнорировать. Но на звонки Адриано отвечали все, даже находясь при смерти. В том числе такой легкомысленный паршивец, как Элиа. – Я надеру Феделли его тосканский зад, когда они вернутся, – шипит он, не получая ответа. Габриель шумно пережевывал пасту, утираясь тканевой салфеткой. – Боюсь, ему это даже понравится.          Задержав тяжёлый взгляд на Габриеле, Адриано запрокинул голову. Звонить Маргарите? Этого он ещё не делал. И как оказалось через полминуты, и не стоило. Она тоже не отвечала. Если бы Адриано не был уверен в Элиа, то ревность ударила бы в голову. Но что, если?.. Он предан Марго. Возможно, больше, чем самому Адриано. Это пускает холод по рукам. Элиа не один раз говорил, что Марго должна вернуться домой, но что, если он решил сам помочь ей?          Нет, не Элиа. Сколь бы мила ни была ему Маргарита, он связан с Адриано не только как друг, но и как слуга, как член клана. Он понимает, чем чревато подобное. И если собой Феделли готов рисковать сколько угодно, то своей семьёй – ни за что. Всем очевидно, что Адриано не пощадит за эту женщину. Элиа не мог помочь ей сбежать. Тем более, Марго ни за что не уехала бы без своего ноутбука. И это было даже достовернее, чем вера в Элиа. – Рами? Мне нужно отследить телефоны двух человек.          Наконец кто-то ответил на звонок. Рами, как человек технической области, лишних вопросов задавать не стал. Он неплохо справлялся с ролью главного технического ума клана, хотя, на вкус Адриано, был слишком тревожным и восприимчивым. Но исполнительным. Поэтому через жалкие минуты Адриано получает две точки на карте – практически в одном месте. На улице с бутиками.          Про себя посмеивается собственной мнительности. Никто и никуда не денется. Он слишком хорошо всё выстроил. Если они вместе, то с минуты на минуту отправятся в отель. И ужин Адриано проведёт за легкими словесными баталиями со своей женщиной. Возможно, сегодня она сбросить оборону. Он уже чувствовал её кожу под своими ладонями, видел её лицо в непосредственной близости, когда в номер вошли двое Реджиме.          Они молчали, собираясь с силами. Адриано утомленно приподнял бровь. Долго ждать он не станет. – Дон Моретти, с нами связалась местная полиция. Они обнаружили… Четыре тела в машине с нашими номерами, – сообщает Маттео. Всё отхлынуло. Адриано вскочил на ноги, чувствуя, как грудь словно охватывает судорога. Вздохни, черт бы тебя побрал. – У всех перерезано горло. – Нет. Не смей, –  предупреждающе качает головой Адриано. Габриель спокойно продолжает накручивать пасту на вилку, не поднимая взгляда. – Все жертвы – мужчины. Адриано облегченно опускает взгляд, наконец выдыхая. Кажется, он готов упасть на колени от смены чувств. – У них не было особых примет, – подмечает Маттео, пока Романо рядом с ним туповато оглядывается. – Я не могу связаться со Стопальери Феделли. И с ней тоже, – называть Марго смысла нет. Романо подавляет порыв попятиться, выдерживая взгляд Маттео. Они решили разделить новости, и Романо надеялся, что Адриано выместит весь гнев на первом известии и на Маттео, соответственно. Но он ошибся и уже чувствовал, как дорого это обойдется. – Полиция сообщила ещё кое-что… – беззаботно произносит он. И замолкает. Он слишком много выпил за обедом. Будет неприлично блевать перед Доном, но, кажется, этого не избежать. Маттео презрительно оглядывает Романо, и поджимает губы, продолжая за него. – Была перестрелка. Камеры ничего не зафиксировали, но есть свидетели. Произошла драка. Мужчину, по их словам, убили. И забрали его тело. Женщину затолкали  в машину и увезли. Пожалуй, страшнее последующей реакции Адриано Моретти было бы только извержение Этны. И все равно Романо предпочел бы второе. -          Как же меня тошнит. Нет, вы не понимаете. Я не могла открыть глаза, пошевелиться и не была уверена, что дышала, но всю пустоту и беспомощность тела заполонила соль и дурнота. Болело примерно всё, особенно шея и плечи. Я попробовала поднять голову, но та не шевельнулась. Издалека, через плотную пелену отравления, до меня доносились голоса. Я не могла ухватиться за движение или разобрать слова, но могла сконцентрироваться на тошноте. Если меня вывернет, я точно приду в себя.          Сознание восстанавливалось разрозненно, но мне не пришлось вспоминать, что случилось. Казалось, словно в моей голове просто заново включили свет, и всё осталось на тех же местах: и страх, и выстрелы, и смерти. Я напрягла живот, как обычно случалось при спазмах тошноты, но вместо ожидаемого результата лишь поняла, что я сижу. Да, точно. И сижу крайне неудобно: ноги разведены, руки почему-то держатся сзади. Я шевелю пальцами, потом кистью. Меня привязали.          Я поняла, стоит немного собраться с силами, и я открою глаза. Но вместо этого я прислушиваюсь. Смотреть на происходящее мне вряд ли хотелось. –… так что, думаю, часть команды можно отправлять уже сейчас. Я останусь с Илиром, мы закончим дело, – один голос. Как же хочется облизать губы. Я боюсь выдать себя. По звуку – они совсем рядом, в нескольких метрах. Руки покалывает холодом, как же всё затекло. – Если вы не успеете исчезнуть до приезда Моретти, у вас будет только один выход, – напоминает второй голос. Этот зазвучал после шагов со стороны, я узнала Илира – голубоглазого монстра. Какой у них выход я не знала, но сейчас важнее понять, что они собирались заканчивать. – Девку можно просто запереть, только пусть в себя придёт. О, речь обо мне, как мило. – Понятия не имею, как действует эта дрянная сыворотка… Тот мудак уже как час в сознании, пришлось вколоть ещё немного. В голосе Илира раздражение. Я здесь не одна жертва? Они схватили кого-то ещё? – Радуйся, что он хотя бы жив. Иначе нам всем голову разбили бы. И вообще, почему яд нужно тестировать именно на нём? Неужели у доктора нет подопытных, которые не так хороши в драке? Я совсем терялась. Тошнота стала возвращаться, глаза сами раскрывались. Как же я боялась, что в помещении будет слишком яркий свет. – Он останется как послание. Это не рядовой солдат, он очень близок Моретти. И сделать всё нужно красиво.          О ком шла речь, я поняла намного позже. И радость от этого осознания тоже могла подождать. Я стала кашлять, завалившись вперёд, но мне было нечего из себя извергнуть.          Мужчины отреагировали на меня, слегка засуетившись. Я медленно проморгалась, перед глазами качался дверной проём. Я сидела в крошечной коморке, привязанная к стулу, мои похитители стояли с другой стороны открытой двери. В спину бил свет, за мной располагалось окно. И больше ничего. – Пей, тебе нужно пить.          Я крепко сжала губы, отворачиваясь от горлышка бутылки. Я не понимала, хочу ли пить, но не могла. От криков и позывов страшно царапало в горле. Илир ухватил меня за волосы, грубо проталкивая бутылку через губы. Сначала я стала захлебываться и кашлять, но после сама тянулась к воде, охотно пила из чужих рук и ненавидела это. Стало лучше. Я боялась, что вода всё усугубит, но она словно смывала с меня опьянение и тяжесть. Какое-то время я медленно моргала, глядя перед собой. Смотрела на тонкие металлические ножки стула, к которым привязали мои щиколотки. Ощущала такие же узлы сзади, на прутиках у спинки стула. Одна рука к одному прутику.          Я не понимала, есть ли кто-то передо мной, но дверь не закрывали. Понимать буду позже. -          Романо Санторо был не из смелых. Он был из агрессивных, пугающих людей, из людей импульсов и бесчестия. Романо был шумным, проблемным ребёнком. И если бы ни череда дурацких, неуместных случайностей и чувства долга окружающих, он никогда в жизни ни вошел бы в ближайший круг Дона Моретти. И не стоял бы сейчас у стены, опасаясь, как бы в следующий миг Адриано не пробил эту самую стену головой Романо.          Невозможно терпеть это. Когда Моретти молчит так.  Когда в одну секунду он ровным голосом отдает распоряжения, а в следующую – разбивает графин о каменный пол. – Передай Рами, что если он не даст мне координаты Маргариты через минуту, я взорву его чертов дом, – сдержано напоминает Адриано.          Габриель, к которому обращались, даже не дрогнул. Тихо передал слова брата по телефону. Он сидел, закинув ногу на ногу, и разве что не зевал. И если это подбешивало даже Романо, не стоило и говорить о чувства Адриано. Если быть честным, Романо ни капли не переживал за Маргариту. Чем хуже этой вертлявой дерзкой стерве – тем лучше, кто-то должен учить её жизни. Но была и обратная сторона: вымещать гнев за это Дон будет на своих слугах. – Я всегда говорил, что вживить чип в неё – отличная идея, – пытается выкрутиться Романо.          Но взгляд Адриано предупреждает, что ни лесть, ни любое другое дерьмо сейчас не сработает. В следующую же секунду Романо обещает больше не говорить ни слова.          Его долго забавила эта придумка: Маргариту чипировали, как собаку, когда она была в отключке. Ещё большее сходство с сукой. И раньше это было весело, жестоко и унизительно в глазах Романо. А теперь оказалось полезно. Именно по координатам чипа под лопаткой Маргариты её могут обнаружить в любой точке мира, чем сейчас и занимался Рами. – У нас есть местоположение, это пара часов от Палермо. Кажется, Марсала.          Адриано поднимается с места, открывая встроенный в стену шкаф. За рядом аккуратно вывешенных костюмов и рубашек, по задней стенке, выстроилось оружие. Довольно скромный арсенал, сравнивая со стандартным. Он снимает два пистолета, закрепляя один на поясе, а другой не выпуская из рук. – Флеминг говорил о каких-то делах в округе Трапали. Отправь ему координаты. Габриель неохотно поднимается с места, разводя руки. – В этом нет никакой необходимости. Флеминг может быть где угодно. Не унижайся, растаскивая его по всяким пустякам. Адриано выстрелил. Господи, как же хорошо, что Романо не был Габриелем. Или вазой, в паре метров от его руки, которая разлетелась от пули. – Ты промахнулся, – безразлично отметил Габриель, – Я не собираюсь вызывать Флеминга, это бессмысленно. Романо решил выслужиться хотя бы немного и набрал последний добавленный номер. Его выдали всем Реджиме, чтобы они знали, чей звонок нужно брать в любое время и в любом месте. Флеминг всегда звонил подчиненным, и никогда – заказчику. – Я слушаю. Романо вывел руку с телефоном вперёд, кивая. Ух, если Адриано не повысит его за это, то и надеяться больше не стоит. Учитывая, что малыш Элиа, скорее всего, мёртв, появилось вакантное местечко. И пока Романо думал, не слишком ли ему лень быть главой охраны Дона, Адриано распоряжался: – Я отошлю координаты. Убить всех. Кроме женщины, рыжая, русская. И возможно, моего человека. Ты его узнаешь. Если он ещё жив, то очень слаб. А Ричард Флеминг слушал. -          Быть пленницей – скучно. Не страшно, но скучно. Страх исчез почти сразу. Насколько я поняла, в доме остались лишь трое из похитителей. Да, кстати, это был дом. Когда зрение полностью восстановилось, а тошнота прошла, я смогла оглядеться. Через дверной проем, напротив которого я сидела, виднелась комната, похожая на скромную гостиную. Похитители тоже не робели, поставили пару стульев прямо у входа в мою коморку и болтали. Выпивали, дремали. Словом, работа нетрудная.          Сложнее всего было молчать. Эти идиоты поверил, что я не понимаю английского, и в какой-то момент стали обсуждать, что были бы не прочь меня трахнуть. Жаль, очень жаль – продолжали они, – что нельзя. А потом, когда всё свершится (что – всё?), будет уже не так интересно.  А ещё они держали пистолеты в руках. Иногда направляли на меня, иногда клали на бедро. Я тихонько улыбалась, понимая, что запугала этих олухов. И слушая их, всё подумывала, как развязаться и оживить их опасения.          Я высматривала и прощупывала все детали веревок на моём теле. И при желании, я смогу освободиться. Главное – стянуть ноги вместе с петлями с ножек стула. Для этого нужно упасть на спину. Но вот руки я освободить не смогу. Разве что сильно изогнуться и продеть спинку стула с руками через ноги, тогда стул хотя бы окажется впереди. Бесполезные мысли, но о чём ещё думать?          О работе, с которой я опять пропала, об Адриано, который, вероятно, так и не понял, что меня нет. Об Элиа. Но ради чего? Непрошенных слёз и едва отступившей тошноты? Чертового времени было слишком много. И когда все мысли об освобождении были передуманы, я всё больше уходила в воспоминания и подрагивала, вновь и вновь вспоминая кровь Элиа на дороге, его обмякшее тело. – Поешь, – сказал в какой-то момент Илир. Он вошёл в мою коморку и протянул острый уголок сэндвича. Я упрямо отвела лицо. – Ну же, я даже тебя покормлю, давай. Дернув головой, я оттолкнула его руку с едой, и случайно обмазала щеку соусом. Илир снисходительно засмеялся, утирая моё лицо. Сверкая голубыми глазами. – Твой парень будет очень недоволен, если узнает, что тебя морили голодом, ну же. Теперь он откровенно забавлялся. Какое-то время я чувствовала голод, но мысли об Элиа не слишком разжигали аппетит. Дружок Илира усмехался, держа меня на прицеле. – Мой друг. Что? – ломано произнесла я. Это была глупая попытка. Но если они скажут об Элиа хоть что-то, это будет стоить всего. – Друг? Он твой друг? – Илир поднял левую руку. Он указывал в стену, но я поняла, что Элиа где-то в той части дома. – Он жив. Живой, – Илир подтвердил это дурацкой пантомимой, – Но пока. Отбросив сэндвич в угол комнаты, он переступил порог, потягиваясь. Потом оглянулся, оценивая мою реакцию. Я изобразила самое пустое и непонимающее выражение лица. Илир удовлетворенно покивал, возвращаясь ко мне с бутылкой воды. – Мм? – он помахал ею перед моим лицом. Я через силу кивнула. Илир открутил крышку и приставил горлышко к моим губам. – Почему он только «пока» жив? – ласково и нежно шептал Илир, пока я пила с его рук, – Потому что как только твои спасители приблизятся к дому, мы убьём его. Введём ему яд. И твой парень встретит живую тебя, он очень обрадуется. Но его ближайший друг будет мертв. Он опоздает на пару минут. А нас здесь уже не будет. Я почувствовала, что вот-вот подавлюсь. Задержала дыхание, контролируя сжимающееся горло, и заставила себя сделать ещё глоток.  Илир радушно взглянул в мои глаза, забавляясь тому, насколько большая я идиотка. Тому, что я беззаботно пила, пока он рассказывал мне, как убьет Элиа.  Но если Элиа ещё жив, то ничего не потеряно. Я почувствовала, как сердце снова забилось в том ритме, который обозначал принятый вызов. - – Я больше не могу, – Софья устало упала на диванчик, запрокидывая голову.          Сидящий рядом парень осторожно пододвинулся, переставляя ноутбук на стеклянном столике. Время обеда, а он работал над сторонним проектом. Стаж в лучшей IT-компании – это хорошо, но фриланс приносил не только уважение к себе, но и неплохие деньги. Он любил это: устроиться в зоне отдыха под острым стеклянным куполом прямо в сердце офиса и немного предавать свою начальницу. За те месяцы, что он работает в компании Збарской, собственными глазами парень видел её лишь пару раз. Когда она не могла договориться с начальником отдела дизайна и приходила прямо к разработчикам, разъясняя задачу. Казалось, словно титаны или боги спустились с ним. Из кабинета директора на второй этаж. Он не мог влюбиться в Збарскую, как не мог возжелать небо или возбудиться, глядя на море. Она вызывала похожие эмоции. Странно, что её отсутствие в пару недель ощущалось так сильно. Особенно для её новой ассистентки Софьи, которая устало стягивала туфли. – Зачем ты носишь каблуки? У нас же нет дресскода. Софья возмущенно закатывает глаза, разминая стопы. – Она их носит. Хочу соответствовать. «Она» – так обычно и называли подчинённые Збарскую. Сама начальница разрешала обращаться к себе как угодно, большая часть опасливо называла её по имени отчеству, те, кто посмелее – просто Маргаритой. А остальные терялись. «Она» – это может быть кто угодно. Но неизменно за «она» крылось только одно. – Я скоро с ума сойду. Только закончили с подготовкой к презентации для нефтяников, но жопой чувствую – она точно решит внести правки прямо перед началом. Сука, чувствую! Ян, ты не представляешь! Ян действительно не представлял. Ни за какие деньги не согласился бы стать личным помощником Збарской. Лучше уже за копейки рисовать заставки для роликов видеоблогеров. – Сегодня ещё клининг вызывать к ней на квартиру, Родион не скинул мне компанию, в которой мне его заказывать, и пришлось искать самой. Буду смотреть, чтобы они ничего не спиздили. – Ты была у неё дома? – О да, – Софья зевает, потирая помятое лицо. – Сраные хоромы. Около  Крестовского, на Песочной, который Омега. Охренительная хата.          Уход Родиона ощущали все. Его здесь особо не любили – скользкий дохляк, который вечной носился за Збарской. Но без него в каждом отделе появились те сложности, с которыми сталкиваться никто не планировал. Родион был гениальным менеджером настолько, насколько был жалким человеком. – Время обеда подходит к концу. Софья – в конференц-зал, Ян… Уберись куда-нибудь, скоро приедут партнёры. Лидия. Грёбаная змея. При Збарской она была пассивно-агрессивной, недовольной ведьмой, которая хорошо делала свою работу. Но чем дольше она исполняла обязанности директора, тем прочнее садилась на иглу власти. Ян страшно ждал возвращения Збарской просто чтобы посмотреть, как Лидия уползает в свой кабинет на солнечной стороне и давится водичкой с лимоном и семенами чиа. Но пока им остается только прошептать: – Скорей бы она вернулась. – Никогда не думал, что скажу это, но я охренеть как скучаю по Маргарите. Она разберётся в любом бардаке. – Прошу прощения? Я неясно выразилась? – Лидия вернулась из коридора, гневно глядя на Софью. – Я иду, уже иду. Софья неохотно натянула туфли, собирая бумаги со стеклянного столика. – А у меня блять ещё и молочница… -          Элиа видел в себе много излишек. Слишком длинные волосы, которые будут мешать любому бойцу. Слишком тощие руки, откуда в них столько силы? Слишком яркая мимика, слишком много акцентов для пародирования, слишком броские костюмы и слишком много чувств. Слишком необдуманные действия.          Отчасти он пришел к Адриано Моретти именно поэтому. В тот самый день, когда из друга стал подчиненным, партнером, солдатом. Элиа устал от праздности, от жизни наполовину там, где стоило жить, и крайностей там, где стоит быть осторожнее. Устал робеть перед матерью и уступать сестре, как бы сильно ни любил их обеих. Устал от неудачных, пустых влюбленностей в чувственных и звонких парней.          Эта усталость наполнилась. Тренировками, аналитикой, мерзостью. Он до сих пор помнил своё первое убийство, но он не жил в этом моменте. Он жил, ощущая себя нужным, сильным и профессиональным. Серьёзным и шутливым, как один из ликов Дьявола. Страшно признавать, но чем дольше Элиа служил семье Моретти, тем увереннее себя чувствовал. Он мог постоять за себя, за свою любовь и правду, за свои чувства и свою боль. За тех, кто ему дорог. Или он так думал.          Очнувшись, Элиа страшно, искренне пожалел о том, что выжил. Это был позор. Он не мог осознать, почему точно. Прекрасно всё помнил, но не мог сложить воедино. Приходя в себя несколько раз, даже на пару минут, он пытался соединить каждую свою ошибку, чтобы понять наконец, к чему она привела. Но была только боль, мерзкая и физическая. Она мешала духовной боли занять заслуженное место.          Даже когда его оставили в пустой комнате, привязанным к стулу. В сознании, в тишине. Проходили часы, дни, месяцы и годы, а Элиа так и не понимал. Мелькнула мысль – или тысяча мыслей – что в его разуме нечто повредилось. Очнувшись в последний, главный свой раз, Элиа перестал чувствовать боль в теле. Только жар и пульсация в голове. Его точно ударили головой. Вот может поэтому разум и сломался. Череп – нет. Разум – да.          Поразительно, но в чувство его привела капающая изо рта слюна – ровная струйка. Глаза жгло. Элиа проморгался, он был пьян и бездушен. Кто-то сделал это с ним. Кто-то заставил его слюну капать. Кто? Тот, кто ударил. Почему? Маргарита.          Имя пульсирует в левой части, почти у виска, но выше, очень горячо и ощутимо выше. Маргарита. Где Маргарита? Не в этой комнате, здесь только неуместный обеденный стол без стульев. Как ему добраться до Маргариты? Разорвать верёвки.          Но его руки не только привязаны  к спинке, они сведены сзади. Ноги овивало не одно кольцо верёвок. С чего начать?          Что начать? И по новой. Элиа выстраивал эту цепочку много раз. Пока не понял свою ошибку. Он не должен думать. Он должен делать и держать в голове что-то одно. Пусть будет имя. Маргарита. Это он не забудет.          Он почти не чувствовал пальцы, но продолжал перебирать ими верёвки, искать узлы, искать уязвимое. В какой-то момент он ощущает холод, металл. Кольцо. Печатка. На его среднем пальце фамильный перстень с выступающими золотыми гранями. Он проталкивает пальцы между верёвками, путается, снова проталкивает. Трет краем перстня верёвку.          Что он делает? Зачем? Маргарита. Снова и снова. Это похоже на танец. Не стройный вальс, не чувственное танго, а бешеная пляска на костях. Его лихорадит.          И когда слюна снова наполнила рот, чтобы упасть на высохшие пятна, он чувствует свободу. Он может развести кисти рук. Верёвка  поддалась. Остались предплечья, привязанные к спинке стула. Узлы здесь хуже, свободнее, рассчитаны на то, что его руки сцеплены вместе в кистях. А этого уже нет. Элиа переводит предплечья с задней части спинки на переднюю и сгибает руки в локтях. Зубы сцеплены, в глазах темнеет от усилий. Но он рвёт их.          Слышит шаги. Послушно переводит руки назад, словно ничего не случилось. Шаги торопливые. Что-то грядёт. Элиа слегка опускает веки, возвращая своё прежнее состояние. Но он больше не был одурманенным. Маргарита. – У нас не больше пяти минут. Вкалывай эту дрянь и уезжаем. Он знает эти лица? Элиа не уверен. Но какое ему дело до лиц? Шприц. Вкалывай. Он видит, как раскрывают ампулу и шприц выбирает в себя синюю жидкость. Как же хочется пить. Элиа выжидает. Пока к нему не подойдут ближе. – Надеюсь, ты ещё не сдох. Эй, – его бьют по щекам.          Элиа тяжело поднимает взгляд, с трудом удерживая глаза открытыми. Над ним заносят руку, чтобы ухватить за волосы. И он перехватывает её. Резко, слишком резко. Одним движением выворачивает кисть, слышит крик издалека, но не отпускает, не позволяет отойти. Бьёт другим кулаком снизу, в челюсть, ещё раз. К нему бежит второй. Бросает тело под ноги приближающемуся мужчине.          Пытается встать, но ноги привязаны слишком сильно. Волосы, скорее корка из них, падает на лицо. Тот, у которого целы обе руки, вынимает пистолет, Элиа рывком падает вперед. Выученное движение, обхватывай кисть снизу и уводи руку с пистолетом в полоток. Выстрел. Элиа падает, но удерживает руку. Удар по голове. Как же плохо. Всё ещё без боли. – Твою мать, где Илир! – Сукин сын уехал. Удар в живот. Элиа теряет воздух, отпускает руку с пистолетом. Он упал на здоровую часть головы. Кажется. Его руки снова сводят сзади. – Где шприц?! – Просто вколи эту дрянь, скорее! Его волосы поднимают. Воздух на мокрой шее. Открытое пространство для укола. -          Время пришло. Я поняла это поздно. От голода и транквилизаторов меня болезненно клонило в сон. Я раньше никогда не понимала, почему герои в плену отказываются от еды, им же это не выгодно. И честно говоря, не понимала и теперь. Мне казалось, я не могу есть, как бы сильно ни хотела.          Собственно, к моменту, когда похитители засуетились, поднимаясь с мест, я уже сползла вперёд, не в состоянии сидеть прямо. В голове был жар, а перед глазами двоилось, пока я смотрела, как дверь перед моим носом запирают.          Значит, Адриано близко. Значит, через пару минут он опоздает. Элиа где-то в доме и сейчас его убьют. Я сжала зубы.  Время близилось к вечеру, из окна за моей спиной в коморку вползали закатные лучи. Мне очень не хотелось падать назад, я представляла, как болезненно ударит в голову такая встряска. Но всё же сделал это. Качнулась вперёд и завалилась вместе со стулом. Сначала на спину, а потом на бок. Я двигала бедрами, пыталась стянуть веревки, которыми связали мои ноги, с ножек стула.          Очень жалкое зрелище. Как черепаха, которую перевернули на панцирь. Волосы падали на лицо, я почти ничего не видела. Левую ногу свело судорогой, как только я смогла отцепить её от стула. А вот с правой было проще. Мне не нужно убивать всех. Мне нужно задержать. Устроить шум, суету, отвлечь. Продержаться до прибытия Моретти.          Но для начала: подняться на ноги. Я склонилась, руки со стулом были за моей спиной. Простых занятий пилатесом было недостаточно для хорошей растяжки. Я стала продевать ноги над стулом, согнувшись так низко, как могла. Пара миллиметров могла решить вопрос, балансировать почти невозможно. По спине выступал холодный пот. Но я смогла! Я, черт возьми, смогла. Руки и привязанный к ним стул оказались впереди. И теперь это не ловушка, а оружие. – Грёбаные идиоты.          Я попыталась открыть дверь локтем, но меня зачем-то заперли. Чтобы позлить Адриано? Я правда не понимала. Выбить дверь не вышло бы: она открывалась внутрь. К губам прицепилась прядь волос. Я чувствовала, как виски покрывались испариной. Вдруг я уже опоздала? Где-то в глубине дома послышались звуки. Похоже на суетливые шаги, или… Драку. Ай да Элиа!          Он жив. И я могу успеть. С этими мыслями я взглянула в окно. Я на первом этаже и это довольно старый дом. В эту минуту я хочу благословить стеклянные окна. Широко замахнувшись стулом, я бью по окну. Выходит не  с первого раза, я добиваю оставшиеся стекла и перекладины оконной рамы, пока передо мной не образуется пустой проем.          Выглядываю: с подоконника не высоко, но вся трава усыпана осколками. Если бы я носила кроссовки или тяжелые ботинки! Привязанный к рукам стул ограничивает мою маневренность. Шум в доме продолжается, и я верю, что мне есть куда идти. Черт, Маргарита, соберись.          Я прыгаю, чувствую хруст стёкол под обувью, но подошва остается целой. Свежий воздух бьет в голову, я думаю, сейчас очень неподходящее время для головокружения и бегу вдоль дома. Открытая дверь, задний вход. Тишина. Чёртова тишина. Верёвки на руках протерли кожу, жглось как после дня в новых туфлях без пластыря. Но слёзы выступили не от этого. Я чувствовала себя суетливой курицей, пока неслась по коридорам и каким-то сквозным комнатам. Дом нёсся мне навстречу. Казалось, я снова в детстве, заблудилась в полесье и надвигаются сумерки. – Элиа! – во всю грудь завопила я.          Он не отзывался. Господи, он не отзывался! Этот дурацкий стул! Я не могла больше нести его перед собой и просто волочила сбоку. Эти дурацкие слёзы. Текли по щекам, закрывали обзор. Я должна найти Элиа, ну пожалуйста, я очень хочу найти его. – Элиа! – это было слабым визгом.          В следующей комнате я столкнулась с каким-то мужчиной. Он попятился, а я ударила его. Стулом. Я ударила человека стулом. С очень большой злостью, замахнувшись со стороны. И он упал. И я не понимала, почему. Куда я должна была попасть, чтобы человек упал?  Я  побежала в следующий коридор. Это был большой дом, наверное, даже симпатичный, я не помню.          Но я запомнила, как всё охладело внутри, когда в конце коридора я увидела Адриано. Мы смотрели друг на друга одинаково изумленно, обеспокоенно и отчаянно. Он  бросился пересекать коридор, бросился ко мне. В ногах стало очень слабо. Я опустила взгляд, качая головой. Если Адриано здесь, значит, я опоздала. – Нет. Нетнетнетнет, – шептала я на выдохах и вдохах. Когда между нами оставалась пара шагов, я подняла стул, не подпуская Моретти к себе. – Марго… – Где Элиа?!          От тяжелого дыхания в глазах опять начало темнеть. И хорошо. Я не хотела видеть Адриано. Слёзы и темнота. Мне плевать, насколько виноватым и влюбленным он выглядит, сколько в нем сейчас уязвимости и героизма. Адриано осторожно отвел стул в сторону. Я оскалилась, снова и снова спрашивая, где же Элиа.          А Моретти, как чертов тупица, просто смотрел на меня. -          Если бы вы умерли в эту самую секунду, какими бы стали ваши последние слова? Такие вопросы нравились Элиа. «Конечно, всё зависит от контекста» – думал он. От того, кто эти последние слова услышит. Элиа тешил себя. Как натура крайне романтичная, он был уверен, что в худшем случае словит пулю за Адриано, и тогда попрощается с ним без обид, с осознанием выполненного долга. В лучшем случае он представлял, как его сердце остановится в глубокой старости, на террасе их родового поместья в Тоскане, под шум радушной возни детей, внуков, племянников и друзей.          Совершенно точно Элиа не думал, что умрёт вот так. Схваченный в ловушку, в неизвестном месте и неизвестными противниками. Его спасли, чтобы убить? Эта смерть будет очень важной. Вот, что последнее решил Элиа. Очень глупой, позорной для него, горькой, но она станет символом чего-то нового. Символом той угрозы, которая прокралась в главный город клана Моретти, в Палермо, и ударила в самый центр власти Дона Адриано.          Пространство замерло, Элиа не понял, изменилось ли что-то, но в следующий миг его отпустили. Скорее, конечно, уронили. Это неважно. Спутанные в кровавую корку волосы упали на лицо. Элиа слышал звуки: изумление и борьба. Он стал перетягивать руками по полу, отползая к стене. Кто?          Подняв взгляд, Элиа увидел мужчину. Высокий, крепкий, старше, бледный, с щетиной, светлоглазый. Чертовски хорош в бою. Казалось, его вытащили из постели или с тренировки – серые спортивные штаны, взмокший на спине лонгслив. Лёжа на боку, с привязанными к стулу ногами, Элиа мог поверить, что ему это почудилось. Что это разум постепенно умирает, отравляя его странными видениями.          А потом мужчина бросил одного из соперников на стол: ножки подогнулись, с облаком пыли и щепок бывший похититель Элиа упал почти рядом. Позже Элиа мог бы сказать, что эта картина стала роковой в его жизни: глаза незнакомца, который минуту назад был готов сделать Элиа смертельную инъекцию, умоляюще глядели насквозь. Мокрые, с кровяной коркой на веках, распахнутые глаза. Элиа не моргал, держал их взгляд, пока человеку перед ним ломали позвоночник.          Может ли герой, спаситель ломать кому-то позвоночник? Элиа не знал. Он видел, как колено уперлось в спину его похитителя. Как руки обхватили шею, рывком выгибая к себе. Эти руки. Предплечья, обтянутые неровной, словно растаявшей кожей. Изуродованные кем-то или чем-то. Комнату со всех сторон пронизывал закат. Элиа молчал, в глубине дома что-то шумело. Похититель со сломанным позвоночником почти дотянулся до ножа, прикрепленного к поясу. Элиа понимает, что его не спасли. Перед ним не Реджиме, не его подчиненный. Значит, кто-то заплатил больше. Значит, это новый противник.          Пугающий незнакомец наконец снял колено с мертвого соперника. Это были последние секунды преимущества Элиа. Вытянув руку, он хватает нож и перегибается, вонзая его в бедро мужчины. Никакого крика. Его ладонь крепко обхватывают. Мужчина оборачивается, он стоял на коленях спиной к Элиа. Долго и спокойно смотрит… Элиа казалось, что в глаза, но нет, смотрели на его рану. И пока Элиа пытался вынуть нож, чтобы мужчина начал терять кровь, его соперник крепче вонзал лезвие в собственную ногу.          Элиа вдруг перестает бороться, он упирается в ручку ножа, чтобы найти силы. Чтобы вытянуться выше и сгибом локтя обхватить шею соперника. Одной рукой перекрыть воздух нельзя, но какая разница. Более того, соперник даже не реагирует на Элиа. Если бы не тяжёлое прерывистое дыхание, он решил бы, что ему действительно всё чудится. А потом всё стало даже слишком реально. Резко сбросив руку Элиа с ножа, мужчина ударил затылком и гибко рванул вперёд, перебрасывая Элиа через себя. Стул с грохотом упал следом, больно оттягивая ноги. – Феделли, твою мать, ты так хочешь сдохнуть? Этот мужчина знает его имя? Элиа облизывает разбитую губу, но понимает, что говорил не странный боец, а Романо, возникший в дверном проёме. – Романо, нужно подкрепление. В доме Маргарита. Ищи её, – через силу приказывает Элиа, пытаясь подняться на руках. Романо смотрит на него с совершенно не впечатленным видом, а потом широко распахивает глаза, замечая что-то в сидящем на коленях бойце. – О пресвятая Мадонна, Боже правый… Эм… Мистер… Сэр, я… Мужчина поднимает руку, призывая замолчать. А потом медленно поднимается на ноги. Скорее, конечно, на ногу. Опирается о стену, оглядывая стоящий в ране нож. – У тебя есть спирт? Любой алкоголь, – он морщится, оглядывая Романо, – Не ври, определённо есть. Он говорил с акцентом. Элиа сжимает зубы. Почему Романо ничего не делает? Ну конечно. Он предатель. Он заодно с этим британцем. По таким чистейшим акцентам Элиа когда-то учится пародировать англичан, он точно знал – перед ним чужак. Но он даже предположить не мог. .. – Конечно, сэр Флеминг, только освобожу этого идиота. Флеминг. Элиа изумленно выдыхает. Его спас Ричард Флеминг. А он вонзил ему нож в бедро. Он ранил Ричарда Флеминга. Твою мать. -          Я была очень растеряна. Стояла, выставив перед собой стул, медленно моргала. Я не могла представить, что сдвинусь с места. Что увижу, как кто-то выносит тело Элиа, что мы оставим дом, чтобы в нём искали улики. За всё это время я испытала много чувств, но никогда ещё пустота внутри не ощущалась так явно и жестоко. Элиа был хорошим другом не только в условиях моего заточения, не только потому, что на контрасте с остальными относился ко мне по-человечески.          Даже в своей обычной жизни я мечтала бы иметь такого приятеля. Легкого, жизнерадостного, но мудрого и преданного. Он сделал татуировку с моими словами и курил со мной украдкой в саду, всегда гладил по волосам и рассказал своей сестре обо мне. Может быть, для Элиа я не значила то же самое. Это уже не важно. Я сжала губы и снова взглянула на Адриано, качая головой. Он что-то говорил, но я не слушала. Опустила стул на пол, попробовала на него опереться, но это было неудобно. Спутанные волосы падали на лицо. – Всё в порядке. Я здесь, больше никто не причинит тебе боль. Марго, посмотри на меня, послушай. Всё будет хорошо… В такт его словам внутри меня заводилось, распалялось недоверие и ненависть. Я ещё не думала о том, что всё случилось по его вине, нет. Я думала, что он опоздал, что он сделал какую-то глупость, из-за которой Элиа и убили. Его убили как символ. Не за его стойкость и принципы, а просто в укор Моретти. Это было мерзко. Сердце стучало, в глазах стояли горячие слёзы, я чувствовала, как по шее расползаются пятна от раздражения. – Закрой свой чертов рот наконец! Заткнись! – прорычала я, отступая.          Единственная реакция, на которую я была способна тогда, – несвойственная мне бесполезная истерика. Я не решала так вопросы, никогда, а теперь предвестники криков и стенаний мелькали прямо перед носом. Неужели это всё, что мне осталось? Адриано смотрел на меня со смесью той влажной боли, которая бывает в глаза любовника-неудачника, и скупым, высокомерным непониманием капризного клиента. Он словно ждал, когда я опомнюсь и упаду в его руки, когда хоть позволю приблизиться к себе.          За этот неполный день я смогла легко забыть Адриано.  Его требования,  игры, которые мы вели. Вещи, которые я  в нём не терпела, и которые казались сносными. Я смотрела на проблему из прошлого, которая тянет ко мне руки посреди длинного неприятного коридора. Наверняка здесь была куча людей, но я никого не слышала. Казалось, словно всё уже погружалось в траур. Я смотрела на выступающую под веревками сукровицу, даже не думая, что стоило бы отцепить руки от стула наконец. Мне казалось, что это болезненное жжение может удержать меня в равновесии. – Марго…          Но равновесие терялось. Всегда. Я покачала головой, понимая, что дальше только куча утомительного мусора, в котором придётся разбираться. Обрабатывать раны, отвечать на вопросы, смотреть, как тело Элиа несут к машинам. Я видела слишком много. Я прострелила человеку ногу. Я опять была без сознания в окружении кучки мужчин. Я не уверена, не украли ли мой телефон и банковские карты. Я чувствовала, как колени сгибаются.          Меня подхватили за плечи. Взгляд Адриано метнулся за мою спину, он сделал шаг ко мне и увиденное заставило его остановиться. Скорее, чем я сама захотела посмотреть, меня развернули. Пальцы на моих щеках, в волосах, по плечам, по рукам, стянутым в одну сторону. Сначала я тихо зашипела, глядя на оставшийся в стороне стул. А потом подняла взгляд и стала очень уязвленной. – У тебя всё цело? Что-то с рукой? – Элиа требовательно осматривал меня.          Я хотела его остановить. Смотрела на грязные клочки волос, сцепленных кровью, на коричневую корку, тянувшуюся от левого виска, скрывающую его красивое беспокойное лицо. Элиа не мог полностью выпрямиться, опирался больше на одну ногу и почти плакал, глядя на меня. К собственному стыду я подумала, что никогда не видела таких преданных взглядов у людей. Возможно, у животных, но те были не такими осмысленными. Я тяжело опустила голову на его плечо, содрогаясь. Не плакала. – Я была уверена, что тебя убили, – спокойно произнесла я, не зная, что делать с этими чувствами.  До этого момента я была погружена в вакуум. Я не могла подумать о себе, или об Адриано. Я даже боялась обрадоваться. Боялась поверить в то, что Элиа на самом деле здесь и каким-то чудом выжил. – Лучше бы так и было. Я так виноват перед тобой, красавица.          Зубы сжались, откуда-то появились звуки и воздух. Я покачала головой, надеясь, что Элиа почувствует и поймет. В этот момент что-то холодное прошлось над моими руками, наконец срезая верёвки. Обернувшись, я почувствовала холод по спине. Адриано убирал нож в карман, пристально глядя на нас с Элиа. На его поясе было два пистолета.          Плечи страшно болели, как на утро после тренировки, кожа на запястьях была сильно травмирована, на неё хотелось подуть. Вместо этого я размяла шею, деловито выпрямляясь. – Мы расскажем вам всё как можно подробнее, но сначала Элиа нужен врач, а мне – мой телефон и сигарета. В идеале ещё ноутбук, но вы не настолько умные, я полагаю. Я помню некоторые номера машин и начинку их авто-систем, при желании я могу подключиться к навигаторам и выследить кого-то. У тебя просили выкуп или что-то другое? Это не так важно…          Адриано вывел вперед руку и оттащил меня от Элиа за предплечье. Я ударилась боком о его грудь, когда Моретти покровительственно накрыл мою спину ладонью, рассчитывая, что я расслаблюсь под его прикосновениями. – Твоя очередь помолчать, tesoro, – он прожигал Элиа взглядом.          Неужели Моретти смеет винить во всём Элиа? Да он даже представить не может, через что тот прошел. И что-то мне подсказывает, что Адриано показал бы себя ещё хуже. К нам стали сходиться люди: знакомые и незнакомые Реджиме. Явно выделялся один мужчина, зажимающий рану на своём бедре. Это заложник? Я его не помнила. В общем, я поняла, что Адриано близок к самосуду. Глядя снизу на его лицо, я думала, что он действительно может выглядеть угрожающе. Но боялась я только за кого-то другого, не за себя. Элиа не заслуживал выслушивать всё это от Моретти, уж точно не сейчас. Я знала, что и как подчиненный, и как друг он сделал всё, что мог.          Поэтому я осторожно коснулась подбородка Адриано, заставляя взглянуть на себя. Он непонимающе застыл на вздохе, оглядывая меня с этого нового ракурса. Я знала, что это сработает. – Я жива. Со мной ничего не случилось. Я хочу, чтобы все обсуждения ждали до дома, ладно? Запомни всё, что хочешь сказать, твоё мнение очень важно для нас, но попозже. Договорились?          Наверное, не стоило говорить с ним, как с умственно отсталым, поэтому я подкрепила свои слова ласковым поглаживанием по груди, а потом отошла к Элиа. Взяв его под руку, я прошла по коридору в поисках выхода. Я знала, пока Элиа рядом со мной, его не станут трогать. Мой взгляд застыл на незнакомом мужчине, он совсем не походил на итальянца, и меня это смущало. – У нас пленный? –  с трудом вспомнила я на английском. Элиа вспыхнул. Я видела это даже через разводы на его лице. Он отвёл взгляд в сторону, уводя меня вперёд. – Нет. Это… Адриано прислал его, я полагаю. Он спас мне жизнь. Земля слегка покачнулась под ногами, я проглотила вспышку боли. Представь, Маргарита, это уже прошлое. Это уже закончилось. И самым лучшим образом. – Я очень переживала, я… Думала ты умер ещё в Палермо, а потом оказалось, что они забрали тебя, чтобы убить здесь, чтобы Адриано не успел тебя спасти. И я пыталась тебе помочь. Выбила окно. Ну, стулом. Неважно… В общем, я несколько часов готовилась, и всё равно бы опоздала, если бы… Элиа, кажется, перестал слушать меня где-то на середине. – Ты выбила окно стулом? Маргарита?! Я повела Элиа к задней двери, потому что не знала, где находился парадный вход. Нам навстречу вышел один из Реджиме, обращаясь куда-то в коридор: – Ребят, там кто-то вырубил Антонио. Он сказал это на итальянском, но мы как раз проходили через комнату, где я оставила мужчину после удара стулом. Элиа изумленно осмотрел неловкую позу, в которой застыл Антонио, а я со стыдом поняла, что это наш Реджиме. – Да, возможно, я не только выбила окно… Но эту историю предстояло рассказать на улице. -          «До самого обеда чувствовала тревогу. Не смогла полноценно помедитировать. Занималась йогой, больно упала на бок. Останется синяк. Сегодня был третий сеанс с Габриелем. Не уверена, как пишется его имя «е» или «э» или две «л». Стараюсь даже не обращаться к нему по имени, не знаю, почему, он точно моложе меня. Прислуга вечно говорит ему «Сотта», я думаю попробовать, но не знаю, что это, даже переводчик не знает, в поисковике только автомастерские и провинции по Франции по этому запросу. Может, это его фамилия или кличка? Нет, вряд ли слуги называли бы его кличкой. Я всё думаю спросить у них, но стесняюсь. Мне только первые дни казалось классным, что здесь прибирают и готовят и прочее. На самом деле, это сложно, потому что я как-то не могу сказать им, если что-то не так. Хотя английский подтянула уже хорошо, мне кажется, даже немного понимаю итальянский. Ладно, я оттягиваю самое важное.          Сначала для меня было комплиментом, что Габриель пришел ко мне на терапию. Меня высоко оценили как специалиста, и я думаю, что даже вполне заслужено. Но чем дальше мы продвигаемся, тем больше я сомневаюсь. Я совсем теряюсь в его метафорах, он вроде говорит о своей семье и детстве, но я не могу зацепиться за что-то, найти отсчет травмы. А ещё (наверное, потому что он единственный симпатичный мужчина, которого я вижу часто, но не боюсь, как Адриано) я немного смущаюсь перед ним. Когда я прилетела в Италию, то была вроде как уверена, что готова к новым отношениям или чему-то такому, но сейчас мне кажется, что это какая-то глупость. Я не знаю, как вести себя, а ещё боюсь перейти эти этичные границы между терапевтом и пациентом. Возможно, если бы я встретила Габриеля, а не Колю, и он бы был моим бывшим мужем, всё вышло бы совсем по-другому…»          Рука нескладно соскользнула по листу, Катя сжала ручку в кулаке. Теперь она клала в каждый разворот ежедневника листок с кустарника в округе дома. И было совсем неясно, какой же вложить сюда. На телефоне открыт «Ричард III» Шекспира. Все разговоры с Габриелем она пыталась понять, какую связь с пьесами можно выстроить, и стыдилась своей неознакомленности.          Иногда казалось, что она была совсем не готова к той жизни, которую выбрала. Когда у тебя психологическое образование и разрушенный брак за спиной, сложно смириться с тем, что ты собираешь показания счетчиков по инструкции из интернета или стираешь всё белье на одном режиме, потому что не знаешь, как их переключать. Если бы не знакомые Маргариты, то у Кати даже визы бы не было, она просто не знала, как начать это делать. И денег у неё в любом случае не хватило бы.          Ей до сих пор страшно узнать количество средств на карте, которую выделили для зарплаты в Италии. У Кати ведь, по сути, никогда не было своих денег. Из-под опеки родителей она сразу перешла под крыло мужа. Перед глазами начинало плыть, она бросила на ноги простынь, отворачиваясь к окну. Долгие годы ей никак не удавалось понять Маргариту. Когда Таня рассказывала о похождениях своей подруги, Катя восторженно изумлялась, качала головой, а потом возвращалась домой к мужу и думала, что это не для неё. Чем больше она разочаровывалась в своём браке, тем более ярким символом независимости и распущенного счастья становилась для неё Маргарита Збарская. Наверное, примерно тогда же Катя стала понимать её не только как классную подругу сестры или популярную девушку из университета. Она увидела сияющего, неуклонного кумира. Главную героиню фильма, женщину с обложки. И очень глубоко в душе захотела стать тем же.          И если Катерина правда этого хочет, пора готовиться к следующему сеансу с Адриано. От неё ждали прорыва. А достичь его можно только одним образом. Взять телефон и набрать номер, послушать гудки и нервно сглотнуть. – Алло? Катерина? По спине проходит дрожь, Катя отлипает мокрой спиной от изголовья кровати. – Маргарита! Привет! Тебе удобно разговаривать? – Да, конечно. Обычно её «да, конечно» были нетерпеливыми и снисходительными. В этот раз голос Маргариты звучал слишком бордо и доброжелательно. Катя не думала, что он может быть таким. – Просто я звонила тебе утром, ты не взяла… Работаешь, наверное? – Да так, всякие мелочи. Что-то случилось? Всякие мелочи. Катя подумала о том, какие мелочи могут быть в жизни Маргариты, и вся Катина жизнь показалась одной сплошной мелочью. – Не совсем. У меня ещё одно задание от духовного наставника, – возвращается к старой легенде она, – Нужен энергетически чистый человек. Господи, какой бред. Катя сдувает прядь с лица, раскрывая ежедневник с конца. Нужно записывать. – Слушай, у тебя точно больше никого нет для этих социальных экспериментов? – Нет, совсем. Таню нельзя, она в родстве. Маргарита шумно выдохнула. Катя представляла, как она переводит рыжие локоны на плечо, как складка падает между бровей, и тонкие руки острыми пальцами тянутся к пачке сигарет через весь стол. – Мне нужна история о твоей первой любви.  Маргарита щёлкнула зажигалкой. – Может, какие-то соседи, друзья?  – пытается помочь Катя? На другом конце тихо шипит сигарета и раздается низкий женских смех, приглушенный настолько, что кажется это помехи. – Ну слушай, на ум приходит два случая, наверное. Мне лет одиннадцать было, это ещё дома, я влюбилась в нашего учителя математики нового. Он почему-то переехал на пару лет из Киева к нам, вроде маму пожилую досматривал. Ничего не случилось, конечно, он даже не знал. А я вот только  в пубертат вступаю, и пока все наши девочки как-то уже гуляли с пацанами, я на переменах сидела дроби решала. В кабинете. А у нас  уже в апреле духота страшная была, я чуть сознание не теряла, и его не выпускала, постоянно просила мне что-то объяснять. Катя медленно моргает. Чего-чего, а такой откровенности она не ожидала. – Он не то что какой-то молодой красавец, наоборот довольно скромный, неприметный человек был. Но очень благородный, очень вдумчивый. Мы самый проблемный класс были, а он никогда не ругался, директору не жаловался, всегда я нами напрямую говорил. Я как-то с тех пор к математике и поближе стала. – Очень мило. Не знаешь, что с ним сейчас? Маргарита протяжно хмыкнула, от этого звука стало как-то неудобно. – Умер, думаю. Я что-то про это слышала, ему на тот-то момент около сорока было. Слишком откровенно. Ладно, следующая история точно будет хорошим фундаментом для работы с Адриано. Мы ведь все родом из прошлого, и на паттерны прошедшей любви реагируем куда сильнее – это Катя знала не понаслышке. – А вторая история? – приготовилась она. Маргарита мечтательно хихикнула. Почему-то наяву виделось, как она откинула голову, выпуская дым к полотку. – Слушай, это уже был Питер, где-то середина нулевых, вот девятый или десятый класс. Мы же с Таней готами были, помнишь, и вот у нас в компании была Ника. Вероника. Охренительная, играла на скрипке, перекладывала рок-хиты на струны. Умная, смелая, не отбитая, как остальные, а такая была, идейная. Так, это вообще не поможет Адриано! Это, наоборот, всё усложнит! Черт! Значит, теперь его соперники не только все мужчины мира, но и все люди в целом. – Я тебе помогла? – Не...Ну… Да. В смысле, мне одна ситуация нужна была, а теперь не знаю, какую выбрать. Катя прошлась тонким ногтем по зубам, покусывая неровный край. – Вот какую хочешь, честно, – Маргарита точно улыбалась, – Ладно, если это всё, я побегу, тут пара дел ещё есть. – Ага, спасибо большое. -          Этот странный звонок выбил меня из колеи, если это выражение вообще сейчас уместно и если выбить меня ещё сильнее было возможно. Мы расселись по машинам пару минут назад, и я заметила свой клатч в углублении между сидениями. Казалось, словно его сжимали во время поездки и перед выходом неосторожно отбросили. Адриано как раз давал какие-то указания водителю на итальянском, я подумала, что он точно не может быть настолько мелочно-сентиментальным. Клатч был оцарапан и испачкан, но он был. Значит, я поступила правильно, бросив его на месте нашего похищения. А Моретти додумался его забрать. И додумался найти нас гораздо быстрее, чем я предполагала. Вместе с тревожными воспоминаниями этого утра, я почувствовала сложную, неприятную благодарность. Единственная благодарность, которую я позволю себе в отношении Адриано теперь.          Я решила так и сразу же вынула телефон, который стал вибрировать в первую же секунду в моих руках. Глупая случайность. На экране высветилось «Екатерина Азорская», я озадаченно скривила губы. Прежде, чем ответить, я в последний раз осмотрела дом, в котором нас держали. Машина сопровождения, в которой разместились Элиа и большая часть Реджиме, выехала вперёд. Не знаю, откуда у меня были силы на все эти милые вздохи, смешки и грубые улыбки, которые я выдавливала из себя, пусть даже знала, что Катя их не увидит. Я ни на секунду не расслабилась с момента нашего освобождения, и с каждым словом становилась только напряженнее. Думать сейчас о своём прошлом, о любви, которая в нём была, оказалось тяжело и неуместно, словно сцена убийства в фильме Тарантино: кровь и весёлая музыка.          Я была рада, что мы попрощались. Пару секунд смотрела за окно, там закат играл с верхушками деревьев и светлыми каменными скалами. Поразительно, как легко такие вещи могут показаться опасными и пугающими. Я очень хотела увидеть что-то знакомое сейчас. Тело страшно болело, состояние было от и до отвратительным, я была истощена. Руки то и дело слабо падали на колени, и тогда я мелко вздрагивала, глядя на содранную кожу выше запястий. Как же долго она будет заживать. Адриано проследил за моим взглядом, и я предупредительно покачала головой.          Чтобы не уходить в бессмысленные страдания, я подтянула каждую дрожащую жилу и стала проверять почту, рабочие чаты и список пропущенных. Один из них озадачил меня сильнее других. Лидия, мой заместитель, писала: «Перезвони мне.» – Я слушаю. Мне казалось, что говорить с Катей было сложно. Но гораздо проще оказалось делать вид, что я весёлая и лёгкая, чем ставить свой привычный сильный голос, чем воскрешать спокойные и покровительственные ноты. Я не чувствовала себя достаточно сильной сейчас. – Ты не отвечала целый день, – с упреком сказала Лидия. Именно с упрёком. Я подняла брови, выпрямляясь на месте. – Прошу прощения? – Я не прощу. У нас была презентация для нефтяников. Я пообещала им прямую линию с тобой, что ты ответишь на все их вопросы. И представь, в какое дурацкое положение ты меня поставила! Я постаралась проглотить возмущение и шок. Смотрела в одну точку, на сидение впереди, и чувствовала, как от покачивания машины рождается тошнота. – Насколько я помню, Лидия, презентация не сегодня. В трубке послышался резкий вздох. – Со мной согласились встретиться представители медиа-группы. Они никогда не идут на контакт просто. И только вчера мне сообщили, что они согласны. Пришлось действовать быстро. – Значит, я должна была знать об это вчера, – я слегка повысила голос. Тошнота усиливалась, я стала постепенно сгибаться, чтобы не видеть движений за окном. – Уж прости, я не могу постоянно докладываться. Ты сама знаешь, здесь решает скорость. Честно говоря, я предполагала, что твои разъезды по Италии закончатся чем-то подобным, но надеялась, что ты будешь ответственнее. Адриано положил ладонь на мою спину, склоняясь, чтобы понять, всё ли в порядке. Я резко подняла руку, останавливая его. – Ты забываешься, Лидия. – Мне так не кажется. Ты сама прекрасно знаешь, где должна быть. И раз уж я тяну на себе всю сделку, играть мы будем по моим правилам. Это справедливо. Я ухватилась за подлокотник, закрывая глаза. Вдыхать через нос, выдыхать через рот. Зря я покурила пару минут назад. Надо было сначала поесть. – Я понимаю, о чем ты говоришь, но соглашаться не стану. В который раз повторяю – я не в отпуске. Сегодняшние события лишь огромное недоразумение, которое случилось по твоей милости, Лидия. Я должна быть поставлена в известность. Всегда и по поводу всего. Под языком стала собираться соль. Я нащупала на дверце кнопку, опускающую окна. Ветер засвистел, взметая мои волосы. Нужно разогнуться, но живот стало сводить спазмами. Меня бросило в пот. И всё же мой голос был твёрд. – Я всё меньше в это верю. Назови хоть одного инвестора или компанию, с которой ты встречалась. Поделись успехами! Нет, нам ничего неизвестно. Тебя нет. И от тебя теперь никакой пользы. Я прижала пальцы ко рту. Нужно попросить остановить машину, иначе случится непоправимое. Адриано опустился ко мне, собирая мои волосы и прикладывая холодную ладонь к щеке. – Что случилось? Тебе что-то нужно? Я скривилась, призывая его замолчать, а Лидия продолжала: – О чем я и говорю. Не забывай, Маргарита, я не только твой заместитель, я акционер. И если ты не вернёшься до июльского совета директоров, мы поставим вопрос о твоём отстранении. Что-то поднималось изнутри, глаза стали слезиться. Я слушала эти слова и боялась того, что не могу возразить. Не потому что потеряла возможность говорить. Я не знала, что сказать. Я  растерялась. – Мы вернёмся к этому разговору, – собрала я последние силы и отключила звонок, – Остановите машину! Адриано понял меня, рявкнул что-то на итальянском, машина съехала на обочину. Я боялась поднять голову. Адриано вскочил со своего места и обошёл машину, открывая передо мной дверцу. Я свесилась с сидения, глубоко вдыхая. Воздух, как назло, был густым и тёплым, по-вечернему насыщенным. Я ухватилась за руку Адриано, осторожно выходя из машины, и сделала пару шагов самостоятельно. Вернулся Моретти уже с бутылкой воды, аккуратно поднося её к моему лицу. – Я не беспомощная, просто слегка укачало. Он строго посмотрел за мою спину, вероятно, приказывая слугам держаться подальше. С шорохом подъехала ещё одна машина, вероятно, в ней подумали, что нам нужна помощь. Я заставила себя выпить половину бутылки, а потом похлопала на щекам намоченными ладонями. – Дома нас ждёт врач. С тобой… С тобой что-то делали? Слава богу, Адриано был собран и раздражал не слишком сильно. – Если они хоть пальцем тебя тронули, я клянусь… – Так, хватит. Ну, с «не раздражал» я переборщила. Утерев губы запястьем, я тихо зашипела. Опять забыла о ранах. – Нет, меня вообще не трогали, ничего. Мне вкололи какую-то дрянь, и я не ела. Я голодная. Здесь есть магазин или заправка?          Через полчаса я уже чувствовала себя превосходно. Мне раздобыли свежих фруктов и хрустящего хлеба на каком-то местечковом базаре. Я пила много воды и сидела спиной к открытым окнам. От сытости начинало клонить в сон, и я вся сжималась, понимая, сколько впереди дел. Спать сейчас не время.          В какой-то момент Адриано оживился. Я старалась вообще о нём не думать, это было слишком тяжело. Произошедшее – только его вина, и я хотела говорить только об этом, но пока не могла. Поэтому не хотела говорить вообще ни о чем. Адриано осторожно взял мою ногу, поднимая её к себе на колени, и я брыкнулась. – Не трогай меня.          Он снисходительно взглянул в мои глаза. Я дёрнулась, пытаясь опустить ногу, но он её удержал. Возмущенно вздохнув, я готовилась к тяжелой гневной речи, но Адриано достал нож. Просто достал нож и стал перерезать петли, которые остались на моих лодыжках, когда я стянула их со стула. С одной ноги и с другой. Методично двигая лезвием взад-вперёд. Адриано не поднимал на меня взгляда. Под его пиджаком я заметила несколько пистолетов. Он ехал убивать за меня. Я смотрела на свою бледную ногу с задернутой штаниной, которая ярко выделялась на фоне его тёмных брюк. Смотрела, как его смуглые крепкие пальцы нажимают на икры, касаются вен на подъеме, орудуя лезвием. И понимала, что это ничего не меняет. Этого недостаточно. -          Я проучилась непозволительно мало на психфаке. Конечно, для бравады я убеждала себя в том, что разбираюсь в психологии достаточно. Достаточно для того, чтобы нравиться партнёрам по бизнесу и не заниматься самокопанием в пустой квартире вечер за вечером. Но я ничего не знала о том, как раскрываются травмы. И поэтому пройдёт ещё много недель прежде, чем я пойму – в день моего похищения Адриано Моретти начал сходить с ума.                   Он и сам пока этого не понимал. Когда они вернулись в поместье, он оставил Маргариту. И впервые думал, что на самом деле не хочет видеть её. Адриано хотел Маргариту каждую минуту этих восьми лет, последний месяц – ежесекундно, непрерывно и безусловно. А теперь абсолютно потерялся перед ней. Он предал Маргариту, он не смог её защитить. И первое сильное, настоящее чувство, которое подарила ему реальная Маргарита Збарская, было разочарование в себе. Он не мог больше гореть страстью или злиться на неё, он чувствовал себя слабаком. Он чувствовал себя своим отцом.          Мама умерла из-за глупой ошибки отца. Он знал всё об этой истории, но никогда не прокручивал её в своей голове. Чтобы сегодня повторить. Маргариту могли убить. Запытать, изнасиловать. Из-за него, и он не остановил бы это, он бы опоздал.          Адриано встал у окна. Это чёртово поместье. Не могло быть совпадением, что промах, который лежал в наследии Адриано, случился именно здесь. Что именно эти стены давили на него, пока голова горела. Он залился болезненным румянцем. С того самого мига, как он узнал о похищении Маргариты, каждая мышца в теле застыла в напряжении, каждый мускул искаженно замер. Он должен выстраивать план поимки этих людей, должен начать расследование, открыть на них охоту. Всё, на что хватило сил – согласиться с Габриелем, когда тот вызвался объехать округу, чтобы найти след похитителей. Адриано не знал, что делать, он не мог сопоставить одну картинку с другой, и  понятия не имел, как поведёт себя в следующий миг.          Он только догадывался, как сильно не повезёт тому, кто осмелится заговорить с ним сейчас. И был прав. В дверь постучали. Адриано не включал свет в кабинете, сумрак делал обстановку неживой, остуженной. Такой мрак создан, чтобы прятаться. – Вы позволите? – Элиа застыл в проеме, готовый удалиться в любой момент. Адриано не ответил. Всё внутри вопило «нет». Ни в коем случае. Он знал, что жестокость, которая поглотила его, слишком фатальна для Элиа. И в глубине души был уверен, что Элиа этого не заслужил. Но Адриано был не здесь, его душа была не здесь. Здесь был только гнев. – Что сказал доктор Сартори? Элиа принял это как разрешение войти. Адриано очень редко видел его в футболках. Элиа выглядел непривычно хрупким. Даже в темноте можно было рассмотреть широкие пятна синяков и царапин на его шее и руках. Умытое лицо Элиа покрывали ссадины и лиловые пятна. Нижняя губа опухла, её прорезала багровая линия. Лоб овивала белая повязка, которую наложили на рану в левой части головы. Это не смягчило Адриано. – Маргарита его выгнала, я слышал крики в коридоре. Он ей очень не нравится. Но сейчас, кажется, она пустила его, думаю, он зайдет к вам… Адриано даже не заметил, как Элиа перестал называть его на «ты». – Я не про Маргариту. Что он сказал тебе? Элиа никак не мог найти места. Обычно он облокотился бы на стол или развалился бы в кресле, уверенный в себе и шутливо-опасный. Теперь же он стоял посреди комнаты с опущенными руками, и даже глаза его потускнели, взгляд стал серьёзным. Элиа Феделли превратился из комедии в трагедию за один день. – Сотрясение. Попросил сделать томографию и рентген, что-то с рёбрами. Он сказал, что я должен лечь в больницу хотя бы на неделю, но я отказал. Адриано снова отвернулся к окну. – Зачем? – Я нужен здесь, – смело сказал Элиа. – Ты ошибаешься, – Адриано покачал головой, – Здесь ты не нужен. Страшно захотелось открыть окно, но Адриано настолько мало контролировал и осознавал свои действия сейчас, что опасался двигаться. Щека стала дергаться в нервном тике. – Я приму любое ваше решение. Я достоин исключения из клана, – стойко произнёс Элиа. На их языке это приравнивалось к смерти. – Но сначала я расскажу всё, что помню. Это поможет найти похитителей и обезопасить Маргариту в будущем. Никто не должен повторить мою ошибку. Адриано сложил руки за спиной, оглядывая внутренний двор особняка. Слуги лениво перетаскивали через задний вход провизию. Завтра все снова соберутся за завтраком, буду тихо обсуждать сегодняшний день и с опаской ждать решения Адриано. Если он помилует Элиа, это будет проявлением слабости. Адриано и не хотел его прощать. – Ты больше не приблизишься к Маргарите. Я отпускаю тебя. Пройди лечение. К тому времени я решу твою судьбу. Хорошо, что он не видел Элиа сейчас. Он не хотел его видеть. – Прощайте, Дон Моретти. - – Я повторюсь, вы можете проваливать к черту, если вам что-то не нравится. Я в полном порядке.          Да, я была очень грубой. Никогда в жизни я не разговаривала так с персоналом и уж точно не с доктором. Но я терпеть не могла Сартори. Он казался мне лжецом и предателем. Этот почтенный, пожилой мужчина. Я была уверена, у него отличная семья, возможно, есть дочери или внучки. И неужели он не вспоминает обо мне, когда охраняет их, даёт советы, строит благополучие?          Доктор Сартори был первым человеком, которому я хотела довериться здесь. И единственным, у кого я попросила помощи. И глядя на него, я каждый раз вспоминала, что он не просто отказал мне, он ласково и по-отечески объяснил, что даже не хочет мне помогать. Он считал, что моё похищение, отравление – это нормально. – Я тоже повторюсь, синьорина Маргерита, меня попросили осмотреть вас. Не мешайте мне выполнять работу. Вы истощены, это может быть опасно.          К огромному счастью, по-настоящему истощенной Сартори меня не видел. К моменту, когда я всё же пустила его в свою комнату, на мне уже была свежая одежда, а кожа ещё не высохла после душа. Я даже успела наложить легкий макияж и высушить волосы. Мне очень не нравилось каждый раз привыкать к новой комнате и новой ванной. Я чувствовала себя бездомной отшельницей. Мои вещи перевезли из отеля в поместье Моретти-Палермо, здесь мы и задержимся на пару дней, вероятно. – Что вы будете делать? – строго спросила я, поднимаясь с постели. Доктор Сартори спокойно поднял руку, приказывая мне снова сесть, и раскрыл чемоданчик. – Проверю ваше давление, возьму немного крови и осмотрю вас на наличие травм. – Никаких травм нет, меня не трогали. – У вас изрезаны запястья или даже скорее стёрты. Это нужно лечить. Я прекрасно помнила про запястья. Их чертовски жгло, пока я мылась в душе. И очень хотелось что-то с ними сделать как можно скорее. Поэтому я сдалась. Во время всех процедур я старалась хранить молчание, но когда доктор Сартори стал осматривать мои руки, не выдержала: – Всего этого не случилось бы, если бы не вы. Вы помогли ему отравить меня. Вы… – Я понимаю ваши чувства, синьорина Маргерита, но не разделяю. Он поднял мою руку, чтобы кругом оглядеть стёртую кожу. Думаю, в молодости он был очень симпатичным мужчиной. Сейчас его смуглая кожа напоминала смятый пергамент, но глаза выдавали в нём простого соседского парня. Обманчивые глаза. – Что я, по-вашему, должен был сделать? Отказать? Разве я могу? – он отпустил мою руку и потянулся за перекисью в чемоданчик, – Моя семья поколениями работала с Донами. Мы спасали жизни плохим людям, как вам показалось бы. Но когда речь идёт о теле перед тобой, разницы нет. Я взмахнула рукой, но Сартори мягко опустил её, начиная обрабатывать. – Я не про это. Вас попросили рассчитать дозу транквилизаторов, чтобы похитить меня. И вы сделали это. – Не сделал бы я, сделал бы кто-то другой. И рассчитывать дозу тогда пришлось бы не только для вас. Но и для меня, для моей семьи. И это доза была бы смертельной, синьорина. Я поджала губы, чувствуя жжение на запястьях. Доктор Сартори стал отмерять бинт, чтобы наложить повязки. – И зачем вы продолжаете это? Зачем находитесь в зависимости у тех, кто угрожает вам и вашим близким? – Мы все всегда находимся в зависимости. Эти люди хотя бы честны. Они сразу говорят, чего хотят, и что сделают, если этого не получат. Мне остается только на совесть делать свою работу, и я справляюсь. Вы живы. И чувствуете себя хорошо, да? Я ответила по-русски, нецензурно и в рифму. Доктор Сартори усмехнулся, заканчивая с повязкой на второй руке. – Мне жаль, что эти события так сильно бьют по вам, синьора. Вы близки к нервному истощению. Я вижу круги под вашими глазами даже под косметикой, а ваши руки покрыты мраморной сеткой. Вы хорошо спите? – Превосходно, – соврала я. Доктор Сартори поднялся с места, медленно укладывая вещи в свой чемоданчик. У него были чертовски дорогие для врача брюки. – Я настоятельно рекомендую вам принять кое-какие добавки. Нервы – это не шутка. У вас может участиться головокружение, вас могут мучить приступы тошноты и бессонница. Такие вещи оказывают ужасное влияние на дальнейшую жизнь организма. Это было про меня. Я вспомнила приступы тошноты в машине и вся сжалась. – Если вы хотите, я подберу хороший препарат, который выровняет ваш эмоциональный фон и поможет организму справится с нагрузками. – Не хочу. Мне ничего от вас не нужно. Я в полном здравии. Я подозрительно оглядела Сартори с головы до ног. Меня раздражало, что он прав. Очевидно, что в ближайшее время жизнь лучше не станет, а я в том возрасте, когда все потрясения оборачиваются проблемами в старости. Но Сартори я не доверяла. Это была бы огромная глупость. – В таком случае, я попрошу вас об одном. Ни в коем случае не употребляйте алкоголь в ближайшие пару недель. Это серьёзный депрессант, сейчас он может оказать фатальной действие на ваш организм. Всего доброго, синьора Маргерита.          Он желал мне всего доброго, оставляя в пустой комнате, в чужом доме. Я осмотрела чемодан, с которым приехала. Мои духи, документы, одежда – новая и старая. Всего этого не случилось бы, стой я сейчас в своих апартаментах в Петербурге. Я взяла бы бокал с вином, вышла бы на террасу и смотрела на закат, который догорал бы над Крестовским островом. Я знала бы, что ждёт меня следующим утром. Сейчас я не знала, что готовит мне следующая минута. Нужно работать. Нужно собрать мысли и открыт ноутбук. Нужно вернуть себе своё, и что более важно – вернуть себе себя. Но я устала. Очень неприятно устала, как человек, который весь день носился по городу и ничего не решил.          Оставалось только устроиться в постели. Через прикрытые шторы заглядывали сгущающиеся сумерки – недостаточно тёмные, чтобы уснуть, но и недостаточно светлые, чтобы чувствовать себя комфортно. У постели лежал «Коллекционер» Фаулза. Я подумала об Элиа. Стоило бы навестить его, но я заметила, что теперь Элиа смотрел на меня виновато и словно извинялся. Наверное, ему нужно время, он прошёл через ужасающие вещи.          Я закурила прямо в постели. Мне никогда не подавали пепельницу, поэтому под неё я приспосабливала самые странные вещи. Сегодня это была чашка из-под чая. В этом было нечто хамское. Я успела затушить остаток сигареты прежде, чем дверь распахнулась. Он снова не стучал и это утомляло.          Адриано выглядел тревожно. Этот итальянский лоск и ухоженность, казалось, пристали к нему навсегда, но сейчас он стоял передо мной измятый и весь израненный сильными чувствами. Его глаза блестели словно от непролитых слёз, н брови были сведены, как у проигравшего бойца. Он раскрывал плечи шире обычного, но тело его казалось слабым. Словно полая статуэтка, громоздкая на вид и неприятно легкая наощупь. Я выпрямилась, складывая руки поверх покрывала. За Адриано в комнату вошел какой-то мужчина.          Я видела его в коридоре того дома, приняла за пленника. Мужчина переоделся в тёмные брюки и тонкий свитер. Он был из тех людей, которые привлекают внимание одним своим существованием. Красота его была мужественной и необязательной, в чем-то суровой, а в чем-то – элегантной. Он с некоторой тяжестью переставлял левую ногу, но держался прямо, а на фоне Адриано казался ещё более крепким и статным. Я выгнула бровь, оглядывая обоих мужчин. – Я собиралась ложиться спать, но нам нужно поговорить. Решила отнять у него возможность начать. Адриано остановился на почтительном расстоянии от моей постели, это удивляло. Обычно он не упустил бы возможности полапать меня и рассыпаться в горячих признаниях. – Это не займёт много времени. С этого дня тебя всегда будет сопровождать охрана, в том числе на территории поместья. Познакомься, это Ричард Флеминг. Он возглавит твою охрану. Я выгнула бровь, осматривая Ричарда. – Маргарита Збарская, – представилась, а после спросила, – А что с Элиа? Адриано мельком опустил взгляд, словно отбрасывая этот вопрос. – Он пробудет в больнице какое-то время. У него сотрясение мозга и, вероятно, травма рёбер. Я склонила голову. Нужно смыть макияж. Точно. Я чуть ни уснула с макияжем. Долгий день. – Допустим. Но если у тебя возникли какие-то сомнения, я уточню: Элиа сделал всё возможное. Силы были абсолютно не равны. Я знаю толк в персонале… – Это я решу сам, – отрезал Адриано. – Нет, ничерта подобного. Что бы ты ни придумал, что бы ни диктовала ваша извращенная мораль, не смей трогать Элиа. Он помрачнел. Ощутимо. Ричард вёл себя поразительно уместно, словно даже не слышал нас. – Я сам разберусь со своей прислугой, Маргарита. Адриано не называл меня полным именем. Только «Марго», с переливчатым ударением. Я испугалась. Он был категоричен, это могло навредить Элиа. – Прислугой? Вот как? Эти люди рискуют своей жизнью ради тебя, Адриано. Просто напоминаю. Я повысила голос, мне не понравилось, как уязвимо это звучало. – Значит, рискуют недостаточно. В любом случае, это не твоё дело. С этого дня ты будешь в стороне от любых дел клана. Меня поразила его бесчувственность. Что было самым страшным, он всё решил. До того, как зашел ко мне, и впервые я чувствовала, что не смогу побороть его решимость. – Чудесно. Честно говоря, я напомню, всё это время я только и хочу, что оказаться вообще как можно дальше от этого клана. Но это переходит в персональный вопрос. Скажи мне, чем ты занимался, кроме этой чуши, которую представляешь мне? Адриано не задавался этим вопросом, он просто терпел меня сейчас, а я выпрямилась на месте. В воздухе было едко от дыма, присутствие Ричарда делало меня проигравшей и безумной. – Ты выследил этих людей? Ты знаешь, откуда эта угроза? Я завтра же начну расследование. Я помню их номера, они были иностранцами, не итальянцы, и их кто-то заказал. У них были чёткие инструкции, они знали обо мне. Кому принадлежит дом, где нас держали? – Замолчи. Твои вопросы никому не интересны. Это не твоё дело. Я остервенело закачала головой, не сводя с него взгляда. – Мне не нужно твоё разрешение, Адриано. Никогда не было нужно. Ты заигрался. – Закрой рот, – он сказал это так грозно, что я правда захотела замолчать. – Ты не понимаешь, во что ввязываешься. – Ты втянул меня в это. И ты не справляешься. Я справлюсь. – Этот разговор окончен. Ложись спать. Мы вернёмся в Катанию завтра вечером. -          Этот разговор не был окончен. Он будет висеть в воздухе до того самого момента, пока мой самолёт не опустится в аэропорте Петербурга. Я не знала этого тогда, но чувствовала.          Когда Адриано и Ричард ушли, я больше не могла уснуть. Меня колотило, я хотела кричать. Мне стоило накричать на Адриано, будь у меня больше сил, я бы так и сделала. Он не собирался просить прощения или объяснять мне что-то. Раньше меня смешило, что он ставил себя выше меня, но теперь я прочувствовала весь ужас этого положения. Моей жизнью управлял бездарный диктатор. Я шла по коридорам поместья, желая затеряться. Исчезнуть по собственной воле. Незнакомые коридоры, чужой свет и воздух, к которому я не могла привыкнуть. Казалось, что я путешествую по семейному альбому неизвестной мне семьи. Я хотела найти хоть что-то своё, что-то реальное. Но сворачивала в новый коридор, переходила по лестницам, забывая откуда и зачем пришла.          Это привело меня в тёмное пустое помещение. Просто очередная дверь. За ней в молчаливом безучастии лежал театральный зал, в котором проходила Этернита. Я прошла по прямоугольнику света, который падал из открытой двери. Здесь снова были выставлены в ряд стулья, словно ожидая представления. Трудно представить более пугающее и неуютное место. Мне нравился этот детский, бессмысленный страх. Идти в темноту и чувствовать иррациональную угрозу, которая кажется родной и любимой после всех реальных угроз.          Свет заканчивался у подмостков сцены. Я прошла к кулисе и нашла рычаг. Над сценой раскрылись софиты, тупо направленные вверх. Пустые кресла смотрели на меня придирчиво, оценивали представление, которое я готовилась устроить. Я любила оперу и была равнодушна к театру. Полые балконы безучастно темнели под потолком. Босиком, в шелковом халате, я уселась в самом центре сцены. Здесь ещё остались следы музыкантов, которые играли на Этерните Дарио. Потянуло холодом.          Я хотела напугать себя ещё больше и откинулась на спину, раскрыла руки. Очень давно я играла в школьном спектакле, это был, кажется, шестой класс. У меня был складный монолог пришлой цыганки на родном языке. Я говорила с выкрученным акцентом своего отца, и все меня понимали. Я была своей, я была дома и куда бы я ни пошла, дом пошёл бы следом. Статные, таинственные горные склоны в изумрудных лесах, тяжелые грозди фиолетового винограда в набелении.          Синие небеса над бескрайними пшеничными полями. Синие, как мои глаза. Они смотрели на всё честно и открыто, они не отводили взгляд, не робели. Они не были бессильны. Их не пугала Лидия, грозящаяся отнять компанию, и не загонял в плен глупый итальянский мужчина. Зал, построенный во имя любви, стал обителью моей ненависти. Дед Адриано так ценил свою жену, что подарил ей маленький театр, маленький кусочек её жизни, чтобы она думала, что всё по-прежнему. Это всего лишь симулякр в клетке. Это всего лишь подобие свободы в неволе.          Я не выберу это.  Я не была рождена, чтобы мириться.  Я найду тех, кто похитил меня. Сама. И я поставлю Лидию на место. Сама. Я верну то, что моё по праву. Этот дом – наследство. Всё в жизни Адриано – наследство. Моё наследство – гордость и несгибаемость, смелость, которая воспитана мною самой. Я сама построила свою жизнь. И только я решу, будет она разрушаться или нет. В тот же вечер я приказала Софье собрать завтра конференцию со всеми работниками. Моё лицо будет открыто на главном экране в холле офиса. И я скажу то, что захочу. Потому что я не запуганная, не романтичная и не потерянная. Я – Маргарита Збарская. И я выбираю себя. -          Адриано тоже выбирал её. Но если обычно люди, выбирая любимых, жертвуют чем-то, Адриано был готов только брать. Прежде, чем навестить Маргариту тем вечером, он провёл два разговора. Для неё, во имя неё, но все же только ради себя. Первый состоялся с доктором Сартори. Маргарита наверняка была бы возмущена, узнай, насколько этому человеку безразлично её презрение. Доктор Сартори увидел и сделал достаточно вещей, чтобы относиться к понятию чести и справедливости с ласковым снисхождением. Словно к ребёнку, который просит поверить в сказки. Реальность для него была предельно понятной. Он просто играл по её правилам. Каждый день, включая тот момент, когда из комнаты Маргариты сразу же направился в кабинет Адриано. – Дон Моретти, – он дождался внимания. Немного жаль, что сам Адриано редко просил консультации доктора. Ему бы она не помешала, особенно теперь. Сартори преувеличил, когда сказал, что Маргарита близка к нервному истощению, он соврал. По-настоящему на грани был только Адриано. Но он не желал этого знать, а значит Сартори не желал об этом рассказывать. – Я осмотрел синьорину. Никаких серьёзных повреждений или следов насилия. Она пребывает в состоянии легкого шока, но мне затруднительно диагностировать её подробнее, она не идёт на контакт. Раны на её руках заживут в течение полутора недель, однако…  Как вы говорите, когда знаете, что получите приз за сказанное? Адриано ждал его слов, и это льстило. Немногие вещи способны вызывать такие эмоции, когда тебе далеко за пятьдесят. – Мы с вами как-то говорили о том, что синьорине не помешает мягкое лечение. Сейчас наиболее подходящий момент, я думаю. Вам будет проще, если мы слегка понизим её психоэмоциональную активность. В противном случае она совсем скоро может стать опасной как для себя, так и для окружающих. – Это не опасно? – сухо спросил Адриано. Доктор Сартори примирительно склонил голову. – В той степени, в которой опасно любое лечение. Я взял анализ крови, на его основе и с теми медицинскими данными, которые мне направили из медицинских учреждений, где наблюдалась синьорина, я подберу лучший препарат. Спокойная Маргарита. Податливая Маргарита. Это было похоже на мечту. Адриано помнил, как она вела себя после освобождения, как кричала. Как ей стало плохо в машине. Маргарита не выдерживала. И это пойдет ей на благо. – Но как мы заставим её принимать их? – Добавьте в еду, я рассчитаю дозировку. Боюсь, самостоятельно синьорина не согласится, даже при острой необходимости. Но ни в коем случае не позволяйте ей пить алкоголь. Вероятнее всего, препарат будет из области нейролептиков, это может привести к ужасным последствиям.          Наверное, будь у Адриано в тот вечер возможность обдумать всё не спеша и в тишине, он принял бы другое решение. Но стоило доктору Сартори выйти за дверь, позвонил Габриель. Он сообщал, что следы похитителей оборвались, найти их сегодня не удастся. А потом всё самообладание Адриано потребовалось для разговора с британским наёмником, которого он сам побаивался. Флеминг вошел в его кабинет без спешки, если не знать, что его пырнули в бедро, то могло показаться, что в его походке всё нормально. – Как вы себя чувствуете? – Сносно. Ваш человек не настолько профессионален. Это просто царапина.          Флеминг не вёл себя по-хозяйски или чрезмерно свободно, но Адриано чувствовал, что Ричард анализирует пространство и понимает, как использовать его намного лучше. Спасти Элиа удалось только благодаря тому, что Флеминг прибыл на место быстрее остальных. Адриано видел трупы тех людей, ни за что бы не пожелал себе подобной кончины. Он допустил огромную ошибку, когда приказал убить всех. Сейчас это было очевидно, у него могли появиться роскошные свидетели. Но спрашивать с Флеминга за это было бессмысленно: он просто исполнял приказы. Делал своё дело, причем превосходно. – Именно поэтому я хочу поговорить с вами. Наша первоначальная договоренность была другой, но обстоятельства изменились. Теперь поиски Чезаре казались второстепенной проблемой. Над ними нависает неизвестная и непредсказуемая угроза, истоки которой не удается обнаружить. – Я удвою оплату. Взамен вы останетесь при мне, будете следить за безопасностью моей женщины. Флеминг насмешливо приподнял брови. Эта эмоция казалось слишком чужеродной для его породистого профиля и горделивой сдержанности. – Я не охранник. Я умею убивать, а не спасать от убийств. Странно, он так легко признаётся, что не способен на что-то. Адриано не привык к таким людям. Держать под боком такую опасность, как Флеминг, было неприятно. Оставалось надеяться на то, что никто не заплатит ему больше. – Вы понимаете психологию убийства. И сможете предотвратить его. Убьете тех, кто захочет убить её. «Её». Тяжело и с обязательством. – У убийств нет психологии. Это механика. Тысяча вероятностей, которые складываются определённым образом. Аналитики – лучшие убийцы. Вам следовало бы знать, Адриано. – Вы отменный аналитик, – отрезает он. – Можете сами назвать мне сумму. – Я назову. Это значило согласие. Игра началась. -          В Палермо я впервые увидела магию сицилийского утра. Вот уж не знаю, почему в Таормине мне было так всё безразлично. Я каждое утро занималась пилатесом на своей террасе и не поднимала головы выше. Конечно, тот конец острова был более диким. Я завтракала в восточной гостиной. Слуги очень удивились, когда я отказалась выходить в столовую к Дону. Эту комнату я выбрала ещё вчера, когда по мраку возвращалась из театральной залы в свою спальню. Мне показалось, что завтракать здесь будет тихо и уютно, я совсем не ошиблась.          К завтраку мне опять попытались подать мучное и сладкое, на что я вытребовала что-то посущественнее. Таким образом, загоняв всю прислугу с самого раннего утра, я сидела довольная и сытая, наблюдая за пробуждающимся Палермо. Дом Моретти-Палермо снова и снова казался мне большой глупостью, потому что стоял цельным особняком среди полуразрушенных, густонаселенных многоквартирных домов. На него падал весь шум и вся пыль, местный жар не утихал даже сталкиваясь с садами и белым острым кирпичом улицы.          Тело ещё болело, начинали проступать синяки на руках и боках, потому я отказалась от утренней тренировки. Восточную гостиную пронзало солнце, арочные окна без штор легко пускали его сюда, словно долгожданного гостя. Через пару часов меня ждет серьёзных разговор со всеми подчиненными моей компании. Но пока только запах старого дерева, чего-то вязкого и тяжелого (словно ладан) и кофе. Я заплела влажные волосы в косу, они приятно холодили затылок. И знаете, что сделало бы это утро ещё прекраснее? Одиночество.          Так я подумала, когда дверь распахнулась, комнату сначала оглядели, а после вошли, словно долго искали кого-то, заглядывая повсюду. Мне нравилось, что Ричард Флеминг, в отличие от остальных, не выряжается в брючные костюмы. Короткая плотная футболка открывала его крепкие руки. Это нравилось мне меньше, внушало страх. Потому что я помнила, кто передо мной. – Прошу прощения. Мне не сказали, что вы просыпаетесь так рано. Я с оценкой оглядела его, не приглашая присесть, а после отставила чашу с кофе. – Я редко выезжаю куда-то по утрам. Если решу – скажу вам. Сегодня я никуда не собираюсь, так что вы свободны. Думаю, встреть я Ричарда Флеминга в обычной жизни, он понравился бы мне. У него были манеры, сдержанность и очень спокойный лоск, чем-то походящий на мой собственный. На первый взгляд казалось, что мы с ним похожи. Что довольно пугающе, учитывая, что он крайне жестокий и талантливый наемный убийца. Именно поэтому я была с ним учтива, а не прогнала, как других Реджиме. – Мне нравится ваш подход. Адриано говорил не отлучаться от вас. – Адриано – параноик. Возможно, вы помните, – я сделала пикировку наудачу, подчеркивая, что знаю о делишках Флеминга, – В поместье мне ничего не угрожает, оно набито охраной. Ричард спокойно стоял над креслом напротив меня. Он не дожидался позволения присесть. – Я не думала, что сторожить кого-то – ваш профиль. Зачем вы согласились? – Я получу неприличную сумму денег. И хочу распорядиться ею. Пожалуй, моя улыбка была даже слишком хищной и широкой. Я понимала. – Давайте вот как поступим. Вы позавтракаете со мной, всё время до обеда я проведу в своей комнате, меня ждет работа. А когда спадёт жара, прогуляемся по саду во внутреннем дворике. Адриано заметит, как тщательно вы исполняете свои обязанности, а вечером мы возвращаемся в Таормину. Остальное время занимайтесь своими делами, уверена, они у вас есть, в отличие от всех этих идиотов. Флеминг скупо усмехнулся, занимая место напротив меня. -          У каждого бывают трудные дни. Я помню, как у меня эти «трудные дни» растягивались на недели или даже месяцы. Одна смена в клубе, потом ещё одна в магазине интимных товаров, короткий сон, учёба. Так прошел всего год или около того. Сейчас я иногда рассказываю о тех временах на бизнес-конференциях, не уточняя место работы, или сотрудникам своей компании. Но я никогда не ставлю это вдохновляющим примером. Я прекрасно помнила, как начинали выпадать волосы и ломаться ногти, как испортилась кожа, как пропадал менструальный цикл. С тех времён у меня остались проблемы с сосудами и желудком. Непереносимость дешёвого кофе – столько я его выпила.          Поэтому собраться с силами после какого-то жалкого похищения и почти смерти друга было не так трудно. Я достала белый костюм, который привели в порядок в химчистке. Вспомнила об Элиа и страшно пожалела, что нам не удалось нормально поговорить. Сейчас он уже в больнице и, вероятно, посетить его я смогу не скоро. Ему правда нужен покой. Нанесла на губы красную помаду, слегка вытянув уголки – так казалось, что я улыбаюсь, а яркое пятно на лице может отвлечь от общей усталости, если кто-то попытается её высмотреть.          Адриано я сегодня ещё не видела, были опасения, что он ворвется в самый неподходящий момент. Но к огромному счастью, в этой комнате наконец был замок на двери. Полагаю, Моретти просто не проследил за этим, но мне подобное только на руку.          На экране шел отсчет обратного времени до подключения. Я создала собственную систему для работы компании. Полная независимость от крупных информационных корпораций, от и до моя. Многих этот обратный отсчет нервировал, но мне нравилось. Словно напоминание: время – не просто деньги, это деньги, которые невозможно возместить. Перед самым началом конференции, я вспомнила, что стоило бы позвонить родителям и Татьяне. Но я не знала, как дальше врать маме с папой и как дальше говорить правду Тане. Что окажется сложнее?          Я увидела себя в экранчике, над которым висело «Подключить видеоизображение?». Подключить. И всё, я больше не человек. Я видеоизображение, концентрированное достижение и интеллект. Иногда это всё, чего бы я хотела. Без чувств двигаться вперёд было бы гораздо проще. – Добрый день. Благодарю всех за присутствие.          Изображение не передавало всего масштаба. В это время дня в холле моего офиса было очень светло: солнце било прямо в острие стеклянной башни. Мне казалось, я даже чувствую температуру, я так долго настраивала систему кондиционирования, чтобы компенсировать жар от солнца. Несколько сотен человек от рядовых разработчиков до глав крупнейших отделов. И они ждали моих слов. –  Итак, в свете последних событий я захотела увидеть вас всех для короткого объявления. В период моей деловой поездки, каждое решение, которое принимается от лица этой компании, должно быть первоначально одобрено мной. Даже если оно очевидно правильное и не несёт никаких рисков. С этого дня я буду ждать отчет от каждого отдела не в конце квартала, а в конце недели. Руководители отделов сами выберут ассистента, который этим займется, соответственно проектная нагрузка для него упадёт, а к заработной плате будет прибавлено 20%  от стандартной суммы.          Я сделала паузу, позволяя всем осознать услышанное. Я хотела забрать полный контроль в свои руки. И знаете, я ведь его заберу. Это ведь моя чертова компания! Подавить улыбку было тяжело, но я справилась. –  За это время мне удалось пообщаться с несколькими крупными итальянскими предпринимателями, и общая тенденция, которая симпатична мне в Италии – традиционность, –  это наглая ложь, –  Поэтому я решила ввести собственную модель отчетности на пару месяцев отсутствия. А это наглая правда. –  В завершении хотела бы предупредить о двух событиях, которые ждут компанию вскоре. Во-первых, первую корпоративную конференцию, посвященную моим успехам в Италии, я планирую провести в течение следующего месяца. Задача большей части из вас – присутствие, а мой аппарат я попрошу быть в готовности для систематизации материалов, которые я направлю.          Я нахрен понятия не имею, что буду там рассказывать, но главное не подавать виду. Никто не должен узнать, что у меня всё не в порядке. А будь я в порядке, то обязательно сделала бы нечто подобное. –  И во-вторых, говоря о моём аппарате. Нас ждут кадровые перемены. Как вы знаете, на данный момент мои обязанности исполняет Лидия Алексеевна Мальцева, и благодаря ей нам удалось выйти на сделку с небезызвестной нефтяной компанией. Принимая во внимание  те качества, которые Лидия проявила в этой сделке, я приняла решение перевести её на совершенно новый проект. Который будет проходить под её исключительным руководством, и в рамках которого она сможет проявить всю свою инициативность и самостоятельность. Лидия возглавит проект международного сайта сети супермаркетов «Двоечка». Я бесстрастно смотрела в камеру, но знала, как исказилось лицо Лидии. Друзей нужно держать близко, врагов ещё ближе, а деловых партнёров вплотную. Желательно в плену. –  И так как совмещать этот ответственный проект с должностью И.О. директора будет слишком трудно даже для такого сотрудника, как Лидия Алексеевна, я хочу объявить, что с завтрашнего дня  пост исполняющего обязанности директора перейдет к талантливому работнику нашего отдела дизайна – Яну Пронскому.          Пока я предлагаю задать вопросы и благодарю за внимание, давайте поставим всё на паузу и я объясню кое-что. Я – ответственный директор, деспотичная сука, если вам угодно. И я до последнего хотела разделить обязанности, демократично поделить власть и отпустить бразды правления. Но что я получила? Интриги и угрозу моей отставки. Лидия чертовски опасна, и если она покажет себя хорошо в роли директора и споется с другими членами совета директоров, меня действительно могут уничтожить.          Чтобы не допустить этого, я пошла на отчаянный шаг. Выбрала самого неприметного и не амбициозного своего работника, который имел две прекрасные черты – нечеловеческое трудолюбие и человеческую податливость. Он не робкий идиот, он сможет достойно вести себя на переговорах, но он не станет делать что-либо за моей спиной. Как минимум, потому что ему нужны хорошие рекомендации и пара лет стажировки в IT-компании для зарубежной магистратуры. Он будет говорить моими словами от моего лица. А я спокойно доживу это лето и вернусь с триумфом.          Как и ожидалось, сразу же после завершения конференции, мне позвонили. – Как это понимать? Лидия была крайне возмущена. Очень неосмотрительно так откровенно терять самообладание. – Не осуждай меня за щедрость. Ты ведь давно хотела международный проект. – Сраные супермаркеты? Серьёзно? Я на это, по-твоему, подписывалась? Я терпеливо вздохнула, откидываясь на спинку кресла. – Именно на это. На работу в моей компании. Лидия молчала. –  Ты займешься им. И выложишься на полную. А если у меня останутся сомнения в твоей компетентности после этого проекта, то на июльском совете директоров я поставлю вопрос об увольнении, твоём увольнении. И, как ты понимаешь, когда речь идет о вопросах, которые ставлю я, эти вопросы, как правильно, уже решены. Долгая пауза. Я расстегнула пиджак, поднималась обеденная жара. – Ты просто испугалась? Поняла, что я сильнее и опытнее, и решила меня сдвинуть? – Конечно, Лидия, всё именно так. Ты сильнее, опытнее и совершенно не готова к диалогу, в котором два равноправных участника ищут компромисс. Если у тебя есть желание идти по головам и строить интриги, ты можешь делать это в любой другой компании, но не в моей. – Так уволь меня, чего тебе стоит? Ты сходишь с ума, это паранойя. Я не знаю, что ты делаешь в Италии, но выглядит это всё странно. – Я всегда высоко ценила твои качества. Ты прекрасно это знаешь. Ты была моей ученицей, видела первые дни моего «Информа». Но меня нельзя отчитывать, я никогда не терпела своенравия. Особенно если оно идёт в убыток имиджу компании. Почему я должна делать исключения сейчас? Раньше Лидия была финансисткой. Сменила профиль она благодаря обучению у меня. Она была старше на пару лет, но это ничего не значило. Я готова была стоять на своём. – И ты готова поставить управлять первого попавшегося идиота, только чтобы насолить мне? И после этого говорить об убытке имиджу? – Есть ровно три варианта. Ты можешь помогать Яну. Я не оставлю это без внимания. Можешь уйти в проект сайта, он всё же твой. Я в любом случае планировала отдать его тебе. Или можешь продолжать доказывать мне что-то и поддаваться импульсам. Но тогда нам не по пути, это не будет продуктивно. – Я подумаю. Надеюсь, Лидия, ты умеешь. В тот момент я ни в чем не могла быть уверена. -          Ричард Флеминг сделал головокружительную карьеру, в которой было всё. Как становятся наёмными убийцами? Сначала вам нужно долго злиться, в самых худших условиях, желательно первые лет двадцать. Отчаяться и пойти на службу. Понять, что убийство – близость. Техника.          А потом перестать злиться навсегда. Начать думать, очень много и холодно. Уйти с правительственной службы, заручившись неприкосновенностью, и убивать так, чтобы все были довольны. Или чтобы все не могли узнать, что убили вы. Ричард Флеминг изобрёл себе чудесную маску. Грубый эстет, стерильный в работе и общении. Но чем чище человек в зрелости, чем грязнее он был в молодости. С самого детства Ричард мечтал об одном – деньги. Богопротивное количество денег. То самое, при котором ты забываешь о временах, когда денег не было.          За четыре десятка лет он превосходно научился определять запах денег. Но обычно он исходил от заказов. В этот день Ричард Флеминг впервые ощутил запах денег на человеке. И этим человеком была Маргарита Збарская. Когда Моретти потребовал отправиться спасать каких-то своих людей, Ричард с трудом подавил грубый хохот, что рвался наружу. Он работал в прямо противоположной сфере.          Он впервые увидел Маргариту, когда сам с трудом отходил от шока. Какой-то грязный тощий мальчишка всадил ему нож в бедро! Первая спасенная жизнь в карьере Флеминга и какая благодарность. Эта женщина – остроугольная, с вечным прищуром, всклоченная – бегло оглядела его и приняла за пленника. Потом Моретти снова предложил нечто из ряда вон. Стать её охранником. После этого Флеминг ожидал увидеть сытую сицилийскую жену с огненным нравом, но чувственным нутром. Маргарита производила впечатление хозяйки, но от неё пахло не уютом и очагом. От неё пахло властью и деньгами. Она была непозволительная похожа на начальницу Флеминга, которая шефствовала над ним во времена работы на британскую спецслужбу.          Прогуливаясь с Маргаритой в саду после обеда, Ричард всё пытался понять, догадывалась ли эта женщина о своём непозволительном потенциале? Такие, как она, иногда обращались к Флемингу ради самых изощренных, сложных, исторических убийств. Такие люди убивали династии и возвышались. А она прогуливалась в льняном костюме по крошечному лимонному саду. В поместье главного Дона итальянской мафии современности. – Никак не могу привыкнуть к тому, что после обеда жара здесь только расходится, а не идёт на спад. Она обсуждает погоду! – Вы не итальянка. Вы русская, – он понял это давно, по её акценту. Маргарита мягко поморщилась. – Я украинка. Но на какое-то время задержалась в России, туда переехали мои родители и там мой бизнес. – Вы планируете вернуться обратно? Она уклончиво повела головой. Флеминг понял, что затронул нечто неприкосновенное. – Дома очень легко потерять остроту. Перестать бороться. Комфорт развращает. Он понимал. – Как вам новая профессия? Думаю, вам непривычно охранять кого-то от смерти. Очень ловкий укол. Тема была переведена четко, и теперь обороняться должен был Флеминг. – Две крайности одной сущности.          Жара действовала на сад губительно. Едва налитые плоды на деревьях подрагивали – жесткие и зеленоватые. Лимонный сад – вещь, кажется, не слишком прихотливая. Но она была крайне грубо втиснута во внутренний двор городского дома. Поразительно, что деревья не перестали плодоносить совсем. В воздухе тяжело пахло зеленью и нагретыми каменными плитами. – Вы не возражаете? – она достала сигарету. – И как вы планируете распорядиться теми деньгами, что получите?  – Отдам на благотворительность, разумеется, – он предупредительно достал зажигалку. Маргарита удивленно приподняла брови, когда она поджигала сигарету с его рук, её красные губы растянулись в улыбке. Она не поверила. – А вы не скучаете по дому в своих деловых поездках? Мне казалось, британцы очень преданы родине. Она далеко не просто жена Дона. Ричард видел достаточное количество богатых женщин, которые стояли за мужчинами. С ними было занятно крутить романы. Нередко они умирали после этого, но эта… Она не умрет. – У меня нет дома, госпожа Моретти. – Збарская, – она резко отвела сигарету от губ. – Можете называть меня Марго. С ударением на оба согласных. Он нашёл, куда бить. – Вы производите впечатление влиятельной жены. Вздумай те люди похитить Адриано, а не вас, дело разрешилось бы куда быстрее. Она отслеживала его мелкие уколы. Они обошли весь сад кругом и свернули на внутреннюю дорожку. Поместье смотрело на них арочными окнами, тёмными и гладкими. – Я не жена Адриано. И не невеста. Маргарита остановилась у лимонного дерева, что выглядело хуже остальных. Часть веток стояли голыми. Оно болело, заражало вторую половину, которая ещё пыталась плодоносить, мелкими и грубыми лимонами. – Восемь лет назад Адриано выжил, потому что я оказала ему первую помощь. – У него был крайне бесталанный киллер, – отметил Ричард. Маргарита усмехнулась. – Будь вы на его месте, всё сложилось бы куда лучше. Ради не-жены и не-невесты не вызывают таких людей, как Ричард. Моретти был в отчаянии, когда приказывал ему убить всех в том месте. Кто она? Профессиональный навык Флеминга – разгадывать людей, в числе прочего. Кажется, он ближе к ответу, чем готов себе признаться. – Месяц назад Адриано похитил меня. Я прилетела отдохнуть. Он отравил меня, нашёл моих близких и угрожает их жизням. У нас уговор – я проведу рядом с ним лето, и если не…не захочу остаться, то буду свободна. – Вы доверяете ему? – Я никому не доверяю. – Знакомое чувство. – И вам в том числе, мистер Флеминг. – Вы превосходно разбираетесь в людях.          Казалось, тени от особняка нападают на них, сражая июньский зной. Было бы проще, если бы ему приказали убить её, а не сторожить. Теперь Флеминг отлично понимал, его приставили к Маргарите не только чтобы сохранить ей жизнь. Но и чтобы он не позволил ей исчезнуть по собственному желанию. Не желай Ричард этих денег так сильно, он сбежал бы с ней, ополчил бы на себя всю итальянскую семью. Прекрасное завершение карьеры.          Но пока он придерживается своего скучного плана. Забрать кучу денег и уйти на пенсию. Возможно, позже он разыщет её. – Палермо – центр арабского влияния с тех времён, когда Италия её не была Италией. Даже этот лимонный сад – их наследие, agrumi.  Пришли норманны и прогнали их. Но они позволяли людям сохранить свою религию, брали лучшее из их культуры. Параллельно проделывая то же самое с остальной Сицилией. – Люди обожают брать чужое, даже если не знают, как им распоряжаться, – Маргарита печально усмехнулась. – И уверяют всех, что неволя – это благо. Что в неволе есть смысл. – Вы не захотите остаться. – озвучил он. – Я не захочу остаться. -          Покидать Палермо всегда было освобождением для Адриано. Город-обязательство, город-чуждая судьба. Город, который всегда ставил Адриано лицом к лицу с правдой его положения. Он – заложник ответственности, преемник. Но в этот раз даже в округе Таормины дышать легче не стало. Прибывало всё больше туристов, всё больше дел требовало его внимания. Одна Маргарита ничего от него не требовала, а малейшая её ласка, чувственный взгляд, могли бы вновь пробудить Адриано. Но не было ничего. Поэтому в первый же вечер после возвращения из Палермо, он отправился туда, где искал помощи и отчаивался найти её. – Для начала, я настаиваю, мы сделаем небольшую разминку, – Катерина охотно подалась вперёд. Возможно, он просто убьёт её в конце всего этого. Сегодня рядом не было даже Габриеля, тот сослался на усталость после поисков похитителей и остался дома. – Игра в ассоциации. Это очень просто, но поможет нам глубже проникнуть в задачи терапии. – Это не терапия, повторяю в сотый раз. Просто расскажи мне, кто такая Марго. Катерина не утратила энтузиазма, ласково улыбнулась переводчице между ними, и продолжила: – Море? Адриано взглянул на неё, показывая, что находится на пределе, но Катерина успешно игнорировала его, ожидая ответа. Пришлось сдаться, чувствуя себя последним идиотом. – Ничего. Море это очень просто. Оно повсюду. – Цель? – Борьба. – Свет? – Рождение. – Дом? – Ответственность. – Любовь? – Поиск. – Смерть? – Ма...Довольно. Адриано не задумывался, отвечая. Нет более удобного пациента, чем тот, кому плевать. И он ошибся, почти произнеся то, что не желал произносить. – Вы не обязаны говорить об этом. Вам должно быть комфортно. – Я в полном порядке. – Это очевидно. Раньше Катерина всегда казалась безобидной до неприличного. В первый раз Адриано действительно готов был обороняться. – Иногда проходят десятилетия, прежде чем человек готов заговорить о смерти близкого. Это совершенно нормально. – Я могу об этом говорить. Дом, в который Адриано поселил Катерину, строился для Маргариты. Для их семейной жизни. Но он всё больше начинал презирать это место, сидя в гостиной. Сколько лет он представлял, как здесь будут сидеть его дети и внуки. Но вместо этого здесь только он, только память и самый неприятный проводник между ними. – Я полагаю, вы хотели сказать «мама». Сколько лет прошло? – Почти двадцать четыре года. – У вас её глаза? Адриано опустил взгляд, вспоминая свои глаза. Он всегда искал в них след мамы, но у отца тоже были тёмные глаза. Было так легко ошибиться. Довериться этим глазам, а потом неожиданно найти в них неверное сходство. – Не думаю. У неё они были почти чёрные, у меня нет. У моей сестры её глаза. – Ваша сестра, вероятно, сама уже мама. – Не так давно, да. Она ждёт второго ребёнка сейчас. – Как её зовут? – Беатриче. – Имя выбирала мама? – Она давала нам вторые имена. Первые выбирал отец. – И какое у вас, если не секрет? – Амаль. И называла она их тоже вторыми именами. Она давала их на своём родном языке. Всем, кроме Беатриче, отцу не понравилось, как оно звучало. Пришлось дать итальянский аналог с тем же значением. Кто для отца был Чезаре – победителем, важнейшим, наследием, – тот  для мамы был Фиран. Вера. Адриано – неохотно, с акцентом тех мест, где жил отец, – для мамы был Амалем. Надеждой. А Беатриче всё равно Любовь. Всё равно Амора, пусть и на чужом языке. Как Адриано скучал по звуку своего имени. – Невероятно красиво. Отличный выбор. Вы не помните, почему она выбрала это имя? – У него хорошее значение на её родном языке, она говорила на арабском. До знакомства с отцом. Чем дальше они утопали в этом разговоре, тем меньше Адриано понимал, с кем говорит. Катерина была самым бездарным психологом в мире, но сегодня ей улыбнулась удача. – Она сбежала от семьи вместе с отцом. Он недостаточно её ценил, – Адриано покачал головой, глядя в одну точку. – Почему вы так думаете? – Он не спас её. Катерина выдержала паузу, давая ему простор. – Подстроили аварию. Она выжила, умерла в больнице. Я не видел её, но… Травмы были не совместимы с жизнью. – Вы – не ваш отец. Он вздрогнул. Снова те минуты, в которые он не знал, что с Маргаритой. Её отстранённое выражение лица. Она кричала на него. Это была его вина. – Я боюсь, что не спасу её. Думаю, лучше ей вернуться домой. Она давно этого хочет. Это была неправильная идея. Катерина робко вытянулась на месте, качая головой. – В таком состоянии не стоит принимать решения. Послушайте, Маргарита… Способна делать исключения. Она не всегда показывает свои настоящие чувства. У неё была сложная первая любовь. Это был первый и последний момент, когда Адриано правда был готов отпустить Маргариту. Поразительно, как распоряжается судьба нашими жизнями. Между долгожданной свободой и худшим пленом стоял человек, которому сама Маргарита ни за что бы не доверила этот выбор. У Катерины Азорской были свои мотивы, чтобы сказать то, что она сказала. И этой очень типичной неосторожностью, вслед за первым импульсом, она навсегда разрушила жизнь Маргариты Збарской. Она убила её. Но тогда об этом ещё не было известно. – Она была влюблена в своего учителя, а он не отвечал ей. Маргарита боится быть отвергнутой, понимаете? Ни в коем случае не позволяйте ей усомниться. Будь настойчивы, очень настойчивы. Она не покажет этого, но вы растопите её сердце и сделаете её счастливой.  Боритесь за неё. Так начался конец. -          Две недели – это очень много времени. Но для меня они пролетели, словно один миг. Бесконечный, болезненный, сумасшедший миг. Мы вернулись в Таормину. В первый вечер я заново привыкала к своей комнате, раскрывала окна и ужинала в одиночестве. Мне отказались подавать вино. Видимо, требования доктора стали известны всей прислуге, что очень некстати. Мне страшно хотелось напиться.          Тем вечером я уснула слишком рано, хотя планировала созвониться со своей помощницей Софьей и Яном, их нужно было ввести в курс моего сложного плана. Я сделала это следующим утром, но сейчас совсем не помню, о чем говорила. С того утра всё стало меняться. Я стала терять зрение, кажется? Или нечто подобное, взгляд фокусировался с трудом. Я не могла прочесть отчет ни по диагонали, ни вдумчиво по строкам. Чтобы понять смысл короткого сообщения, мне требовалось посидеть над ним пару минут.          В какой-то момент внутри меня появилась матовая стена, которая держала меня под куполом. Я не слышала собственных мыслей. Я ела только когда Летиция приносила мне поднос, при этом совсем не чувствуя голода. Я очень много спала. Я засыпала сидя, один раз почти сломала крышку ноутбука, завалившись на него. Я не понимала, действительно ли трясутся мои руки. Большим везением было то, что я успела сделать  своё важное заявление перед сотрудниками, пока была в трезвом уме. Я утешала себя этим, но с каждым днём всё меньше могла припомнить, о чем и почему я говорила.          У меня звенело в ушах. Из тех недель я помню смазанные образы. Адриано сидел у моей постели, и я почему-то не прогоняла его. Ричард. Он говорил. А я не отвечала. Я смотрела на него и не отвечала очень много раз! Элиа не было. Я знала, что это правильно и этому есть объяснение, но и его я не помнила.          Большой ошибкой стало то, что я не проанализировала своё состояние в первые дни, когда ещё могла связно мыслить. Я бы точно додумалась до разгадки своего таинственного недуга. Но тогда я сочла, что это запоздалая реакция на стресс.          Меня тошнило. Это была очень необычная тошнота, она не была нервной и образовывалась словно не в животе, а в голове, она шла с затылка. Я не отвечала на звонки. Ни родителям, ни Тане, ни подчиненным. Я писала короткие, нескладные сообщения и засыпала. Когда я не спала, то гуляла. Я прошла весь сад поместья, возможно даже спускалась к морю. За мной кто-то присматривал, но при всём желании я не смогла бы вспомнить ни один куст уже на следующее утро.          Пожалуй, единственной ниточкой, которая держала меня на плаву, были номера машин, записанные на листочке. Я видела их каждое утро и заново вспоминала, что я хочу делать. Каждый день я заново настраивала отслеживание навигаторов, расшифровывала номера, пыталась проникнуть в правительственные базы регистрации авто. Каждый день я решала, что нужно связаться с Адеми, чтобы она подсказала мне, как обращаются с транспортом в Италии. Но стоило мне уснуть, как всё практически стиралось, я не могла продвинуться дальше. Я думала о докторе. Не о докторе Сартори, я просто думала о слове «доктор», словно оно значит что-то слишком важное.          Завтрак, тошнота, сад, я засыпаю. Адриано, экран, буквы, обед, Летиция, выпавшие волосы на кафеле, я засыпаю. Ричард, кривая дорожка к морю, тошнота, снова буквы, кто-то трогает моё лицо, ужин, я царапаю десну вилкой, руки дрожат, я засыпаю. Когда я перестала воспринимать сад, Летиция стала забирать меня на кухню. Я сидела там после завтрака и до момента, когда начинали готовить обед. Синьора Марта остужала мои щеки холодной водой и строго говорила что-то на итальянском. Иногда я засыпала у Летиции на коленях. Она перебирала мои волосы.          Когда я просыпалась, Ричард уводил меня. Он читал мне в гостиной, я ничего не помню. Он успел бы прочесть мне целую книгу, если бы мои руки ни перестали слушаться. Это был ужин. Я долго смотрела на две тонкие страницы, которые осталось прочесть Ричарду. А потом взгляд перешел на мою руку, сжимающую вилку. Мне казалось, она дрожит так, что я не смогу попасть в тарелку. Это почему-то разозлило меня. Я ударила по тарелкам снизу, сбрасывая их со стола. Сорвалась с места и ушла.          Возможно, в тот же день Адриано нашёл меня. Думаю, он либо привёл меня в подземные комнаты, где мы стреляли, либо я сама туда спустилась. Но я оказалась там. Он выискивал что-то в моём взгляде, спрашивал, а я концентрировалась на том, как ощущался пистолет, вложенный в мою ладонь. Я коснулась букв, вырезанных на его ручке. Мои буквы. Адриано кивнул на мишень впереди, я не поняла, чего он хочет. Тогда Адриано встал сзади и поднял мою руку с пистолетом. Я не смотрела на мишень, я смотрела на его лицо, постепенно опуская голову. Вы знаете, как это ощущается, когда вы хотите спать стоя? Я стала заваливаться, касаясь губами его щеки и, кажется, наконец сказала что-то.          Я совсем не запомнила эти слова, но они разбудили меня и разозлили. Я оттолкнула Адриано, я отбросила пистолет и снова ушла. В тот вечер я забралась в душевую кабину прямо в одежде. Я включила воду, чтобы она задушила меня. Мне казалось, вода сможет. Я подняла голову. В носу щипало, я не дышала. Когда я посмотрела под ноги, всё внимание захватила убегающая в сливное отверстие вода. Мне нужно очиститься. Я очень неправильная. Что со мной не так?          Я поняла, что пропустила что-то. Меня обидели. Меня победили в какой-то момент. Я повисла на стеклянной двери душевой кабины. Снова стала подниматься неправильная тошнота. Вот, что мне нужно. Я увидела своё отражение в зеркале, безумная и мокрая. В глазах начало темнеть, я сползла на колени, чтобы не разбить голову об кафель. И пообещала себе запомнить. -          Она пришла в себя посреди ночи. Летиция стала догадываться, что что-то не так, когда Донна перестала краситься. К моменту, когда Летиция приносила  завтрак, она уже сидела с накрашенными ресницами и яркими губами. Всегда. Иногда волосы тяжелыми мокрыми плетями лежали за её спиной, иногда она успевала высушить их в объемный каскад. Донна была изящной, сложной женщиной. Потом она перестала курить. С появления Донны в поместье, Летиция страстно захотела научиться так держаться с сигаретой. Запрокидывать голову, выпускать дым, сжимать основание сигареты лёгкой тонкой рукой.          Донна стала бледной, слабой, очень хрупкой. Она с трудом одевалась в одни и те же платья, выбирала только тёмные. Она больше не ругалась на творог в завтраке и не просила чего-то особенного. Весь дом стал чувствительнее, тише, словно прикрыл глаза. Летиция очень чувствовала это место. И без громкой, деятельной энергии Донны Маргариты, он начал угасать, становиться тише, чем в те дни, когда хозяева уехали в Палермо.          Невозможно передать тот ужас, который ощутила Летиция, когда нашла Донну в ванной. Она наполовину выпала из душевой кабины, спиной прижалась к стеклянной двери. Вода шумно падала на неё, ледяная и быстрая. Она била по её раскиданным ногам, пропитала всё платье. Летиция, конечно, позвала на помощь, постаралась успокоить Дона Адриано, и когда все ушли, переодела Донну в сухое и осталась у её постели.          Летиция боялась Маргариту, как боялась бога или грозу. И чувствовала восхищение. Очень уж она была разной, добродушной с Летицией, с её мамой и непокорной, строгой с самим Доном Адриано. Глядя на беззащитную, слабую Донну, Летиция не верила собственным глазам. Она вдруг осознала, что совершила величайшую ошибку, и пообещала себе исправить её. Летиция хранила верность Дону Адриано, но он не хвалил синьору Марту и не предлагал Летиции помощь. Это сделала Донна Маргарита. А значит ей тоже нужно помочь.          Долгие часы Летиция сидела у её постели, протирала бледное лицо, открывала и закрывала окна. Чем глубже становилась ночь, тем страшнее было оставаться с ней наедине. Она долго не включала настольную лампу, боясь нарушить сон Донны, но в какой-то момент мрак до того грубо очертил её лицо, что Летиция не могла больше усидеть на месте. И когда южная, жаркая ночь перевалила за середину, устремилась к свежей, милосердной заре, дыхание Донны наконец сбилось. Она дрогнула, неохотно и со второй попытки открывая глаза. – Твою мать! – тихо прохрипела Донна при виде Летиции. Та смутилась, опуская взгляд. – Ты чего здесь? Оглядевшись, Маргарита стала подтягиваться, чтобы сесть на постели. – Вы упали… – она не знала, как сказать по-английски «потеряла сознание», – В душе. – Ах, я… Да. Точно. Летиция предложила воды, Донна сделала пару глотков и молча уставилась в стену, сжимая в руках стакан. – Я очень плохо себя чувствую. Очень давно. Мне нужен доктор. – Да-да, доктор Сартори был сегодня здесь, когда вы упали. Вы не ударились. – Нормальный доктор. Этого Летиция не поняла. Оставаться здесь было теперь как-то неправильно. Она страшно хотела спать, если честно, и усталость навалилась с удвоенной силой, когда стало понятно, что всё прошло. – Вам что-нибудь нужно? Донна покачала головой. – Я не знаю. Она всё ещё смотрела вперёд. Когда Летиция стала подниматься, чтобы уйти, Маргарита прищурилась и сжала губы. Она закачала головой, глубоко вздыхая. – Я не знаю, Летиция… По её лицу потекли слёзы. Оно потеряло всю стать и волю, с него слетела маска. Это было чистое, беспомощное лицо. Как у ребёнка.  А глаза, полные горячих слёз, блестели, как у затравленной дикой кошки. Летиции казалось, что она умрёт, если эти глаза посмотрят на неё. – Не нужно, Донна, не плачьте… Я попрошу, доктор приедет снова… Вы поправитесь… Скоро сработает лекарство, которое я вам даю, всё станет хорошо. Летиция опустилась на колени у постели. Она не отважилась взять Маргариту за руку, вместо этого пылко сжала край её пледа. На её сухих, усталых глазах тоже появились слёзы. –  Ты дала мне лекарство? –  на всхлипе спросила Донна. Летиция охотно кивнула, поднимая к ней лицо. Хотелось утешить, хотелось успокоить. – Конечно. Уже долго. Оно скоро начнёт помогать. Маргарита сжала плечи, закусывая нижнюю губу. Слёзы остановились. Она нахмурилась, впервые за все эти дни. –  Долго? Ты имеешь в виду время? Долго? –  Да! Вы вернулись домой, и я сразу стала давать вам лекарство. Она замолчала. Летиции казалось, что она справилась. Донна перестала плакать, и на миг в её лице возникло то упрямство и тот интеллект, который был так привычен. Она осторожно, словно боясь снова потеряться, спросила: –  Какое лекарство ты мне даешь? –  Таблетки доктора Сартори. Мне принесли их, сказали делать…Пыль. И добавлять в еду. Чуть-чуть, –  она показала щепотку пальцами, –  Я не пропустила ни дня. Вам будет хорошо. – Ты добавляешь мне что-то в еду? Летиция подумала, как плохо, что Донна сама не понимает этого. Но с нежностью относясь к её состоянию, она стала объяснять: – Дон Адриано сказал добавлять вам лекарство. Я добавляла. Вы ели и лечились. Такое лекарство. Маргарита со стуком опустила стакан на прикроватный столик. Откинув плед, она села на постели, заставив Летицию отпрянуть. – Молодец, ты молодец. Спасибо, Летиция, – сказала она не глядя, – Иди спать. Спокойной ночи, Летиция. -          Больше всего в своей жизни я боялась потерять рассудок. Мне не нравилось признаваться в этом, подобное звучало жестоко и бессердечно. Дом, честь, семья, любовь – ничто не значило для меня больше, чем собственный разум. Я знала, что настанет день, когда мне придётся идти на терапию, решать уравнения, читать, рисовать картины – что угодно, лишь бы не утратить работоспособность своего мозга, поддержать его на должном уровне. Придётся бросить пить и курить, рано ложиться спать и очень строго питаться, придётся перестать влюбляться и злиться.          Но борьба за разум настигла меня гораздо раньше положенного. Я была обречена проиграть. Когда я пришла в себя, то состояние моё было немногим лучше мрака последних недель. Мысли всё ещё были несвязными, отчего-то стали появляться судороги в ногах. Выручало лишь то, что этой ночью я впервые начала вспоминать, что случилось. Не находя конкретных образов и событий, я анализировала пустые мутные обрывки, в которые складывалась первая и вторая неделя после возвращения из Палермо.          Первым действием было схватить косметичку и найти в ней шариковую ручку. Я задёрнула рукав и написала на предплечье: «Не ешь. Тебя травят». Так я об этом не забуду. Дальше нужно было действовать, но чем быстрее кровь гналась по организму, тем больше усиливалось головокружение, тем сильнее меня клонило в зыбкий опасный сон. Тогда я не могла оценить всю подлость этого поступка, не могла разозлиться на Адриано, я попросту не думала об этом. Я ошалело, дико пыталась понять, как остановить волны дурноты, как вывести яд из организма.          Как жаль, что я училась не на  психиатрии. Тогда, быть может, я смогла бы выдавить из себя хоть что-то. Мне вообще стоило пожалеть о многом, но сделаю я это позже. Первым предпринятым действием стал стакан воды. Я выпила его залпом, испуганная посидела минуту, а после бросилась в ванную, проталкивая в горло пальцы.          Нужно промыться. Я не совсем понимала, как и зачем. Утерев губы, я встала и, пошатываясь, пошла к выходу из комнаты. Летиция по дурости нарядила меня в коктейльное платье из белого атласа, потому что оно напомнило ей халат. Тёмные коридоры поместья били меня, изворачивались перед глазами, пока ноги вели по примитивному пути до кухни. Я шла сюда за водой, но почему-то, набрав целый кувшин, всё не могла уйти. Мне нужно было что-то ещё. Затравленная и дрожащая, я стала взбираться на рабочие поверхности и шарить по шкафчикам. Гремела посуда, меня душил аромат специй, я утопала в склянках с маслами и уксусами. Но ничего. Я забрала кувшин, прижимала его к груди, как родное дитя, и решилась на крик о помощи. Летиция спала в крыле для прислуги, я даже знала, какая комната принадлежит ей. Однажды мы столкнулись ночью на кухне, и она вышла на мой шум, накормив меня. Кажется, это был день убийства Дарио. Словно отчаявшееся приведение, я прокралась в комнату к Летиции и застыла над этим спящим ангелом. Её тёмные локоны разметались по подушке, она тихо сопела, беззащитная и спокойная. – Летиция! Летиция! – я шепотом звала её, легонько потрясывая за руку. Она тихо вскрикнула, сбиваясь к стене. – Донна? – Тише, – я оглянулась на дверь. Нельзя разбудить остальных слуг. – Летиция, послушай меня внимательно. Прошу, не давай мне больше таблетки. Ты слышишь? – Мм? – она с трудом разбирала мои слова со сна. Я вздохнула, чувствуя, как накатывает головокружение. Колени, которыми я стояла на грубом деревянном полу, начинали болеть. – Мне плохо от таблеток. Это не лекарство, это яд. – Но Дон Адриано… – Он наказал меня. Потому что я его не люблю. Летиция, я умоляю, поклянись, что не будешь давать мне таблетки. Не говори ему ничего, я прошу тебя. – Вы не обманываете меня? Впервые за долгое время я ощутила что-то отдалённо походящее на злость. Это было очень родное чувство, оно отрезвило меня, отталкивая наплывающий дурман. – Я клянусь своей жизнью. Прошу. Не говори никому ничего. Я сделаю для тебя что угодно, что пожелаешь. – Только не плачьте, Донна. Я согласна, не плачьте. Я ничего не скажу. – Спасибо. Спасибо!          После этого соблазн уснуть был слишком велик. Я стала плаксивой, и вместо жара в груди мою голову заливала влажная беспомощная тоска, неизвестный прежде страх. Собрав волосы заколкой, я ещё раз прочитала написанное на руке. Оно не отгонялось сон, но держало меня на ногах. Я забрала кувшин с водой в ванную комнату и опустилась перед унитазом.          Ночь была долгой. Страшно мучительной.  Я не помнила, как правильно промывать желудок, но была в таком отчаянии, что готова была делать это неправильно. Горло саднило, я царапала его ногтями, оно воспалилось от спазмов. Я морщилась, снова и снова заливая в себя воду. Прошли часы. Между тяжелыми позывами я долго сидела на холодном кафеле. Голова начинала падать, если я задерживала взгляд на одной точке. Периодически возникали судороги.          Я выбилась из сил только когда утро ярко засияло за окном. Изнеможённая, мокрая, с горечью во рту я рухнула на постель, до боли в глазах всматриваясь в роскошную синеву за окном. В свежий, богатый сад. В место гармонии и отдыха, о котором все мечтают. Я чувствовала себя обиженной. Я скупо и испуганно плакала от того, что не знала, как выбраться. Если Летиция соврала? Если я усну и потеряю эту тонкую ниточку правды, которая вытаскивала меня из удобного забытья? Вдруг это наркотик, и у меня возникнет зависимость?          Ногу снова пробила судорога.  Я подтянула колени к груди, шумно дыша через рот. Я проиграю, меня победит зло, если хоть что-то пойдёт не так. Мне было жаль своё тело, свой воспалённый, изнасилованный мозг. Сон стал наступать без всякого милосердия. На этот раз он готов был захватить меня полностью, что бы я ни делала. Прежде, чем сознание распалось, я снова взглянула на руку. Черная паста размылась, но я всё же могла угадать буквы. А значит, у меня появилось оружие. -          Вы бывали в ситуации, когда вашему другу очень плохо, но вам в равной степени хорошо? Катерина Азорская нет. Маргарита не считала её подругой, да и будь всё иначе, откуда Кате знать о её состоянии? «Я пришла в ресурсное состояние» – вот единственная запись в ежедневнике за последние дни.          Она наконец начала получать чистое, не выдавленное удовольствие от своего положения. Чем чаще Катя работала с Габриелем, тем меньше боялась Адриано. Появился человек, который по-настоящему оценил её как профессионала, и это придавало небывалой уверенности. Но даже глядя на посвежевшую кожу, на разгладившиеся морщинки, Катя не могла помечтать о том, что случилось одним вечером.          По жестокой иронии именно в ту страшную ночь, когда Маргарита пришла в себя, Катя пережила самое поразительное впечатление последних лет, а может и всей жизни. Всё началось с крикливой прислуги, которая вбежала в комнату Кати. Ей что-то пытались объяснить по-итальянски, но с тем же успехом девушка в строгом форменном платье могла просто агрессивно вопить в пустоту. Катя поднялась с постели и даже не успела толком успокоить служанку, когда на лестнице послышались шаги.          Опасливо нахмурившись, Катерина пошла к галереи и замерла, встречая гостя. Она узнала выгоревшие волосы на макушке Габриеля ещё когда он миновал подножие лестницы. – Привет! Ты перепугал всю прислугу, – она с улыбкой кивнула за спину. Габриель был крайне не похож на себя. Вместо аккуратного дорогого костюма на нём была тёмная футболка и черные джинсы. Он выглядел гораздо моложе, чем прежде, Катерина снова и снова гадала, сколько же ему лет. – Сотта… – прислуга снова обратилась к нему этим словом, объясняя что-то по-итальянски. Габриель поднял руку и вежливо отослал её вниз. – Наш сеанс только на следующей неделе. Что-то случилось? Ей страшно захотелось протереть линзы очков. Несмотря на то, что держалась Катя спокойнее, чем прежде, было что-то неуместное в этом визите. Габриеля ничего не смущало, он поднялся на пару ступеней, выходя к Катерине на галерею. – Трудная неделя. – Что ж… Я проверю свой ежедневник, возможно, у меня найдется для тебя минутка.          Она обернулась, чтобы скрыть довольную улыбку. Уровень её английского стал куда лучше, она ещё не могла вести приём без переводчика, но достойно держать беседу и даже слегка шутить она уже умела. Габриель совершенно не поверил в её занятость, но позволил разыграть короткую сценку с поиском ежедневника. – Да, возможно, я могу уделить тебе немного времени. – Спасибо. Он пришёл слегка потухшим, Катя поняла это только теперь, когда на его лице появилась теплая, пусть и слегка насмешливая улыбка. – Но мне нужен не психолог сегодня. Я хочу выпить. – О, да? В смысле, да. Конечно. Я люблю пить. Ну, не люблю, я иногда… Хорошая идея. Недолго она держала маску искушенной и занятой. Но Габриель словно только этого и ждал, он вздохнул полной грудью и кивнул на лестницу. – Проедемся? – Далеко? Мне нужно переодеться, – она отступила обратно в комнату. – Ты отлично выглядишь. – Это пижама.          Они молча поглядели друга на друга пару секунд. Габриель согласился подождать внизу. Как давно она не испытывала подобного! Это можно считать свиданием? Нет, лучше не считать это свиданием, иначе это не этично, он всё же её пациент. Пусть это будет… Выездная терапия.          Катерина застыла между рядом строгих платьев-футляров, которые она купила, чтобы быть такой серьёзной, как Маргарита, и кучей удобных льняных рубашек городской сумасшедшей. Не хотелось ударить в грязь лицом, но она не додумалась спросить, куда конкретно они едут. В самом углу шкафа лежала пара джинсов, которую Катя взяла, чтобы надеть на возвращение в Петербург. Никогда нельзя думать, что лето в Италии и лето в Питере будут одинаковыми.          Пусть будут джинсы и свободная рубашка. Оптимально. Пусть будет плотно затянутый хвост и подкрашенные ресницы. И чистые линзы очков, чтобы ничего не пропустить.          Посмотреть было на что. Обычно Габриель приезжал на скучных, пусть и роскошных, внедорожниках Адриано. Но в свободное время он водил нечто совершенно иное. Тонкая, изящная и при этом устрашающе красивая спортивная машина. Светло-синяя, в сумерках её бока поблёскивали серебром. Хотя нет, они скорее лоснились, как жилы на лошадиной шее. Откуда эта ассоциация? Наверное, из-за логотипа, где жеребец взволнованно встал на дыбы.          Катерина не смогла проконтролировать себя достаточно, чтобы не проронить пару слов. – Ты только что ругалась на русском? – Это возможно, – примирительно сказала она, не отрывая взгляда от машины, – Она такая красавица! Габриель улыбнулся, он был на грани смеха, склонив голову. – Она новая. Я увидел её на презентации и влюбился. Мне казалось, она подойдет для этого лета. О том, что Габриель выбирал машины по сезонам, Катя не подумала. Она смотрела через широкое ветровое стекло и пыталась понять, поместиться ли на узком сидении. Машина была двухместной, плоской и остроносой. – И как? Подходит? – Сегодня узнаем.          Как же по-идиотски будет, если она сейчас расплачется. Вместе с рёвом мотора раздалась музыка. Катя поместилась на сидении, оно словно было сделано специально для неё. И вот, пока на зелёную, скалистую Сицилию опускались сумерки, они съезжали по извилистым дорогам к побережью. Всё было спокойно, пока они проезжали жилые и наполовину жилые районы склона, песня только набирала силу, их только готовили к припеву. В момент, когда показалось море, пустое шоссе, когда Катя начала привыкать к мерной дрожи в теле, наконец наступил припев. – Господи, я столько раз переслушивала её.          Если вы однажды найдёте человека, который будет готов переслушивать всю рок-музыку бездарных, восхитительных 2010-х, держитесь за него. Это были Fall Out Boys. Катя была на третьем курсе, когда вышел этот альбом. Грезила о тёмной матовой помаде и вишнёвой газировке, отчаянно копила, чтобы попасть на два концерта, которые обещали дать. Она немного побаивалась, что в дороге они будут слушать только этот альбом, но следующая песня была совершенно другой, Катя не узнавала даже голос солиста.          Удалось перевести дыхание. Габриель смотрел на дорогу. Около побережья было светлее, здесь ещё был кусочек заката. Он проник через окна машины, падая на Габриеля. Короткие рукава и треугольный вырез на футболке показали, как продолжались бледные пятна на его теле. Восхитительно, если вам интересно. В этом свете Катя едва их различала, скорее додумывала. – Под эту песню я шёл брать академически отпуск месяц назад, – с усмешкой сказал он. – Ты ещё учишься? – быстро спросила Катя, чтобы не заглушать песню надолго. Но Габриеля это не сильно волновало. Ей нравилось такое отношение к музыке. Бывший муж постоянно шипел на неё, если они не дослушали, а Катя начинала говорить. Обычно это было что-то искреннее и мимолетное, отчего было ещё больнее замолкать. – Да, я закончил второй курс и взял перерыв. Этот год очень важный для работы, мне нужно быть здесь. – Я могу угадать, на кого ты учился? – она слегка подалась вперёд, вглядываясь в дорогу впереди. Она была гладкой и ровной, казалось, словно она сама летит к ним, так легко двигалась машина. – Ты точно угадаешь, – он широко покачал головой. – Ты архитектор? – Хотелось бы, но нет. Очень плохо рисую.          Катя задумалась. Что-то очевидное. Учиться в Италии – это так по-другому. Почему-то она была уверена, что его два года в университете здесь были в тысячу раз успешнее, чем её полное высшее. Во время обучения в университете она редко бывала на свиданиях с парнями на машинах. У них всегда были какие-то драматичные отношения с девчонками с юридического. – Что-то про финансы? – В точку. Экономические науки. Я скучный экономист. Катя точно так не подумала бы, не когда они несутся по побережью, перекрикивая густые, тяжелые переливы ударных. – Placebo! Господи, это Placebo! – Хотел бы я радоваться хоть чему-то в жизнь так, как ты радуешься Placebo. Катя не переставая слушала их во время одной из сессий на четвертом курсе. В том году Маргарита, кажется, вышла замуж. Катерина ещё не знала, это было фиктивно, и приняла предложение своего парня. Ей казалось, что если так поступила Маргарита, то и она не ошибётся. –  Мне всегда было интересно, что значит строчка: «Something borrowed, something blue».* * сроки из песни Every Me Every You          Габриель опустил взгляд, слегка хмурясь, вспоминая. Катя не хотела отвлекаться, уходить дальше от этого мгновения. Иначе она обязательно стала бы обдумывать происходящее. Габриель казался молодым, очень успешным и обеспеченным, он был из мира, где легко уйти в академический отпуск и можно выбрать машину под настроение лета. Она бы душу продала за то, чтобы иметь такого однокурсника. Но для Кати всё позади. Между ними нет и десяти лет разницы, но если она хоть на секунду отвлечется, то почувствует себя списанной со счетов. –  Это отсылка к английской пословице вроде. На свадьбу невеста должна надеть что-то старое, что-то новое, что-то позаимствованное и что-то синее. У Адриано недавно женился приятель из Америки, его невеста так собиралась. Это на счастье. –  Хах, вот почему я развелась. Надо было узнать пораньше, –  нервно выдала она, отворачиваясь к окну. –  Ты была замужем? Ей показалось, что в его голосе что-то поменялось. Хоть бы это было удивление! – Да. Перед новым годом мы расстались. Что-то не так? Песня сменилась. Кате казалось, что Габриель специально собрал только классику их времени, которая точно ударит в самое сердце, как Linkin Park. –  Нет, просто ты такая молодая… Теперь она смеялась с сомнением. Катя уже как пару лет слышала словно «старородящая» от врачей, а он говорит, что она слишком молода для брака? –  Подожди, сколько мне, по-твоему, лет? Это могло изменить всё. Если Габриель считает её своей ровесницей, то его интерес утихнет. –  Двадцать семь? –   Хм. Он не был точен, но близок. И говорил это легко, констатируя факт. Габриель что-то почувствовал, потому что стал переводить тему. –   Я увлекся роком, когда Адриано однажды познакомил меня с парнем из своего университета. Они учились в Америке, и… С тех пор я  очень грустно пытаюсь попасть на каждый концерт. Катя улыбнулась, всеми силами показывая, что она в порядке. Это правда было так, но откуда-то появилась неизвестная скованность, она выбилась из их общего ритма. –   Вы плохо расстались? Она вздрогнула. Такую историю не расскажешь кратко и между прочим. –  Я – да. Но сейчас я очень счастлива. Это было лучшее решение. –  Я люблю принимать лучшие решения. Погоди, сейчас будет ещё одно.          Он опустил одну руку с руля на нижнюю часть приборной панели. Это была крайне непривычная панель, рассчитана на то, что хозяин машины отлично понимает, что здесь и для чего. Эта машина не была дружелюбной и простой. Но она была хороша. Катя поняла, что он ищет какую-то песню. Интрига тонко зазвенела в груди, она нетерпеливо выпрямилась на сидении. По лицу Габриеля было не понять, что именно случится в следующий миг.          И хорошо. Потому что случилась дрожь и волнение, в легких стало тяжело, а в глазах влажно. Он включил «I hate everything about you», а вместе с ней и бунт, трепет и знакомую ненависть. Катя засмеялась через сжатые от переизбытка чувств зубы. Габриель поднял руку, призывая её подождать с всплеском эмоций. Вокруг уже сомкнулась ночь, их вёл свет фар по пустому прибрежному шоссе. С одной стороны – тёмное, матовое без луны море, с другой – безразличные скалистые обрывы. Пара секунд до припева, он опускает руку под руль и к ним врывается ветер. Крыша опускается. –  Теперь можно. Катя с широкой улыбкой засмеялась, впиваясь пальцами в бёдра. -          Я делала успехи. Я, черт возьми, делала успехи. Те три дня, что прошли со страшной ночи, были глотком чистой воды, в которой я вся – тело и дух – нуждалась. Во-первых, я теперь точно знала, что прошло три дня, без всяких путаниц. Я делила день и ночь, хотя всё ещё засыпала по несколько раз в сутки. Но сон этот я обуздала, могла сопротивляться  ему хоть какое-то время, заставить себя дочитать страницу отчета или досидеть за кофе, а уж потом упасть без чувств.          Во-вторых, менее утешительно, организм мой готовился принять новый бой. Я жутко остерегалась синдрома отмены, хотя за такой краткий срок он вряд ли бы меня настиг. Просветлевший, но всё ещё неподвижный разум, омрачали частые судороги в теле и наступающий после пробуждения озноб, из-за которого я порой не могла подняться в течение получаса.          Но главное и самое подлое – я смогла ясным взглядом увидеть всё то, что делалось со мной прошедшие недели. И никогда после в своей жизни я не была так унижена, беззащитна и, пожалуй, испугана. Состояние моё было следующим: в голове висел поредевший туман, слух стал восстанавливаться (звуки казались болезненно громкими), я реагировала заторможено и быстро утомлялась. Это было несказанно лучше, но всё ещё недостаточно, чтобы вступить в тот хитрый бой, который я себе наметила.          Эти дни я выжидала, прислушивалась к своим ощущениям, страстно мечтала о минуте, когда мне покажется, что сознательности и адекватности моей хватит на планирование спасения. Что это будет – лечение, побег или убийство, я ещё не знала. Зато узнала, как все окружающие относились ко мне одурманенной.          Самым сложным был первый завтрак. По времени это был скорее обед, я проснулась с распухшим саднящим горлом и не могла даже выпить воды. Мой тяжёлый взгляд Летиция приняла за упрёк и чистосердечно уверила меня, что еда чиста.          Я ела очень осторожно, всматривалась в пищу, пыталась найти там белёсую крошку. Этот страх перед едой делал её отвратительной, и тошнило меня от всего. Сознательно я подвергала себя этому чувству раз в день, глубокой ночью, когда никто не смог бы увидеть меня в таком состоянии. Это было плацебо, как я позже поняла, когда смогла думать обстоятельно. Но это было хоть какое-то действие.          В обществе я вела себя подчеркнуто вяло, смотрела расфокусированным взглядом и много молчала. На хорошую маскировку моих сил тогда не хватило бы, так что я просто слушала те отголоски слабости, которые были в моем теле.          Большую часть времени со мной проводил Ричард. Он выводил меня в сад после завтрака, приводил на кухню и оставлял там. Я просидела там первый день, слушая размеренную болтовню на итальянском, все ещё отключаясь от происходящего, даже находясь в сознании. Перед ужином Ричард забирал меня в одну из гостиных и читал. Я наконец поняла, какая это была книга. Это был подарок Элиа, «Коллекционер». Так вышло, что в те дни Ричард как раз дочитывал её. И я, отощавшая от рвоты, духовно избитая, кружащаяся и впервые такая потерянная, слушала, глядя в никуда. Ту самую часть, в которой похищенная главным героем девушка, в муках умирает. А герой только и потерян, ничего более.          В какой-то момент звон заполонил мои уши. И только когда Ричард перевернул последнюю страницу, соизволив замолчать, я поняла, что этот звук – мой внутренний крик. Визг того голоса, который обычно успокаивал меня, командовал мной, утешал и обнадеживал, ругал и обожал. После меня отводили на ужин.  И ужинала я все эти дни с Адриано. Он сидел напротив, смотрел на стакан воды, который мне подавали, и молчал.          Позже я поняла, что ужин – единственный прием пищи, в который меня не травили. Поэтому он мог смотреть и утешать себя тем, что зло совершалось не на его глазах. А после ужина он забирал меня. Вот, почему я запомнила прогулки у моря, как нечто отличающееся. Меня сопровождал Адриано. И говорил со мной. В первый день я не сильно понимала, о чем, только смотрела на скалистый обрыв, к которому он меня приводил. Пляжа здесь не было, мы шли по автодороге, после спускаясь по тропинкам. Трава в отдельных местах была примята, что свидетельствовало о том, как часто и долго мы здесь сидели. – В общем, да, мой последний год в университете казался мне адом. Дома всё становилось очень неспокойно, учеба давалась с трудом, но сейчас я вспоминаю об этом времени, как о лучшем, что случалось. Кроме тебя, конечно.          Этот чертов ублюдок рассказывал мне о своей жизни. Мы уже добрались до его двадцати с небольшим. Адриано изменился, и тогда я ещё не понимала, как и в чем конкретно. Я вообще не воспринимала его больше как человека. Скорее как животное. Без пошлых оскорблений, я правда видела в нём сплошную биологию, ничего социального.          Когда я осознала это, моё тело пробила дрожь. Я сжала края крошечного пледа, который Адриано приносил мне, чтобы я не сидела на голой земле. Привычно, с методичным равнодушием, по моему лицу стали стекать слёзы. – Ну тише-тише. Я расскажу тебе, что было потом. Там всё лучше, – он осторожно положил мою голову на своё плечо. В этот момент я подумала, а не сделал ли он ещё чего-нибудь со мной, пока я была в том состоянии, и слёзы пошли с удвоенной силой. Я крепко сомкнула губы, чтобы не завопить, пока Адриано мягко гладил меня по волосам. Без укладки они стали прямыми и жесткими. – Только через пару дней. Послушай, послезавтра я уеду ненадолго. Ты должна знать. И очень скоро вернусь.          В тот момент в моей голове что-то щелкнуло. Через густую, непредсказуемую пелену, стал глухо прорываться голос разума. Он был ещё цел. Нам предстояло воссоединиться. На третий день я сделала вид, что уснула сразу после ужина. Ещё одной прогулки с Моретти я бы не выдержала. Когда опустилась глубокая ночь и подошло время, в которое я обычно брала кувшин с водой и шла в ванную, я схватилась за телефон. –  Софья, алло? –  Маргарита… Что-то случилось? Очень поздно, я не совсем… –  Прости, –  не своим голосом сказала я, понимая, что проигрываю, –  Я лишь хотела сообщить, что всё в порядке. Мне пришлось уехать, возникли проблемы со связью. Всё хорошо? Я услышала, как Софья сонно повернулась в постели, подавляя зевок. –  Да, как я писала, Лидия решила помогать Яну, всё очень даже… В плане, ну вот те предложения. Вы просмотрите их, пожалуйста, нам нужно решать, берём мы проекты в разработку или нет. Но я так поняла, мы пока разбираемся с тем, что отдаём к первой неделе июля… Постепенно я переставала её понимать, мой живот свело раскалённым металлом. – Отлично. Трудности могут продолжится ещё пару дней, скоро вернёмся в привычный режим. – Супер, Маргарита Николавна, да. Спокойной ночи.          Господи, я не молилась никогда, но прошу, помоги мне спастись. Я умоляю. Но вместо спасения шёл только сон. Кувшин с водой стоял на прикроватной тумбочке, и единственным моим планом было вывернуть всё, что попало в меня днём, от этого сердце горько сжималось в груди. Глаза начинало жечь, но я твёрдо решила бороться со сном. Хотя бы с чем-то. Я кусала край подушки, чтобы боль в челюсти привела меня в чувство. Стало наступать удушье, сердце заработало на разрыв. Мне казалось, что я умру. С каждой секундой это чувство усиливалось, я сбилась к стене, но не понимала, могу ли чем-то пошевелить.          Волосы прилипали к мокрому от пота лицу, меня сковывал тревожный страх, который не имел ни плоти, ни истока. Я ни о чем не думала, но чего-то боялась, я была уверена, что вот-вот умру. Ещё мгновение и что-то лопнет в моей голове. Я стала бить себя по вискам и щекам. Я не могла закричать. Я была ничем, и это ничто давило на меня. Я лежала на боку, но казалось, что нечто массивное и громадное сдавливает мою грудь. Когда я перестала биться, то ухватилась за ребра, словно пытаясь удержать сердце.          Я не помню, сколько это длилось, и как это закончилось. Я не почувствовала облегчения, только смутную колыхающуюся пустоту. Так случилась моя первая паническая атака в жизни. Без тела, без сил я лежала на разбросанной постели, и думала лишь об одном. Если я не умру следующей ночью, то сама покончу с собой. И где-то после этого решения, через час или минуту, дверь в мою комнату раскрылась. – Спишь? Сначала я совсем не узнала девушку, что прокралась через узкую щель. Я присматривалась к ней пару секунд, и откуда-то из чужого прошлого ко мне пришло понимание. – Адеми. – Да-а-а! – она протяжно прошипела, изображая крик. В её руках побрякивали два бокала и бутылка с чем-то желтоватым. – Я принесла нам просекко. Приехала ещё два дня назад, но к тебе не пускают, даже ночью этот придурок Маттео караулит у двери. Но знаешь, я заметила, он после трёх уходит. И вот, я здесь! У меня не было сил на ответ, я неуклюже села на постели, пытаясь выдавить из себя хоть что-то. – Я знаю, что случилось, дорогая, знаю. Бедный Феделли ещё в больнице, а ты… Ах, мне так жаль… Она скорбно поджала губы и направилась к моей постели. Но заметив, что я даже не пытаюсь двинуться, Адеми тоже застыла. От вежливого, девичьего энтузиазма, её настроение перешло в растерянность. – Ты… Как? – Адеми, помоги мне. Прошу. Она передернула плечами в своей легкой шелковой пижаме с розовыми полосами. – Эй, дорогая, я здесь. Всё хорошо. Я понимаю. Адеми села на постель и протянула руки, чтобы обнять меня, но я покачала головой. – Послушай. Адриано добавлял мне что-то в еду. Это транквилизатор или нейролептик, я не знаю. Я почти стала овощем. Я не ем это три дня, но мне нужно вывести остатки из организма. Пожалуйста, Адеми, пожалуйста, помоги мне… Она застыла, сгорбившись. Зажатая в руках бутылка с бокалами глухо опустилась на моё покрывало. – Я убью себя, если ты мне не поможешь, я так не могу. Адеми, я не могу… – Тише-тише, стой, Марго. Звук собственного имени заставил меня дёрнуться. Я не слышала его так давно, я не узнавала его. – Твою ж мать, я не ожидала, что он так может… Она опустила взгляд, уходя в тяжелую задумчивость. Хотелось снова заплакать, но после того, как она назвала моё имя, я больше не могла себе этого позволить. Я молча ждала, и слабая надежда проигрывала в моей душе жестокому смирению. Я даже не боялась, что Адеми расскажет Адриано о моих планах. Хуже уже не станет. – Так, значит, не переживай. Я точно помогу, осталось понять, как. У меня есть клиника, она для спортсменов после травм, но там есть ряд услуг для… Восстановлений после допингов. Но она в Риме.          Адеми приложила ладони ко лбу, судорожно соображая, как бы поступить. Будь это хоть где-то на Сицилии, я могла бы сбежать. Но совершить перелёт в любом случае не выйдет. Весь остров показался мне вдруг маленькой тюрьмой, стены которой были меньше моей комнаты. Прошло несколько минут, Адеми встала с постели, тихо расхаживая по моей комнате. – Так, вариант есть. Но тебе придётся немного поистерить. Ты как сейчас по состоянию? – Очень близка к истерике, если честно. – Шикарно. Значит так, идёшь прямо сейчас в комнату к Адриано и вопишь, что тебе срочно нужно побыть с Элиа. Плачь, кричи, рви на себе одежду и волосы. Что угодно. Я поднялась с постели и только у выхода обернулась к Адеми, вопросительно склоняя голову. – Феделли лечится в клинике в Риме. Она в десяти минутах от нашей. Ты справишься. -          Если одними благими намерениями устлана дорога в ад, то благими поступками из ада можно выбраться. Работа с мафией, хотя про себя Адеми никогда их так не называла,  ожесточила. Шпионаж требует определенной бездушности и безразличия к себе. Ей казалось, что за эти годы всё это стало основой её личности, неотчуждаемой и беспринципной. Сначала жестокий спорт, потом жестокая профессия.          Маргарита Збарская была отшельником из другого мира. Мира больших поступков и честности, ответственности и смелости. Она была слишком живой, чтобы вдруг повстречаться Адеми, которая осознанно поместила себя в окружение мертвецов. Мертвецов, с которыми она спала, выпивала, перед которыми унижалась ради информации и компромата. Когда-то она говорила, что готова оказать любую посильную помощь этой женщине. И вот, она взмолила о ней. И неужели теперь ты отступишь?          Жизнь, которая состояла из бесчестия, дала ей единственный шанс проявить себя достойно. Но это грозило потерей головы. Совершенно буквальной. Адеми пошла на предательство Дона. У неё десятки раз была возможность умереть за пустое, неправильное и незаконное дело. Лучше пусть она умрёт за правду, за надежду. За женщину, которой она была обязана. Маргарита рисковала не меньше, когда помогла ей освободить Джию. Пришло время возвращать долг.          Как это случилось? Маргарита отлично сыграла свою роль. Когда Адеми ворвалась в комнату Адриано, якобы разбуженная шумом, Марго настолько натурально заходилась в рыданиях, что самой Адеми стало некомфортно. Было очевидно, что Збарская имела причину плакать. И только по мимолетному гневливому сиянию её глаз Адеми понимала, что происходит на самом деле.  Адриано был растерян. Он истрепался за последнее время, весь как-то отощал. Не исключено, что он выпивал или принимал что-то, такие эпизоды уже случались. Сначала он пытался прогнать Адеми, но когда Маргарита стала успокаиваться в её руках, смирился. – Она хочет увидеть Феделли? – Видимо… Моретти спустился с постели. Ему было некомфортно сидеть в присутствии тех, над кем принято доминировать. Встав лицом к окну, он тяжело провел ладонью по глазам. – Это может подождать неделю? Я должен встретиться с семьями на севере. – Ты думаешь, это может? – с сомнением спросила тогда Адеми. Маргарита очень натурально сжалась в её объятиях. – Я бы отпустил её, но только с лучшими людьми. А они должны присутствовать на встрече, иначе Капо что-то заподозрят. Адеми выдержала паузу, которая отвечала бы задумчивости. – Я слышала о Палермо… Мне кажется, нужно поступить иначе. Если о Марго будут знать, её станут искать, и они справятся с любым количеством людей. – К чему ты это? Она встала, напоследок погладив Марго по плечам, и подошла к Адриано. Они говорили на итальянском, можно было не опасаться, что Маргарита услышит что-то лишнее. – Нет никого неприметнее меня. И сильнее. Ты сам говорил, что я самая сильная из женщин, работающих на клан. Мы можем полететь в Рим частным рейсом. Я поселю Маргариту в клинику, где лечилась после травмы на соревнованиях. Ту, где меня нашёл Романо. Нет места анонимнее. Мы навестим Элиа, а после встречи с Капо, ты прилетишь в Рим, и вернёмся мы уже все вместе. Адриано опустил взгляд. Было очевидно, как тяжело ему анализировать происходящее. Он проходил через какую-то глубинную борьбу, она была гораздо больше, чем просто решение отпускать Марго или нет. Наверняка продумывает, как объяснить состояние Маргариты так, чтобы не вызвать лишних вопросов. – Послушай, ты сам видишь, что с ней. Мне кажется, у неё посттравматическое расстройство. А Элиа был с ней. Если она увидит, что с ним всё в порядке, я уверена, она пойдет на поправку. Ты не можешь сделать для неё чего-то лучше. –  Я понимаю. Доктор Сартори прописал ей таблетки, которые должны помочь с этим. Но раз так… Лучше я привезу Феделли сюда. Не стоит так рисковать. Адеми почувствовала, как что-то внутри загорелось. Об этом она не подумала. Господи, нужно скорее соображать. – У него сломаны рёбра, как я слышала. И тяжелая травма головы. Я понимаю, как ты ненавидишь Элиа за его промах, но Маргарита всё поймёт. Ей не станет лучше, но она посчитает, что ты жестокий и бездушный. Она привязалась к Феделли, как к любимой собаке, сам видишь. Адриано тяжело вздохнул, качая головой. Хорошо, что они вырвали его из постели. В обычном состоянии он был бы более упёртым. Сейчас, Адеми чувствовала, ему просто нужно предложить хорошее решение. Он слишком устал, чтобы решать что-то сам. – Мой рекорд – десять трупов за раз. Я женщина, я не официальный член клана. И никто не подумает, что я могу представлять опасность. Никто не защитит Маргариту лучше меня. – Я отправлю с вами Ричарда Флеминга. Только так. Адеми с сомнением усмехнулась. В комнате Адриано сильно пахло его парфюмом. Маргарита так и сидела на полу, растерянная и уставшая. – Я не против, но имя Флеминга – красный флаг не только для твоих врагов, но и для его собственных. Держать Маргариту рядом с ним то же самое, что показать на неё светящейся стрелкой. Плюс, за ним непрестанно наблюдает британское правительство. В поместье он может быть за пределами их внимания, но в городе… Нам не нужно, чтобы британцы знали, куда тебя бить. Моретти несмело обернулся, глядя на Маргариту. Её лицо было скрыто волосами, но у Адриано было такое гигантское чувство вины, что одного взгляда было достаточно. – Хорошо. Я распоряжусь о рейсе завтра, сам полечу вечером. Докладывай мне обо всём, и… Сходи утром к прислуге, пусть передадут тебе таблетки для Маргариты. Думаю, сейчас ей уже не нужно крошить их в еду, просто давай ей по половинке два раза в день.          Так всё и случилось. Если Адеми и строила эту карьеру ради чего-то, то ради этой складно выстроенной игры. Маргарита провела четыре дня под капельницами. Предупредив врачей о недостатке времени и пригрозив именем Моретти, Адеми терпеливо наблюдала за ходом лечения. Было очевидно, что проходить через некоторые процедуры для Маргариты унизительно, а зачастую и физически мучительно. Первичная детоксикация сменилась симптоматическим лечением. Из-за длительности нарушений процесс выведения остатков препарата из организма совместили с инъекциями корректоров.          Таблетки, которые Адриано дал Адеми, чтобы она продолжала травить Маргариту, пригодились. Именно благодаря ним врачи подобрали самый подходящий метод лечения. Всего прошло шесть долгих дней. И с каждой встречей Маргарита светлела. В один из последних дней на глазах Адеми навернулись слёзы. Маргарита сидела на постели и, казалось, вот-вот готова была разнести всё помещение. – Твою блять мать! Я прикончу его, я богом клянусь! – Давно пора, – с улыбкой сказала Адеми, усаживаясь в кресло. Маргарита покачала головой, поднимая руки. – Нет, даже не за всё это. Мне делали МРТ сегодня. Я… Она перевела дыхание, прикрывая глаза ладонями. Волосы, стянуты в высокий хвост, колыхнулись. – Произошло какое-то искажение изображения, они всё пытались понять, что это… Я не могу, господи, как я его ненавижу! Чип. В меня вживлён сраный чип, я убью этого ублюдка! – Стой, серьёзно? Как у собак? – Не смей! Но вообще-то да. И хорошо, что такой. Если бы это было что-то самодельное, он пробил бы мою кожу и примагнитился бы к аппарату. Чертов мерзавец.          Он самый. Адеми очень хорошо прикрывала Маргариту. Сочиняла всё новые легенды. В середине недели Адриано, видимо, позвонил Элиа, чтобы узнать, была ли у него Маргарита. Опять промах, но профессия Адеми обязывала быстро соображать в экстренных ситуациях. Поэтому она выдумала легенду о том, что Марго заупрямилась, говорила, что ей нужно время для встречи, но ей понравилось гулять по Риму.          Сама Збарская тоже была умницей. Когда Адриано просил её к телефону, Маргарита была ласковой и спокойной, отлично имитируя свою прошлую пассивность. Она говорила Адриано те вещи, которые он хотел услышать. А сама Адеми прекрасно понимала, как им повезло, что он страшно занят делами клана сейчас. Северяне всегда тяжело шли на контакт.          Вот так две умные женщины, которые вступались одна за другую, смогли провести Дона итальянской мафии. – За женскую солидарность! – Адеми подняла стаканчик с кофе. Пить алкоголь Маргарите нельзя ещё какое-то время, поэтому последний вечер в клинике они отмечали кофе из автоматов. Такие вещи презирали в Италии из уважения к кофе, но в социальных заведениях они всё же стояли. – За тебя, Адеми. Я буду обязана тебе до конца жизни. Адеми улыбнулась, притягивая Збарскую за плечи. Она исхудала, но держалась отлично. Окончательная победа была достигнута в тот день, когда она густо накрасила ресницы и нанесла ярко-алую помаду на губы. Маргарита вернулась. Сильнее, чем была когда-либо прежде. -          Больница Сан-Карло-ди-Нанси. Расположена буквально в десяти минутах поездки от клиники, в которой я поправлялась. Но я пообещала себе, что Элиа не увидит меня разбитой. Он восстанавливался в условиях гораздо более симпатичных, чем мои, но плевать. Я была слишком счастлива снова встать на ноги. Адеми осторожно ухватила мою сигарету, делая затяжку.          Мы стояли в роскошном внутреннем дворике. Корпуса больницы полукругом обхватывали зелёные лужайки и фонтан в самом центре площадки. Я запахнула вырез платья-жакета, которое одолжила мне Адеми. Пока мы проходили к палате Элиа, я мысленно восстанавливала последние дни в памяти. Триумфом для меня был долгий разговор с Софьей и Яном. Это было огромное чудо, что за эти недели они ничего не разрушили. Я даже извинилась, призналась, что у меня возникли проблемы со здоровьем и пришлось лечь в больницу.          Я не ошиблась, поставив всё на Яна, и в утро перед посещением Элиа, наконец начала реализовывать свой план. Скоро будут встречи, на которых я буду присутствовать по видеосвязи, новые контракты и величие. Ян – послушный и исполнительный, не дурак, Лидия – осторожная и сознавшая свою вину, работает усерднее, чтобы загладить её. Ну, и Софья, которая держит всё так, как я хотела. Конечно, моё отсутствие ударило по компании, но не уничтожило её. А восставать из пепла я умела. – Красавица! Я не верю своим глаза, как ты здесь? – Элиа запрокинул голову. Он сидел в кресле у окна. Его больничная постель была аккуратно заправлена. Медбрат оставил свежую воду на тумбочке и удалился, бросив взгляд на Элиа. – Ты его трахаешь? – невозмутимо спросила Адеми. – Во-первых, это грубо, – поднял палец Элиа, – а во-вторых, да. Не осуждай меня, с травмой рёбер я ближайшие месяцы могу спать только с тем, у кого есть медицинское образование. Я обошла его кресло и поцеловала Элиа в макушку. – Ты подстригся, негодник! – Это было не моё решение. Нужно было зашить рану. Он тоскливо коснулся кончиков волос. Если раньше они падали за его плечи, то теперь лишь прикрывали уши.  Но выглядел Элиа всё равно восхитительно, этого не отнять. – Ну да ладно. Как ваши дела? Какими судьбами? – Не изображай удивление, Адриано всё тебе доложил. Я закатила глаза, присаживаясь в соседнее кресло. Адеми встала за ним, оперевшись на спинку. – Хорошо, раз так, почему так затягивали с визитом? Вопрос, который должен был звучать как шутливый укор, задел меня. Я выдержала паузу, подыскивая слова, Элиа переводил озадаченный взгляд с меня на Адеми. – Адриано начал подсыпать мне нейролептики в еду. Я поздно поняла это. Тяжелые получились недели. В общем, всё это время я восстанавливалась. – Мадонна… Как он посмел?! Этот вопрос был недостаточно возмущенным. Элиа прекрасно понимал, как Адриано позволил себе подобное. Я тоже. Мы все понимали, от этого было только сложнее. – Да. Мне повезло, что Адеми оказалась рядом. Она вытащила меня. – Ой! – Адеми отмахнулась.          Дальнейшая наша болтовня вышла далеко не такой легкой и непринужденной, как хотелось бы. Элиа помрачнел. Я чувствовала его бессилие, но не осуждала. Палату заливало солнце, лето разгоралось и не стеснялось ничего. Каждую секунду я подмечала, как прямо сижу, как бодра, как ясно мыслю. И благодарность, которая поглощала меня в эти моменты, заставляла всё внутри сиять ярче, чем палящее за окнами солнце.          Но была и обратная сторона. Я слишком боялась это потерять. Когда сознание прояснилось, я смогла полностью оценить всю ту подлость и жестокость, которую позволил себе Адриано. Если у меня и была хоть малейшая вера в его человечность, то она осталась в туалете моей комнаты в поместье, когда я раз за разом выворачивала из себя пустую воду. Испуганная и бессильная. Так, наверное, думал и Адриано, что я бессильная. Но он ошибся. Сила – это не только громкие слова, уверенная статность и большой бизнес. Сила  – это не только любовь к себе и способность достигать своих целей. Сила – это люди, которых ты способна привлечь на свою сторону.          Не будь я терпелива и добра к Летиции, она не решилась бы мне помочь. Не подружись мы с Адеми, она не  пошла бы на такие риски ради меня. Да, возможно, меня мог покинуть мой острый ум, красноречие и стойкость. Но у меня, в отличие от Адриано, была человечность. Я умела дружить, я умела помогать людям и бороться за них. И только благодаря этому, обезоруженная, я всё же одержала победу. Адеми пошла к нашей машине, я же замерла у фонтана,          Это был ад. И произошел он только по вине Моретти. Я – не человек для него. Функция. Атрибут. Мусорное ведро, в которое он может сбрасывать весь возникающий груз. Он был жестоким и глупым – худшая смесь. Возможно, не сделай он этот последний шаг, я бы спокойно прожила три месяца и забыла о нем. В лучшем случае мы остались бы хорошими знакомыми, с умеренной долей отвращения друг к другу. Но после пережитого унижения, после всех страданий, я решила, что так или иначе, я уничтожу Адриано Моретти. И не имеет никакого значения, чего мне это будет стоить. Моя душа навсегда останется покрытой шрамами. В худших снах теперь я снова буду безвольной, слабой и потерянной, бездумной. Но на теле шрам лишь один. От чипа, который я попросила вырезать в клинике. – Ты выглядишь восхитительно, tesoro, – сказал он мне, когда мы встретились в аэропорту. Я неопределённо улыбнулась, изображая лёгкую заторможенность. – И чувствую себя. Всё благодаря тебе. Всё, благодаря тебе, Адриано Моретти. Помни об этом. -          Спокойно на душе, впервые за… Адриано не мог сказать, сколько. Маргарита уснула на его плече во время полёта. Он вздохнул. Изнуряющие переговоры с севером едва ли что-то изменили. Всё решится через пару недель, на общем собрании всех Капореджиме Италии. Если мы посмотрим свысока, то вряд ли поймём кого можно винить в случившемся сполна. Родителей Адриано, возрастивших и сломавших его по-разному? Катерину, которая сказала ненужные слова не в то время? Неумелых киллеров, которые не смогли убить Адриано восемь лет назад?          В этой истории были виновные, но о них будет сказано чуть позже. Не притворяйся Маргарита, что спит, не выноси она свою тяжёлую месть в этот самый миг, она смогла бы понять, что ударит по неправильной жертве. Адриано, что поразительно, был человеком. Человеком, которые не любил принимать вдумчивые решения. Человеком, который жил в мире сложностей и всегда думал, что новый  поворот по каким-то причинам будет простым.          Он не мог выносить Маргариту после её похищения, боялся, что она сделает единственное верное действие – обвинит его во всём. Поэтому охотно поверил, что она нездорова. Нежеланно, но Адриано вручил ей своё эго, даже не саму душу. И страшного суда этой женщины он боялся глубинно и откровенно. От того и цеплялся за любое простое решение. Но будь Адриано чуть мудрее и сознательнее, он понимал бы, что сильных женщин не победить слабыми решениями.          Поэтому спустя пару дней, окрепшая, сверкающая Маргарита, спустилась к ужину, но не за стол к Адриано. Она направилась к боковой террасе, где всегда ужинали Реджиме. О, бедный Адриано! Он поверил, что Маргарита может быть податливой и спокойной, и при этом всё равно выглядеть так, как всегда, излучать ту же уверенность. Он вновь обманул самого себя.          Она вышла, подбирая подол светлого платья. Если и было в их жизни нечто из ряда вон, так это то, что женщина Дона спустилась к ужину простых Реджиме. Бокалы застыли в воздухе, беседа замерла. Маргарита медленно оглядела присутствующих. За их спинами шелестел сад, в воздухе снова потянуло солью и зеленью. Она видела знакомые лица – Романо, Маттео, Антонио. Но больше было тех самых мужчин, которые всегда держались тенью где-то позади. Водителей, молчаливо выслушивающих их с Адриано споры. Охранников, следующих по пятам. Тех, кто открывал ей двери, ждал у машин и неизменно молчал. – Все ли здесь понимают английский? – она подняла голову, спокойно обращаясь к ним. Мужчины переглянулись, ожидая, пока кто-то первым отреагирует. Кивнул Маттео, за ним несмело выразили согласие остальные. –  Адриано сказал мне, что у тех Реджиме, которых убили в Палермо, не будет Этерниты. Наверное это логично, но я подумала…Возможно вы знаете их семьи и им что-то нужно. В конце-то концов, не пошли Адриано их за мной, они бы остались живы. Маргарита стояла у выхода из террасы к поместью. Каждый думал о ней примерно одно и то же. Она странная. Похожая на тех женщин, что жили у них дома, но при этом отличающаяся чем-то предельно важным. Сначала над ней насмехались, потом жалели. Но слухи – вещь упрямая. Все знали, что она обращается с Доном на равных и не имеет перед ним никакой слабости. Последние недели они поражались её спокойствию. И когда она встала перед ними, снова ровная, неумолимая, это возымело поразительный эффект. –  Их семьи – не члены клана, так – местные, пытались пробиться в жизни… Ответил Маттео. Он больше остальных напрягся, увидев Маргариту. Романо вальяжно откинулся на спинку стула, сжимая стакан. Она взглянула на сжатую в руках пачку сигарет и подошла ближе к столу. - Кто-нибудь? –  провела дугу пачкой, предлагая сигарету. Все помнили, как Адриано противился тому, чтобы она курила. Ни один не осмелился принять сигарету. И тогда Маргарита сама закурила. – По совести, это их семьи должны тебе. За то, что их сыновья тебя не защитили. Говорящий человек был не знаком Маргарите. У него было широкое лицо с крупными глазами. –  Я не хочу принимать такие долги. Такие я хочу прощать…–  строго ответила она, –  Хотя, есть одна вещь, которая могла бы возместить то, что случилось. Но простые люди вряд ли смогут мне её дать. Для этого нужны сила, ум, влияние. Мужественность. Она отошла на пару шагов от стола и сбросила пепел на газон. Еда остывала, но никто не помнил об ужине. –  Я хочу выйти на тех, кто это сделал. У меня есть несколько отдельных фрагментов. Это не пустые слова. Я уверена, что в моем похищении и смерти Дарио ДиМарко есть нечто общее. Эти события происходят с момента моего появления, и ставят под угрозу вас в том числе. Я не хочу, чтобы кому-то из вас перерезали горло за меня. Маргарита выдержала паузу, удостоверяясь, что ее понимают. –  Мне нужно немногое: ваше влияние на государственные структуры и каналы связи. Мне нужна информация, которая заполнит главные пробелы. –  А Дон вообще в курсе? – расковано спросил Романо – Нет. –  резко ответила Маргарита, –  Знаете, он вообще о многом не в курсе. О том, что я знаю, как он взламывает мой ноутбук. О том, что я знаю, как он пичкает меня седативными препаратами. О том, что я знаю, под какую лопатку он вживил мне чип, чтобы в любой момент видеть мое местоположение. Тишина. Очень далеко шумело море, словно предостерегая. –  Не считайте меня слабее, чем я есть, – убедительно сказала она, –  Если бы Адриано не угрожал моей семье, я бы нашла тысячу способов бежать, начиная с самого безобидного и заканчивая пожаром в городе. Но всё обстоит так, как обстоит. И раз уж я застряла здесь, я хочу выжить. И хочу оказать вам услугу, благодаря которой мы разойдемся на равных. Стол, за которым все сидели, был прямоугольным. Место во главе пустовало. Там должен сидеть Элиа. Второе занимал Маттео. Пошло странное движение, мужчины стали переглядываться, кто-то не отрывал взгляда от Маргариты. Это была величайшая дерзость, которая взывала к ним, как к личностям. – Я знаю, где находятся люди, которые похитили меня. Я выследила их. Адриано не смог. Убийство Капо ДиМарко – не случайность. Они будут продолжать, пока не добьются своего от Адриано. И каждый, кто окажется на их пути, включая вас, будет убит. Те парни, возможно, были слабаками. Но не Дарио. Я могу спасти вас. Опыт не сломал Маргариту. Он показал, что сила в людях. И люди были готовы встать на её сторону. Если бы не силуэт их Дона Адриано Моретти, который возник за спиной Маргариты. -          Маргарита в самом деле подобралась к разгадке, но всё же была достаточно далеко. А единственный человек, который действительно должен был услышать её слова, находился в другом месте. В паршивой квартирке на окраине Рима. С гудящей от впечатлений головой. Почему он пригласил в тот вечер Катерину? Почему пытался вымолить у неё объяснение своим действиям? Потому что Габриель знал, что игра началась. И он непременно окажется убитым внутренне, вне зависимости от того, каким будет результат.          Музыка, машина, складная и яркая Катерина рядом – вот, что останется от него. Только тот вечер. Что будет дальше? – Что ж, прошло достаточно времени. Ты меня убедил. Адриано действительно готов на что угодно ради этой женщины. – То похищение не пройдёт бесследно, – в который раз повторял Габриель, глядя на мужчину напротив, – Да, они случайные наёмники, но они живы. Они могут заговорить. Мужчина терпеливо улыбнулся. – Уже нет. Они не смогли опробовать мой яд на Феделли, очень жаль. Но я смог опробовать его на них. Габриель кивнул, опуская взгляд. – Как банально, делать своей уязвимостью женщину. Но чего ещё ожидать от Адриано, – его собеседник пожал плечами. В квартирке было пыльно. Она втиснулась в заброшенную окраину самого живого и богатого города Италии. Нет места лучше, чтобы затеряться. – Но она – запасной вариант. Если Адриано не потеряет статус Дона добровольно, мы воспользуемся ею. Где-то вдалеке послышались крики. У Габриеля разрядился телефон и начинал дёргаться глаз. Но выбор был сделан. – Адриано должен провалить переговоры с Капореджиме. А когда его сместят с поста Дона, я появлюсь с тем, что мы успели сделать. Всё вернётся на свои места. Габриель кивнул. – Конечно вернётся, – он поднял взгляд, вдыхая. – Конечно, Чезаре, всё вернётся.