Чтобы родился свет

Перелёт был коротким, но изматывающим. Ужин в Таормине должен был продолжить традицию триумфа и единения, которая образовалась за завтраком в Милане, но все были истощены. В первую очередь Адриано. К счастью, он имел привилегию — статус позволял быть молчаливым и все равно выглядеть внушительно. Кто бы знал, как он мечтает о постели! В последний раз Адриано спал в тюрьме, первая ночь свободы прошла сначала в окружении политиков на ужине, а потом — юристов. Пока Реджиме шумно переговаривались, а Адеми подливала всем холодного вина, Адриано смотрел на Маргариту. Она точно отказалась бы от этого ужина раньше, но в этот раз молча заняла своё место и теперь не поднимала взгляд. Неужели её настолько задел поступок Адриано? — Стоило посидеть в тюрьме ради пасты тётушки Марты, сущее великолепие, — шумно пережевывая, воскликнул Антонио. Адриано протёр запотевшую стенку бокала. Он ни о чем не жалел. Дело не в деньгах. Никогда не в них. Маргарита была права — теперь она крупная часть семейного бизнеса. Для Адриано это было естественно, он с самого начала знал, что однажды обогатит её своим состоянием, но рассчитывал на иные обстоятельства. Строгая и красивая, Маргарита вытянулась в лице больше прежнего. Закатное солнце играло на её сведённых плечах, локти держались за краем стола, тарелка не пустела. Тело истощенно ныло, но грудь стояла тяжёлой и тёплой, словно придавленная одеялом. Это было новое начало для них. Проплывая сквозь шум застолья, Адриано словно смотрел в прошлое, и впервые за всё это время разыскал отблески былого счастья. Тот же дом, та же терраса, те же виды. И его новая семья. Женщина, которая совершила немыслимое количество подвигов и простила ему все мелкие прегрешения. Будущая Донна Моретти. — Мне пора, — Карлос резко отодвинул стул, едва не сбив подошедшую Летицию с ног, — Нужно выспаться перед отъездом в Потенцу. Как и вам всем. Реджиме в совершенно беспардонной манере приказали Карлосу не портить веселье, Адриано лишь кивнул, поддерживая обе стороны. Когда солнце скрылось за горизонтом и на террасе стали зажигать огни, Элиа увел Маргариту в дом. Оставаться смысла не было. Один лишь Флеминг не присоединился к застолью. - Я скучала по Таормине в той мере, в которой можно скучать. Как по туфлям, которые натирают, но не подводят. Как по ливню, который влюбляет и разрушает. Я скучала по Таормине как по единственному уголку, в котором можно было закрыть глаза. — Отдохни завтра, ты очень здорово поработала. Надеюсь, это будут последние потрясения для тебя здесь, — Элиа перехватил мои руки, поднимаясь на первую ступеньку лестницы, — А я прощаюсь. Он поочередно поцеловал костяшки на каждой ладони, глядя куда-то сквозь меня. — Чтобы вернуться? — я улыбнулась вымученно, но тепло. Элиа кивнул, мне же оставалось послушать его шаги и потянуться к гостевому крылу. Мне пока не удалось встретиться с Летицией наедине, но я попросила передать для неё подарок на кухню, что значит — она не покажется минимум до завтра, страшно смущенная. Мой чемодан снова валялся посреди комнаты, как выпотрошенная птица. Я сбросила туфли, проходя к столику у кровати, чтобы включить свет. У окна, прямо на полу, стоял пышный букет лиловых гортензий. Потянуло оглянуться, словно я могла увидеть самодовольного Адриано за спиной. Однако, не его почерк. Адриано дарит мне лилии, когда спокоен. Пионы, когда тешится своей надуманной любовью. Садовые цветы всех оттенков, когда думает обо мне чаще положенного, и розы, когда больше не может меня выносить. « Я помню о вас » Это был крошечный клочок упаковочной бумаги, а не записка или открытка. На уголке значилось имя. Это малышка Джия благодарит меня с другого конца света. Рядом стояла крупная прозрачная бутылка со скромной этикеткой. Водка, причем премиум-класс. На Джию не похоже. Ноутбук тихо пискнул в сумке, требуя подзарядки. Я порвала записку, избегая ненужных последствий, и поняла, как много времени провела здесь на самом деле. Бедро пробила судорога. Пожалуй, слишком много. Водка подождет. Стоило бы позвонить родителям или Татьяне. Стоило бы подняться к Адеми или провести вечер с Элиа перед его отъездом домой. Но внутри меня тихо копошился ужас и беспомощность открытий прошлой недели. А значит я могу сделать только одно — работать. Так усердно и изнурительно, словно никогда не умру. – «Рита, реши» Фраза, которая сделала мою молодость и завершила её. Фраза, которая стала моим единственным именем в эпоху работы в клубе. Под вопящее «Нас не догонят» я, хищная и тонконогая, плыла по гремящему танцполу от одной вип-ложи к другой. Они носили имена древнегреческих богов, очередная креативная придумка Лёшика. Лёшик выполз из андерграундной тусовки начала 2000-х и нашел своё призвание в создании ночных заведений. Справедливости ради, фантазией он не уступал Гэтсби, разве что закатывал вечеринки не ради дамы сердца, а чтобы увековечить себя в моменте. Вся эта красивая чепуха была на его плечах, на моих — воплотить фантазию в реальность. Предыдущая управляющая пропала. Просто пропала и всё тут. Но я была настолько отчаянной и разбитой после возвращения из Италии, и так твёрдо решила строить новое будущее, что почему-то была убеждена — не сгорю. Единственным исполнительным и талантливым человеком, помимо меня, был Серёжа. Мальчик мне по плечо, щуплый, усыпанный последствиями переходного возраста и с шеей цыплёнка. Он стоял на входе, он занимался фейсконтролем. Не знаю, откуда у мальчика из Купчино такое понимание богемной публики, но именно его избирательность сделала славу всем вечеринкам Лёшика. Ни одной сомнительной и безвкусной личности. Больные на голову, экспрессивные, пугающие — да, но не тривиальные. Благодаря Серёже я каждый вечер смотрела на очереди в десятки метров, на глаза, горящие предвкушением и жадностью до жизни. Ящики самого дорогого шампанского заканчивались настолько быстро, что я то и дело брала взаймы у соседнего ресторана. Лучшие ложи наполняли первые лица не только страны, но всего мира, и мне пришлось выучиться быть одинаковой со всеми. Лёшик говорил, что взял меня за «породу» и мозги. Интересно, как это всё помогало мне, когда в одном зале была рождественская вечеринка для олигархов с их женами, а в соседнем — для топ-моделей, которые ещё вчера грели постель первым? И ведь никто не пересёкся. Ещё было «Рита решит». Он говорил так уже ближе к концу моей карьеры, он не сомневался. Я могла достать чистые бриллианты посреди ночи, чтобы добавить их в бокал гостю. Могла за час вывести пятно с шелкового костюма, сшитого на заказ. Могла организовать вертолёт для спонтанного перемещения. И могла ли я подумать, что со всем множеством этих фантасмагоричных вещей, единственное, чему мне стоило поучится — это избирательности у курёнка-Сережи? Он точно понял бы, в какую сторону стоит смотреть. Где сойдётся история. Он точно заподозрил бы Чезаре Моретти. - В детстве у Адриано всегда был стакан воды у постели. Мама приносила его и целовала на ночь. Она знала — Адриано не любит ходить по тёмным коридорам в одиночестве. Папа не знал, а она знала. Но стоило потерять маму, как страх перед темнотой испарился. Выяснилось, что есть вещи гораздо более устрашающие. Поэтому в первую ночь после возвращения в Таормину он спустился в кухню за стаканом воды. На ужин подали чертовски солёное вяленое мясо. Постояв немного у прохода, что вёл в гостевое крыло, к Маргарите, Адриано оценил степень своей усталости и признал, что не готов к эмоциональной схватке, как бы сильно ни ныло в груди. Протерев лицо, он тихо прошел через комнаты прислуги и заметил полоску света из-за кухонной двери. Свет сопровождался нежными, робкими всхлипами. Летиция сидела у разделочного стола, поджав под себя смуглую ножку. Казалось, она только выскользнула из постели: обычно туго заплетенные волосы падали кудрями на грудь, старая, но хорошо выстиранная и отглаженная пижама топорщилась на тонкой спине. Она вертела в руках белую коробочку, иногда поднимая тыльную сторону ладони к носу, чтобы подтереть его. — Что с тобой? Дрогнула, не девушка — оленёнок. Моргнула, длинные ресницы слиплись, глаза в приглушенном свете стояли черным и сияли, словно расплавленная смола. Понимая, что она вот-вот прыгнет на ноги и начнет извиняться, а того и больше — убежит, Адриано приложил палец к губам, требуя тишины, и прошел к кувшину с водой. Не глядел в её сторону, чтобы не смущать, и слегка сожалел, что не решил надеть рубашку прежде, чем покидать комнату. — Почему плачешь? — спиной к ней, наливая воду в стакан с громким плеском. Летиция издала тот звук, что обычно обозначал конец истерики ребёнка. Словно солнце готовилось показаться из-за тучи. — Мне не обидели, не думайте, не обидели… — заходится на вздохе. Адриано смотрит на гладкий идеально вычищенный гарнитур. Вздыхает и проходит к Летиции, стараясь не глядеть открыто, не развлекаться её сложными чувствами. Протягивает стакан воды, весь подбирается, когда смотрит, как её пальцы осторожно хватают гранённые края. Короткие ногти и пока что нежные руки. Труд непременно превратит её в уставшую женщину, красивое лицо потускнеет. На миг ему захотелось сохранить её такой — свежей, с росой слёз, с горячим сердцем. Пока Летиция запойно опустошала стакан, стало понятно, что она держала в руках — коробочку с наушниками. Поразительно. Песня расстроила? Но нет, те были даже не распечатаны. — Что это? Он старался звучать дружелюбно и ласково, хотя не помнил, когда в последний раз хотел быть таким. — Это подарок, — поспешно, словно он обвинял её в краже. По подбородку пошли мокрые разводы, так быстро отняла от себя стакан, — Донна Маргарита привезла. Адриано задумчиво усмехнулся. Вот значит, какая она. Он предполагал, что Марго завела дружбу с прислугой, но настолько близкую и трогательную? Было всё-таки сердце за этой сталью. — Я могу вернуть, надо вернуть, это дорого… Примерно то же она говорила в начале месяца, когда Адриано распорядился подарить ей на день рождения новый телефон. Увидел, как Летиция говорит с братом по едва соображающей коробочке с треснутым экраном, и распорядился. — Это её обидит. А ты заслужила. Летиция сморгнула крупные слёзы. Такие чарующие слёзы, что хотелось забрать их, запечатать, как драгоценность. — Простите меня, я пойду, пора. Она резво вскочила на ноги, силясь обойти Адриано. Он не двигался скорее из интереса, чем из соблазна. — Приезжал посыльный от мастера Тициано. Кольцо… Кольцо Донны готово. Я сказала, что позвоню, когда вы вернётесь, чтобы его доставили. Несознательно попятился. Одинокая панель света над плитой не доходила до теней на его лице. Кольцо. Он заказал кольцо для Маргариты, когда смог снять мерки. Ещё не зная, что она сделает, когда придёт в себя. Он не ждал этого так скоро, предполагал, что кольцо появится в самый подходящий момент. Но с другой стороны, когда, если не сейчас? Чище любви, чем та, что мучает его теперь, не будет. Маргарита вытянула его из тюрьмы, смелая, колкая и молчаливая. Выбрала его. Логично взять себя в руки и заполучить то, что давно предполагал видеть своим. Летиция деликатно скрыла свою тоску за улыбкой, аккуратный треугольник верхней губы расширился, она обошла Адриано, цепляясь за край пижамы тонкими пальцами с короткими ногтями. С пальцами, которые не могла иметь ни одна родовитая девушка. — Спасибо, Летиция. - Той ночью мне приснился заветный промозглый сентябрь. Тот, который будет, и который бывал уже множество раз. Если лето и зима (пора отпусков) каждый год отличались, то осень оставалась неизменной уже который год. Весну я обычно не помнила, ведь это был главный квартал, по итогам которого я оценивала весь год, а значит загружала себя работой по самую глотку. Что же это была за осень? Я курила у выхода на просторную лоджию, сырую и блестящую от моросящего дождя. Глубокая ночь, ливень превратился в газовую дымку, наполненную городским смогом. Утром непременно придется распорядится отправить машину на мойку. Я курю, но не из зависимости. Я хочу то самое ощущение. Когда дверь на лоджию закрывается с глухим щелчком, я прохожу через гостиную в коридор и чувствую, как тени кусают меня за лодыжки, а после забираюсь в пышную постель и по телу взлетает дрожь. Я продрогла, но предвкушаю тепло. Ради этого предвкушения все затевалось. Это не помогает уснуть, напротив, я только дольше ворочаюсь, беспокойная от едкого аромата гари и табачного листа. Мои волосы, мои пальцы и губы — это всюду. И постель греется медленно. Но я непременно усну, и это будет крепкий спокойный сон, как бокал хорошо сделанного виски. Тишина в квартире наконец перестанет гудеть под ребрами, из головы выпорхнут принесенные в кровать мысли о работе. Я усну, умиротворенная и единственная в этом мире. Обычно я сплю совершенно без движений, как покойница, и нахожу себя утром в той позе, в которой засыпала. Но сладкий знакомый сон заставил меня беспокойно перевернуться. Он распадался, а я словно бросалась следом, прочь из того, что ожидало утром. И я почти ухватила это воспоминание за хвост, но стоило контурам моей комнаты стать точнее, как в нос ударил едкий тяжелый аромат. Знакомый и чужой. Аромат стоянки на трассе, затерянной в кедровом полесье. Малина с дорожной пылью заливает пальцы соком, пока я уплетаю её на сиденье из новой кожи. Острый, пряный, покалывает щеку и нос. Чертовски приятный, если быть честной. И навсегда проклятый. — Какого черта?.. — тихо кряхчу я сухим горлом и открываю глаза. Хотя мне не нужно видеть. Я чувствую. Чувствую крепкое плечо и выступающую ключицу под виском. Он точно возомнил себя бессмертным. Я ненавидела делить сон с кем-либо. Даже пара ночей с Адеми были ужасными, и я засыпала только потому, что приходила в постель едва держась на ногах от усталости. А Адеми была несравненно более приятной компанией, чем этот бессовестный придурок. Знать не хочу, как он оказался в моей постели. Смотрю на осколок, который Летиция упорно и старательно каждый раз кладет на мой прикроватный столик после уборки. Отползаю подальше, сажусь на постели и устало накрываю глаза ладонями. Потираю, раздумывая, как поступить. Очевидно, нужно провести новую воспитательную работу и надрать Адриано, сладко спящему у меня под боком, задницу. Как же я устала. Это ведь так просто — не быть мудаком. Просто лечь у себя и забыть о том, что я существую. Или нет? Все мы иногда мучились бессонницей от любви, что крутится в животе, выжигая все внутри. Дергаюсь, пытаясь осознать, что это то, что приводит Адриано ко мне. Каждый день, а теперь и ночь. Лунный свет довольно четко выделяет папки на комоде у стены. А это ведь может быть моя жизнь. Многомиллионное состояние, дома, автомобили, люди, которых я ценю, вроде Элиа. И бескомпромиссное тепло, которое самой тёмной ночью пахнет соблазнительным вечером. Наши парфюмы абсолютно не сочетаются, а запах сигаретного дыма, проевший всю комнату, словно силится нас рассудить. Я поднимаюсь с постели, я пахну «стервозными белыми цветами», как сказала однажды Татьяна. И я никогда не выберу эту жизнь. Прокручиваю момент своего пробуждения, подгоняя злость, чтобы не сомневаться, пока наливаю воду в стакан. Я шумно открываю кран, даю Адриано шанс самому встать и уйти. Пытаюсь понять, как он решил прийти сюда. Выливаю воду в раковину, раздумывая. Спонтанно проснулся посреди ночи или планировал это с самого начала? Конечно планировал, как и всё остальное. Как мое отравление, как слежку за родными, угрозы, чертовы таблетки. Выкручиваю кран к самой ледяной температуре и снова наполняю стакан. Пока иду в комнату, шлепая босыми ногами по паркету, решаю, что сказать. Но плеск воды лучше любых слов. Его обжигает, он слегка вздрагивает, сбиваясь в сторону и ругается. Голос хрипит со сна, ниже на тон. — Выметайся. Ты меня слышишь? Он утирает глаза, вода неудачно ударила его в грудь и отлетела к лицу. Плевать. — Боже… — то ли смеется, то ли удивляется он. Я надеялась на схватку, а потому отхожу в сторону, не зная, куда деть свой пыл. Рубашка, в которой я спала, глупо перекручена. — Что-то не понятно? Мне объяснить дважды? — я стараюсь звучать жестко, выкручиваю акцент на максимум. Он невероятно непосредственный. Хотя точно не пьяный. Садится, прислоняясь к изголовью и лениво продолжает тереть свои глаза. — Все просто, Tesoro. Я не пришел обижать тебя. — Ещё бы блять пришел, — вставляю я. — Мне просто нужно это сегодня. И я никуда не уйду. Как же он меня достал. Я просто хочу минуту безопасности. Минуту, в которую меня не будут касаться дела Адриано. Во мне так мало огня и так много тусклой боли и усталости, что хочется заплакать от того, как тяжело продуктивно разозлиться. Я не стану резать его осколком, я больше не могу просто ранить его и считать, что я права. — Я не прикоснусь к тебе. Ты даже не заметишь меня. Хочется ответить, что уже заметила, но ещё больше хочется молчать. Он выглядит лучше, когда не укладывает волосы на манер пижонистого главы мафии, которым, справедливости ради, и является. Занавески слегка покачиваются из-за приоткрытой двери на террасу, они раздражают меня. Я в пару шагов обхожу кровать, снимаю телефон с зарядного устройства и направляюсь к двери. Плевать где я посплю до звона будильника. Удрученно смахиваю волосы с лица, в коридоре душно, но светло. Лягу в библиотеке или попрошусь к Элиа. В конце-то концов, в этом доме примерно два десятка гостевых спален. И в одной из них наверняка есть хороший замок. По плечам взлетает жар, когда я слышу, как Адриано выходит из комнаты следом. Я ускоряю шаг, надеясь, что он не станет бежать за мной посреди спящего дома. Но ему и не приходится, с его ростом и сложением. Он трогает меня за плечи. Крепко, но не разворачивает. Я замедляюсь, но все ещё иду, сжатая его руками, тащу на буксире, оттягивая момент, когда придется заговорить. — Ты подарила чудесный подарок Летиции. Я замираю, он деликатно подается вперед, касаясь моих лопаток грудью и сразу же отступая. Веду плечами, пробуя сбросить его руки. — Она сообразительная молодая девушка, а ты держишь её в судомойках, — слишком раздраженная интонация для таких слов. Адриано едва шевелит пальцами, подбирает слова, выдыхает. Радуется, что я повелась на его уловку. На столике у левой стены стоит та самая статуэтка, которой я когда-то грозила проломить голову Моретти. До двери библиотеки метра четыре. — У неё есть время. Думаешь, я никогда не предлагал синьоре Марте помочь Летиции? Я не думаю, я знаю, он предлагал. — Мой дом любит тебя. Они уже называют тебя Донной, — Адриано осторожно тянет мои плечи, пытаясь развернуть лицом к себе. Хочется завопить. Он подается ближе, сам обходит меня, скользя руками за спину. — Я не ждал от тебя чего-то, когда пришел сегодня. Я увидел Летицию на кухне ночью, она плакала от благодарности, — он поднял руки к моей шее, отбрасывая волосы назад, — И я просто захотел быть рядом. Коридор начинает вертеться перед глазами, я смотрю на подбородок Адриано, потому что не хочу видеть его взгляд. — Прошли два месяца из отведённых трёх, — говорю я, теплая со сна в его руках, посреди его дома, под его взглядом. — И я уеду домой, Адриано. Спишь ли ты в моей постели, трахаешь ли меня в своем кабинете, мечтаешь ли обо мне в душе. Что бы ты ни придумал. Я не останусь здесь. Он заводит ладонь под мою челюсть, словно готовясь поцеловать. Опускает голову, и я ловлю момент, поднимая взгляд и не остерегаясь его глаз. Эти слова успокоили меня, выжгли все ненужные сомнения. Между нами снова было много воздуха, а пустоты — немерено. — Уедешь. Конечно уедешь, — он отвечает мне на итальянском. — Тогда одна ночь ничего не изменит? Я понимаю с трудом, слишком резкий переход с одного языка на другой. Жестко кривлюсь, то ли усмехаясь, то ли страдальчески морщась. — Ты будешь спать на мокрой части постели. И я проведу линию. Залезешь за неё — я перережу тебе горло. Адриано отстраняет меня, чтобы взглянуть в глаза. Сквозь детскую спесивую боль я вижу напускное озорство в его глазах. Не знаю, откуда в его душе силы, чтобы теплить и вынашивать эту бессмыслицу. Он склоняется, подбивая меня под колени, и забрасывает на руки. Я почти бьюсь щекой о его плечо. — Поставь на место. Я серьёзно, — кряхчу я на итальянском, наспех собирая слова. Он утыкается лицом в мои волосы, говорит лишь, что мой итальянский прекрасен. Пока я держусь на его руках, мне становится на секунду, только на миг горько. Что бы он ни любил во мне, по каким бы причинам, но это выедает сердце ложечкой. Я просто сторонний наблюдатель его разочарования и потери. Очень сложный соперник. Адриано несёт меня в кровать, не думая или не понимая, что скоро я действительно растопчу его. Он опускает меня на постель и медлит. Я думаю, что брезгует холодными простынями. Потом понимаю — он запоминает. Озадаченно моргаю и отворачиваюсь. А Моретти спокойно опускается на мокрую часть кровати и смотрит мне в спину, пока я не забываюсь поверхностным, утомительным сном. – Сил приветствовать брата у Габриеля не было. Он всё не мог прийти в себя, хотя прошлого уже два дня с момента встречи с Чезаре. В тот вечер, когда особняк в Таормине наводнили полицейские, Габриель не робел. Выдав Катерине совершенно дурацкое оправдание, он оставил так и не тронутую пиццу. Лишь убедился, что Чезаре уехал, после сам сел за руль, набирая скорость с такой силой, что мог бы убежать от самого себя. Мог бы, но не убежал. Когда Габриель выходил из машины, опуская дверцу, на серебристом боку отражались проблесковые маячки. Он прибыл ровно в центр противостояния. Поношенные машины местной полиции, словно ощетинившиеся звери, преградили ворота поместья. Несколько безликих внедорожников, стоящие лбами к ним, привезли чужаков. У него отнимаются ноги? Слова Чезаре, описания мук, что он выдал Габриелю, остались сплошным облаком страха за плечами. Мерцающие огни раздражали, будили в нём желание бежать. Но куда? Обратно, к Катерине? Этот страх был внушительнее. Он имел аромат сандалового дерева и бьющие глубже положенного воспоминания. Тогда захотелось ввязаться в драку. Направляясь к ожидающим его полицейским, что прибыли на защиту поместья и клана, Габриель решил, что ещё час назад был сущим идиотом. Он сможет бросить эту жизнь? Надолго ли? Прекрасно ведь знал, что из клана уходят только после смерти. Неужели судьба решила бы сделать исключение ради него? Судьба молчала, пока Габриель слушал краткое описание ситуации от старшего по званию. Где-то в толпе мелькала курчавая макушка братца Летиции в рядовой форме, и стоило поклясться — именно благодаря её просьбе здесь столько людей. За воротами стояла темнота, но он знал — садовники, немногочисленные Реджиме и прочая прислуга столпились у ворот, готовые вмешаться. Кивнув, Габриель обернулся к прибывшим в гражданской одежде. У них не было оружия. Всего две машины, полные самодовольных идиотов, которые сами не понимали, что такое вторгнуться в действующую резиденцию Дона. — Я полагаю, — начал он, надеясь, что гул голосов утихнет, — вы прибыли с неплохой защитой за плечами. И уже готовы сунуть мне бумажки о законности обыска в поместье. Мео Теренсо сверкнул глазами, перекладывая папку с документами из одной руки в другую. — Но на Сицилии одна власть. Ваши законы, разрешения и приказы не значат ничего на этом острове. Габриель опустил руки в карманы, проклиная выбор одежды. Стоило переодеться во что-нибудь поприличнее тех вещей, что добыла ему Катерина. Катерина. Он вскидывает подбородок, готовый сорвать голос, но не позволяет себе проявить слабость. Говорит твёрдо, как сказал бы отец или Адриано. И говорит чистую правду. — У вас есть два варианта. Вы убираетесь прочь с Сицилии, — его слова заглушил поток новых машин, сирены которых давно гремели на подходе к склону, — Вы убираетесь прочь с Сицилии и дальше бьетесь над этим обреченным делом на своей континентальной помойке. Либо вы пробиваетесь силой. Через каждого из нас. Прибывшее подкрепление из числа местной полиции как раз покидало автомобили. Становилось настолько многолюдно, что мужчины выстраивались полукругом перед чужаками, не помещаясь перед воротами поместья. Таормина была обязана всем семье Моретти. Отцы тех сыновей, что прибыли на помощь Моретти этой ночью, не раз обращались к Дону Луке за услугой, а сам город ожил и расцвел лишь с переездом сюда семьи больше двадцати лет назад. И все знали это, включая Мео Теренсо. Он отступил. А после разверзлась пучина забот, связанных с тюремной историей Адриано. Уладить дела с прессой, адвокатами, первыми лицами страны. Доказать всем, что все в порядке. Это было почти утешительно, ведь стоило Габриелю свободно вздохнуть хотя бы на миг, как он вспоминал, что сам не в порядке. Он писал обращения, заканчивал звонки и моментально углублялся в ощущения. В горле действительно сохнет? Он чувствует свои руки прямо сейчас? Не тяжело ли дышать, или вернее сказать — насколько тяжело? Сложнее всего приходилось ночью. Габриель практически не спал после встречи с Чезаре, истощение граничило с критической точкой. В моменты ярчайше телесной беспомощности, Габриель все пытался понять Чезаре. Это была великая история любви. Именно Чезаре был первым воспоминанием Габриеля. Не молодые тонкие руки матери, даже не хмурый отец у колыбели, не притихший Адриано — грустный ребенок, потерявший мать и встречающийся с плодами её замены. Даже не Беатриче, что была старше всего на пару лет. А Чезаре. В том воспоминании он не смешил Габриеля, не играл с ним и не обнимал. Таких воспоминаний потом появилось с избытком. Но в самом первом, самом значимом моменте, который запустил память Габриеля, Чезаре чинил его погремушку. Долговязый, застывший на пороге подросткового периода, что уже обозначил себя слишком вытянутыми руками и проступающим подобием кадыка, Чезаре сидел на полу и приклеивал бубенчики, которые свисали с погремушки. Он не был идеальным братом, он не любил Габриеля больше себя, но он был выдающимся. Он помнил о Габриеле. Он учитывал Габриеля. Адриано любил свою маму, Беатриче обожала отца, а Чезаре не любил никого, но все были без ума от него. И в детстве казалось, что такой богатый на любовь человек способен отдавать её столько, что хватало и на Габриеля. Чезаре никогда не приходилось заставлять играть с Габриелем. Чезаре никогда не бросал едкого взгляда, которыми изобиловал Адриано. Он был человечен. С возрастом это не менялось, Чезаре рассказывал об уроках в частной школе, представлял Габриеля своим взрослым друзьям, учил его курить, но безуспешно. Чезаре был далек только когда занимался наукой. В своей лаборатории он казался недосягаемым, но покидая её, становился прежним золотым сыном, отличным парнем и верным братцем. Сидя в ту роковую ночь на ступенях парадной лестницы поместья в Таормине, Габриель допустил страшную мысль. Возможно, Чезаре оставлял в той лаборатории что-то кроме гениальных наработок. Он оставлял там того беса, что дремал все эти годы. Что проступил уродливыми лапками и щупальцами, когда Чезаре получил реальную власть, что впился когтями в шею родного брата, питаясь его кровью и восполняя утраченную мощь. С тех пор минул день или два, но мысль так и не получила своего развития. Габриеля на равные куски разрывало осознание того, что Чезаре сделал и что Габриель уже успел сделать для него. Это был головокружительный план по началу. План, который исправил бы несправедливость, допущенную их отцом. Все получили бы по заслугам. — Сотта, вас просят. Он дрогнул, быстрее, чем успел осознать. Превосходно, он уже боится Летиции. Прогнав её согласием, Габриель поднялся со смятой постели. Во вчерашнем костюме, не сомкнув глаз ни на миг, он сделал шаг, чтобы ощутить, как пол резко накренится влево. Он уже выучил алгоритм: головокружение — три секунды — пульсация в висках — две секунды — тошнота. Его вырвало дважды за прошедшие сутки, чтобы избежать этого унижения, Габриель перестал есть и даже пить. Согнувшись, он прокашлялся, чувствуя, что все под контролем и выйти нечему. Утерев рот рукавом, размашисто зашагал к лестнице, чтобы успеть преодолеть её до следующего приступа. На пороге дома его ожидало командование сицилийского полицейского департамента. – Утро бьет меня по голове настолько сильно, что я сперва не замечаю, насколько опустели коридоры. С рассветом все Реджиме отправились по домам, следуя старой традиции, о которой мне говорил Элиа. Я даже не успела пересечься с Летицией и сказать, где хочу завтракать сегодня. Просто вышла на пустую, еще не сервированную террасу с пачкой сигарет и слушала Сицилию. Здесь действительно красиво. Сады пышно распадались от террасы, переходили в склоны и где-то далеко внизу падали в побережье. Даже ранним утром нет промозглого холода, что предвкушает палящие солнце. Только пустое влажное тепло, идеальная температура, словно моё тело бесконечно. Когда я замечаю, что прислуга готовится выйти на террасу, решаю не усложнять им задачу и ухожу в сад. До первого звонка по работе несколько часов. Курю на той лавке, где когда-то встретила Алонзо. Интересно, как он? Жив ли еще или этот изощренный, жестокий мир все-таки поглотил его? Надеюсь, он не вспоминает обо мне. Возвращаюсь в свою комнату через стеклянную дверь и переодеваюсь к завтраку. Постель высохла, Адриано ушел. Смотрю на папки с документами. Сегодня предстоит объяснить моим юристам и финансистам, что произошло и, честно говоря, я не имею ни малейшего понятия, как. Благо, мой статус дает такую роскошь как не объясняться и не оправдываться. У меня многомиллионное состояние в Италии, попробуйте узаконить его хотя бы как-то или скрыть достаточно надежно. Возможно, перевести это дело в офшоры? Всяко проще, чем пройти все бюрократические круги ада и попасть под перекрестный огонь. Хотя такой вариант себе дороже. Я села на постели и впервые подумала, что могу больше никогда не работать. Уехать куда захочу и прожить это состояние, если получится. Хватало, даже если не учитывать мои собственные капиталы. Но это никогда не было вариантом. Если Адриано действительно искренне отдает мне это, то продам акции и инвестирую во что-то посущественнее. Еще больше денег? Господи, должно же быть что-то ещё в этой жизни. Но в голову не приходит. Только новые и новые схемы того, как расширить, улучшить, упрочнить мою компанию этими средствами. И это после того, как он нёс меня на руках в постель. Даже не попыталась вспомнить его руки и глаза, Маргарита, чудесно. Возможно, где-то в перерыве между рабочими встречами я успела заключить сделку по продаже души? Если так, то она точно вышла выгодной, так что смысла сокрушаться нет. К моменту, когда я привела себя в порядок, минул час завтрака. Ну, то время, в которое Летиция приносила его в мою комнату, а значит она решила, что я спущусь на террасу. Дом опустел, нарушить чей-то покой я не могла, ровно как и кто-то нарушить мой. Я склонилась к ящичку в столе, куда забросила однажды подаренное Элиа издание «Коллекционера», но замерла. На новой книге золотыми линиями выведен «Il grande Gatsby». Издание превосходило по красоте Фаулза, тканевый переплет был плотным, а страницы хрустели и словно были присыпаны крахмалом. На переднем форзаце экспрессивным подчерком Элиа значилось «Ты хотела более жизнеутверждающую книгу. Практикуй итальянский, красавица». Что ж, ещё один роман о мужской одержимости женщиной. Элиа умел тонко уколоть. Но издание мне понравилось, как и укол. Я взяла его с собой на террасу. Адриано перехватил меня у самого выхода на улицу. Поздно заметив его, я резко и демонстративно развернулась, скорее чтобы показаться грубой, а не чтобы уйти на самом деле. Моретти в пару шагов подбежал ко мне, хватая за руку и целуя запястье. Я скривилась. Лучше бы просто пошла вперед. — Ты собираешься меня отпускать? Солнце запуталось в его волосах — сегодня никакой убогой укладки. Ладно, он всегда выглядел хорошо, но меня раздражало, как он старался ради этого. Адриано покачал головой, сыто и легкомысленно оглядывая меня. Тем утром он напоминал мне хранителя какой-то тайны, исключительного знания. Он смотрел на меня иначе, и мне оставалось надеяться, что проведенная вместе ночь не обнадежила его слишком сильно. — Задержись после завтрака, у меня есть сюрприз. Выдернув наконец руку, я расправила плечи и заняла свое место за столом, не позволив ему помочь мне со стулом. — Я скажу один раз: нет. Обычно все твои сюрпризы заканчиваются тем, что я хочу убить тебя сильнее, чем прежде. Адриано оглянулся на солнце, что било ему в спину. Мы завтракали вдвоём, это просто случайность, но я почему-то снова чувствовала себя проигравшей. — Этот действительно тебя порадует, — спокойно и уверенно сказал он, принимаясь за еду, — Если нет, клянусь, совершенно серьёзно можешь уничтожить меня. Я прищурилась, качая головой и взяла вилку с ножом. — Я и так тебя уничтожу. Больше мы не говорили. Некоторое время. Когда я расправилась с какой-то твороженной сладостью, напоминающей сырники, и приступила к кофе, взгляд Адриано начал раздражать меня. Он прямо светился и дело было не в ореоле солнца за его спиной. Чтобы занять себя, я раскрыла книгу. Буквы цеплялись одна за другую, чтение давалось мне хуже всего, моя практика состояла больше из разговоров. — Что это? Что ты читаешь? Демонстративно сузив глаза и раздраженно моргнув, я ответила: — Руководство «Как отшить парня за три месяца». Адриано поджал губы и слегка подался вперед. — Это моя любимая книга, — тихо и одобрительно сказал он. — Ну конечно. Да читай я состав поваренной соли, ты сказал бы то же самое. Либо Элиа подставил меня и решил поиграть в сводника. Элегантный ход. Адриано поднял на меня взгляд, и я осознала, что этого сарказма было недостаточно, чтобы охладить его пыл. К счастью, прежде, чем он сказал что-либо, на террасе послышались шаги. Я не сразу узнала Габриеля, казалось, им помыли пол. Будучи руководителем не первый год, я убедилась — как только главный сотрудник-педант начинает выглядеть хотя бы немного хуже, время проверять налоговые декларации или искать другую проблему. Дело в том, что случилось в Милане, или у нас есть новая проблема, о которой я не в курсе? Или… Захваченная ходом собственных мыслей, я почти упустила то, что Габриель говорил. –… они хотят встретиться с тобой. Боже, его сейчас ветром снесет. Я не сочувствовала, скорее пыталась сопоставить масштаб трагедии и информацию, которой владела. Габриель чувствовал себя прекрасно, когда у Адриано были проблемы, но как только мы решили хотя бы одну из них — он зачах. — Никто не попадает на завтрак к Дону просто так. Если я приму их сейчас, то впредь мне придется впускать каждого, кто появится на пороге, и всякое подобие рамок испарится. Я уловила общий смысл, они разговаривали на итальянском довольно быстро, не подстраиваясь под меня. — Адриано, если бы не они, поместье бы оцепил Мео с людьми с материка. Мы можем сделать исключение. Решение давалось Моретти нелегко. Я пока не поняла, о ком речь, но Адриано неохотно кивнул и оставалось только ждать. Оторвав кусочек от какой-то сладкой слоеной выпечки, я смотрела в сторону выхода, а потом приметила людей в полицейской форме и поднялась на ноги. Чем меньше я принимаю участие в этих делах, тем лучше. — Ты можешь остаться, — благородно обронил Адриано. — Плевать я хотела на твои разрешения. У меня дела, — неубедительно буркнула я, смахивая волосы с лица. Адриано осторожно удержал меня за локоть. — Останься. Время для обсуждений вышло, полицейские уже выходили на террасу. Я не взглянула на них и села на место. Стоило держаться подальше. Каждый раз, когда бизнес Адриано вступает в мою жизнь, приходится немного сходить с ума. А это не моя ответственность, между прочим. Миланский марафон отбил всякое желание копаться в тайнах клана. Адриано, тем временем, поприветствовал мужчин, а вот присесть им не предложил, что шло врознь с хваленным итальянским гостеприимством. Я заметила эту дурацкую деловую поволоку, которая падала на лицо Адриано, когда дело касалось работы. Это выдавало в нём неопытного управленца. Никогда не меняться в повадках — главное правило эффективного бизнеса. — Прежде всего, клан выражает вам свою благодарность за проявленную верность и отвагу. Как вы знаете, мы не забываем проявленную инициативу. Боже, скажи ещё, что теперь их семьи могут обратиться к тебе за услугой, сраное подобие гангстера. Я шутила мысленно, но было заметно, как серьезно восприняли эти слова наши гости. По спине пошел холод. Это действительно происходит. — Мы надеялись на это, — говорил статный парень с аккуратной щетиной и шрамом над левым глазом, — Следует уточнить, что мы не жалеем о содеянном ни минуты, и поступили бы так снова. Поступим. Но мы пошли против прямого приказа центрального руководства. И в департаменте ходят слухи, что это может отразиться на наших судьбах. Адриано помолчал какое-то время, придирчиво оглядывая их. Он откинулся на спинку стула, но я не усмотрела в этом жесте пренебрежения. Хотя очень старалась, надо сказать. — Присядьте, разделите со мной завтрак. В этот момент взгляды обратились ко мне. По шее пошел жар, когда я поняла, что Адриано должен представить меня сейчас, и святые небеса, как же я не хотела знать, кем он назовет меня на этот раз. Только он набрал воздуха, чтобы открыть рот, как я снова вскочила на ноги. Сдержанно извинившись, я сообщила о своем уходе на итальянском и припустилась по террасе прежде, чем Адриано мог бы остановить меня. Я ненавидела момент, когда нужно сделать отношения официальными. Ни разу за всю жизнь я не оговаривала словами статус своих отношений, они просто начинались и заканчивались. Это ощущалось как клеймо, которому необходимо соответствовать. А в случае с Адриано, всё было в тысячу раз хуже. Чувствуя гул в ногах, я распахнула дверь в гостиной и почувствовала как она дрогнула, ударившись во что-то. Тихо застонав, от неё попятился мужчина в дурацкой футболке-поло. Он потирал ушибленный нос. — Господи, Антонио, простите меня, пожалуйста, — на английско-итальянском извинилась я. — Не страшно, не страшно. Антонио рассмеялся, его широкое покрасневшее лицо стало приветливым. Я парой фраз постаралась сгладить неловкость. Ему постоянно доставалось от меня, а ведь Антонио был самым приятным из всех Реджиме, за исключением Элиа, разумеется. Я прошла с ним по комнате пару шагов к террасе и остановилась, когда Антонио заметил, что места за столом заняты. Он, вероятно рассчитывал на быстрый завтрак в одиночестве. Во время своего несуразного извинения я успела спросить, почему он не полетел домой, и выяснилось, что Реджиме, которые родом с Сицилии, покинут поместье вечером, когда их успеют сменить новоприбывшие. В общем, полностью без охраны поместье точно не оставят. — Мы бы не хотели омрачать ваш завтрак печальными известиями, но лучше, если эта информация дойдет как можно скорее. Пришли новости с севера, синьор Скраппа мёртв. Мы с Антонио мялись у входа всего пару секунд, и именно тогда мне удалось подслушать слова одного из полицейских. Я бы не придала им значения, если бы фамилия не оказалась знакомой. Скраппа — отец Джии, который планировал выдать её замуж за своего друга-старика. И поделом ему, если умер. Но продолжение оказалось чисто итальянским. — Предположительно, он был убит руками собственного сына. А его младшую дочь до сих пор не нашли, мы больше не рассматриваем версию похищения. Вот как? Адриано не говорил со мной о Джии, и я знала, что у неё всё хорошо со слов Адеми. А вот как на её пропажу отреагировали местные, я не знала. Выходит, покойный папаша подал в розыск? Не сомневаюсь, что за этой историей стоит что-то очень существенное. — Мы хотели прежде обсудить это с вами, чтобы понимать, стоит ли давать делу ход или… Вы одобряете действия наследника Скраппа. Антонио тихо попятился, как послушный подчиненный, а вот я стояла, выслушивая каждый вздох. — Разумеется, я не одобряю убийство. Однако, это останется в юрисдикции клана. Словно наяву, я представила рядом Элиа, который поясняет мне тонкости мафиозной этики. Но слова Адриано одинаково могли означать помилование и казнь. Мне нужна помощь. Поспешно вернувшись в свою комнату, я набрала номер Адеми. Мы редко созванивались, потому что обычно у Адеми были задания под прикрытием, но любопытство буквально распирало меня. — Боже, наконец-то! — завопила Адеми, когда я сообщила ей последние новости. Я закурила у выхода в сад, прижимая телефон плечом. — Оскар ушел из клана, когда Джиа была маленькой, он… Очень крутой парень. О нём мало что известно, но я точно знаю — он пытался помешать помолвке Джии, только не успел. У них были отвратительные отношения с отцом, а их мать давно убили. Она была американской актрисой. Много информации, слишком много. Но мне хотелось понять, что это значит для малышки Джии и как связаны цветы, что она смогла прислать мне, с кончиной её деспотичного отца. — Если Оскар действительно сам убил отца, то он вернется в клан. А значит, Джиа больше не должна скрываться так тщательно. Серьезно, она не выходила из дома Леони всё это время. Есть повод выпить! — Адеми вздохнула, судя по звуку, она упала на кровать. — Но я не очень скоро приеду в Таормину. Ты там в норме? Затушив сигарету, я вернулась в комнату и включила свой ноутбук. Пора постепенно приступать к работе. — Как сказать. Я даже слишком хорошо, учитывая, что пережила. Боюсь, однажды плотину прорвёт, и я буду кричать сутки напролёт, но пока этого нет, — пожав плечами, я ввела пароль и открыла свою почту. — Все Реджиме уехали, Габриель похож на пережеванный мусор, не знаю, что у него стряслось, а Адриано сегодня ночью приперся ко мне в постель… Я перевела Адеми на громкую связь и начала просматривать письма и отчеты. — Мне уже стоит заказывать цветы на его могилку? Рассмеявшись, я скользнула рукой по тачпаду и вкладка переключилась на открытый документ с заметками о моем похищении. Я сглотнула, вспоминая, насколько болезненно мне далась и та ситуация, и попытки разобраться в произошедшем. Меня похитили из-под носа кучи охранников, Монику почти убили в окружении толпы самых высокопоставленных лиц Италии, в здании, битком набитом той же охраной. Взгляд остановился на знакомом, измучившем меня слове «доктор». В памяти моментально зазвучал голос Илира. Его синие глаза словно смотрели на меня с экрана. — Адеми, а что ты знаешь про Чезаре Моретти? Она удивленно вздохнула. Могу поспорить, провела рукой по волосам. — Отлетевший брат Адриано. Я его не застала, он лет пять как свинтил из Италии, когда я начала работать. Но Романо его ненавидит. И есть, за что, но это личное. Вот как. Учитывая, насколько разными были Адриано и Габриель я могла только предположить, каким мог оказаться их старший брат. — Он должен был стать Доном изначально. По-моему, Адриано пытались грохнуть именно из-за него. А потом папочка Моретти оправил его восвояси и умер. Какая-то такая история. Я не интересовалась, но могу навести справки, — елейно закончила она. Я вежливо посмеялась, чувствуя себя не на своём месте. — Поговори об этом с Элиа. Он, скорее всего, знал Чезаре лично. Точно! Элиа. Как я сама не додумалась. — А подарок мой оценила? Я нахмурилась. Какой ещё подарок? — В клуб вчера заехала, тут кто-то гулял щедро. Полугодичную выручку сделали, и вот, осталось. Хорошая водка. До моего приезда не береги, у нас с ней не очень. А вот Феделли за информацию предложить можешь. Точно. Уже и забыла, только в гардеробную убрала. Поблагодарив Адеми, я пообещала ей бокал игристого, когда она приедет в Таормину, и принялась названивать Элиа, но он не отвечал, как бы я ни старалась. Скорее всего, он в дороге. Попробую чуть позже. А пока — работа и ещё раз работа. Чезаре ждал столько лет. Подождет ещё немного. - Маргарита не знала, что Элиа не ответит ей. Ни сегодня, ни в ближайшие дни. Его телефон остался в самолете, что приземлился ранним утром в аэропорту Перетола, Флоренция. Что может заставить современного человека забыть свой телефон? Учитывая, какую часть жизни принято хранить в нём, причина должна быть из ряда вон выходящей. И такая была. Ричард Флеминг. — Я просто предположил. Тебе хватает маленькой догадки, чтобы выйти из себя. И после этого ты планируешь снова возглавить охрану Адриано? Элиа спустился по трапу. Разговор завязался аккурат, когда самолет пошел на посадку и обоим пришлось отложить телефоны. Утро было сумасшедше жарким, кислородное голодание туманило голову, в которой и без того пульсировал почти детский гнев. Однозначный и безысходный. Разумеется, Элиа знал, что поездку домой ему испортит Флеминг. Адриано сообщил об этом вчера после ужина, и остаток сборов Элиа провел в откровенно паршивом настроении. Несмотря на относительное перемирие во время миланской катастрофы, Элиа был почти уверен, что в этот раз всё закончится крахом. Возвращение в Тоскану было сложным и противоречивым шагом, это была ежегодная пытка надеждой и разочарованием. Элиа всегда надеялся, что долгая разлука сгладит шероховатости в семейных отношениях. А теперь ко всему этому добавлялась капризная, уничижительная компания Флеминга и его острого взгляда, мимо которого не пройдет ни один промах Элиа. — Я хочу снова видеть тебя на посту Стопальери. Маттео справляется, но ему требуется долго учиться, а обстановка теперь совсем к этому не располагает, каждый день приносит новую неожиданную опасность, — Адриано заглянул в его чемодан, проходя мимо. Тем вечером усталость сделала его слишком спокойным. — Но мне нужно быть уверенным в том, что ты справишься. А правильно оценить твои навыки может только один человек. Элиа не хотел устраивать сцен, но промолчать было бы преступлением. Поэтому он решил сказать минимум из того, что мог. И надеялся, что это убережет его от компании Флеминга. — Давай я упрощу тебе задачу. «Один человек», — Элиа постарался произнести это без издевательства, но вышло скверно, — Никогда не скажет обо мне ничего хорошего. Ты либо полагаешься на меня, либо нет. Я могу упростить тебе задачу ещё больше. Он почувствовал, как кончики пальцев начинают дрожать, а глаза кололо от обиды, которая, казалось, никогда не покинет его. — Я сам не уверен в том, что справлюсь. Больше нет. И я ни за что не возьму на себя эти риски снова. Если я не спасу Маргариту ещё раз, я сойду с ума. Поэтому, Дон Адриано, — он намеренно просто выдохнул это обращение, швыряя очередную рубашку в чемодан, — Не утруждай себя и не рассматривай мою кандидатуру. Адриано перехватил сумку с шампунями и гелями, которую Элиа собрался упаковать, и заглянул прямо в его глаза. — Я действительно рассчитываю на тебя. Это не издевательство. Я был страшно зол после Палермо, это так, но Милан показал, кто ты на самом деле. Я знаю, как хорошо ты справился, и за все дни в тюрьме я не усомнился в том, что Марго в безопасности, когда узнал, что ты с ней. Ты чертовски нужен мне сейчас, но я хочу, чтобы ты сам заново поверил в себя. — И по-твоему надменная задница Флеминга поможет мне в этом? — По-моему, да. Решение было принято, Адриано не спрашивал, а ставил в известность. Элиа понял, что сколько бы он ни сотрясал воздух, Флеминг все равно будет ждать его у самолета следующим утром. Но он не знал, что нервы сдадут через пару жалких часов. Бросив пару острот о том, как жарко Ричарду будет в этой дурацкой рубашке после приземления во Флоренции, Элиа уткнулся в экран телефона и принялся игнорировать существование Ричарда на протяжении всего полёта. Флеминг не отставал, но черт дернул его открыть свой рот накануне снижения самолета. Он говорил, по обыкновению, мало, но каждое слово заставляло Элиа ощетинится ещё сильнее. Флеминг прошелся по всей карьере Элиа, не упомянув лишь Милан. И после высказанной им версии событий в Палермо, после жесткой посадки, когда самолет трясло сильно, но самого Элиа ещё сильнее, все грядущее казалось пыткой. Особенно часовая поездка до родного города Сан-Джиминьяно. - Что вы станете делать, когда встретите свою судьбу? Когда любовь швырнет вас в холодную воду, а на поверхности останется величайшее блаженство? Вы будете стремиться выше. Вы будете двигаться. Та роковая встреча два месяца назад. Маргарита выглядела как высший сорт, как сотканное из роскоши великолепие. Адриано представлял, что сделает её женщиной такого уровня, а не обретет. Он помнил платье, что она надела в тот вечер в бар, и точно знал — оно сейчас висит в её гардеробной. Но почему Марго не надевает его? Этому наряду не хватало всего одной детали. Детали, которую Адриано дорисовал в тот самый миг, как бросился в коридор, чтобы убедиться в увиденном. Детали, которая узаконила бы его умопомрачение. — Одно ваше слово, Дон Моретти, и кольцо будет доработано. Но спешу заметить, этот камень — не просто сапфир высшего сорта. Мастер ювелирных дел Тициано, давний друг семейства Моретти (как будто могло быть иначе), провел тыльной стороной руки по своей блестящей лысине. Он хранил свои пальцы для более возвышенных прикосновений. — Его доставили прямиком из Лондона, раньше сапфир содержался в ювелирном гарнитуре русской княжны, она была родственницей последнего императора России. Это благородный камень с большой историей. Адриано слишком глубоко ушел в свои размышления, чтобы отобразить что-либо на лице. Тициано принял это за неодобрение и поерзал на месте, склоняясь ниже к кольцу, вставленному в бархатную подушечку. — Бриллианты и крошка, конечно, пустяк. Но пустяк высшего сорта, — он начал повторяться. Он думал, что единственное, чего Адриано ждет от этого кольца — это стоимость и почет, что стоят за ним. В действительности же, сняв мерки с Маргариты в первую её ночь на Сицилии, он жаждал другого. Было сразу решено, что в кольце будет сапфир. Адриано наяву видел, как в этом кольце будет переливаться томная, острая синева глаз Маргариты. И он надеялся, что даже в мгновения, когда её взгляд будет печален или озадачен, этот камень сохранит небесную чистоту и блеск, который Адриано увидел когда-то, истекая кровью на её коленях под сводами Миланской Галереи. — Кольцо выше всяких похвал, — только и смог выдать он. Возраст и происхождение камня сделали то, что не смог бы ни один мастер своего дела — они подарили переливам граней историю, жизнь. Подобно человеческим глазам, камень сиял трагедиями, надеждами и поиском. Два бриллианта поменьше придавали нужного современного шика. А бриллиантовая крошка, покрывающая платиновый ободок, не позволяла остаться этому украшению без внимания. — Вы говорили, что хозяйка этого произведения из России. Поверьте, она оценит труд и путь, что стоит за этим кольцом. Оно не оставит равнодушным ни одну женщину. Глаза Тициано блеснули ленивым радушием. Они не шли ни в какое сравнение с вещами, которые делал Тициано, но подходили его нежной душе. — Это кольцо, — Адриано наконец осмелился взять его в руки и покрутить на полуденном солнце, — будет принадлежать следующей Донне Моретти. Моей невесте, а вскоре — жене. — Ах, — Тициано активно взмахнул руками, — это настоящая награда. Адриано не собирался делать Маргарите предложение с кольцом матери. У него было строгое убеждение, что эта женщина и эта любовь достойны чего-то исключительного. Чего-то за гранью простых традиций, которые могут иметь место с любой другой невестой. Адриано хотел начать совершенно новую главу. Но был ли он готов? Да, был. Он думал так, пока шел в комнату Маргариты, зная, что обнаружит её там. Если бы кто-то мог представить, какое это блаженство, спустя восемь лет поисков без всякой надежды иметь уверенность в том, что тебя будет ждать тот самый человек, когда бы ты к нему ни пришел. Адриано почувствовал дрожь в руках. Он остановился у двери, вцепившись в боковой косяк, и склонил голову. Если бы он позволил, в уголках глаз непременно собрались бы слезы. Разумеется, Маргарита не ответит согласием сразу. Но настанет тот миг, когда все будет на своих местах. И это в руках Адриано. В юношестве он представлял, как придется делать предложение Монике Бьянко. Эти фантазии были утомительными и скучными. Стоит купить кольцо подороже и уловить правильный момент — и Мони бросится ему на шею. Он никогда не думал, что испытает трепет. — Ты похож на подбитую собаку. Если пришел опять жаловаться на что-то — давай ближе к ужину. Я только разобралась с твоим великодушным подарком. Ты хоть представляешь, как тяжело узаконить тонну итальянских активов в России, м? Маргарита лежала на постели с ноутбуком на коленях и полноценно поднять взгляд соизволила только на последней фразе. Адриано был настолько разбит и взволнован, что даже не заметил незнакомый букет цветов в её комнате. Он смотрел в её глаза, сопоставляя их цвет с камнем, что покоился в кармане брюк. — Пройдемся? — медленно моргнув, спросил он. — Я чувствую какое-то дерьмо, так что нет. Это твой обещанный сюрприз? Адриано кивнул, запоминая её. Сегодня глаза подведены темнее обычного, на ней простые голубые домашние брюки и черный топ без рукавов и без выреза. Маргарита поднимает и без того вздёрнутую бровь. — Это лишь пара минут. Просто хочу кое-что показать. Он подходит и подает руку, чтобы помочь встать с постели, но Маргарита игнорирует его жест и неловко, однако самостоятельно, сползает с кровати. Адриано ведёт её на третий этаж, чувствует, как Маргарита недоверчиво косится на дверь его спальни, и усмехается, проводя её дальше по коридору. Без лишней торжественности открывает дверь, чувствуя, как кольцо буквально прожигает ткань его брюк. — Кабинет? Что ж, здорово. Если вдруг решишь поработать в этом десятилетии хотя бы один раз, будет где. Маргарита сложила руки на груди, осматривая просторное помещение, обставленное со вкусом. Дорогая мебель, отлично сделанное кресло у стола, вид за окном — на запад, чтобы не мучиться от солнца по утрам. Она ведь так часто работает в первой половине дня. — Это не мой кабинет, — он пропускает её остроту, проходя чуть дальше, — Он твой. Она молчит, но смотрит иначе. По-хозяйски приценивается, сразу же решая отказаться. Адриано выучил этот взгляд, но также знаком со вкусом Маргариты — кабинет практически повторял её собственный, оставленный в Санкт-Петербурге. Ей не могло не понравиться. — Ты много работаешь, а теперь придется и того больше, — мягко подчеркнул он своё влияние, — И человек вроде тебя не должен делать это в постели. Я хочу, чтобы это место стало твоим домом. Он осторожно подходит ближе, Марго следит за ним, угрюмая и озадаченная. — Ага, и отсюда будет гораздо удобнее идти до твоей спальни и греть твою постель? — неуверенная издёвка, но она старается не опускать оборону. И в этот момент Адриано замирает. Он понимает, что должно следовать, но также осознает поразительную вещь — он собирается просить руки женщины, с которой никогда не спал. Практически моветон для 2018 года. Сразу же находятся аргументы, уничтожающие эту мысль. Маргарита не способна не удовлетворить его. Но с женщиной вроде неё иначе нельзя. Правда в том, что за эти месяцы он не получил даже её поцелуя, но он готов. Он готов взять в жены её без тела. Только её, сейчас большего не требовалось. — Маргарита Николаевна Збарская… — спокойно и старательно выговаривает он на русский манер. — Постреляем сегодня? Сам вопрос Марго был похож на выстрел. Резкий, сбивающий с толку. Адриано медленно моргнул. Лицо Маргариты было совершенно непроницаемым, даже деловым. Она догадалась? — Что, прости? — растягивая паузу, спрашивает он. — Мы давно не упражнялись в стрельбе. Ты, конечно, бессовестная скотина, но всё идет к тому, что мне нельзя терять этот навык, — быстро проговорила она. — Так что? Адриано переступил на месте, рука сама потянулась к карману, но он понял, что не может дотронуться до футляра с кольцом. — Да, конечно, — словно в наваждении ответил он, пытаясь найти исток своей нерешительности. — Отлично, — Маргарита пошла к выходу, — За кабинет спасибо, я подумаю. Черт возьми, он ждал «я подумаю» в её ответе, но на другой вопрос. Что происходит? - Вопросы. До чего же у Кати много вопросов. После визита доктора Габриель спешно уехал, оправдывая это то ли состоянием здоровья, то ли работой. Объясняясь, он переходил с итальянского на английский и смотрел в сторону выхода, чего не позволял себе прежде. Кате оставалось только не открывать рот от изумления и растерянности. Ужинать в тот вечер она не стала и судьбу приготовленной пиццы решила прислуга. В любом случае, на следующее утро от неё не осталось и следа, слово не было последних дней. Следа не оставил и Габриель. В таких обстоятельствах в самом деле можно подумать, что она выдумала всё от начала и до конца. Это было бы самым разумным решением, как позже признала Катя. Учитывая внезапный скачок в их отношениях, целый день вместе, с обнаженными душами, где Габриель был всё тем же, но совсем другим, и суетливое прощание. Он даже не поцеловал её напоследок. Когда люди вообще понимают, что могут целовать друг друга после первого поцелуя? Может ли она поцеловать его завтра, если он целовал её вчера? Психологическое образование намекало — просто поговори с ним. И это почти разбило Катю. О чем она думала? У неё не было ни одной социальной сети Габриеля. Только номер телефона и доступ к приложению с музыкой. Звонить, когда не прошло и суток, странно. Это так ощущалось. Поэтому, напоминая о себе, Катя добавила в их совместный плейлист Bleed It Out Linkin Park, которая своим резвым темпом стимулировала её все это время, не давая увязнуть в домыслах и сомнениях. Они не переписывались раньше. Диалог состоял только из сообщений Кати, когда она решала написать что-то об очередной песне, которую внесла в список. Почему теперь что-то может измениться? Рациональные вопросы вступали в бой с нежными воспоминаниями, с взглядом Габриеля, который она запомнила, и никто не мог одержать верх. Когда сутки минули и пришлось встречать следующее утро в том же положении, Катя почувствовала, что вот-вот крепко утонет. Никаких аффирмаций, терраса стояла пустой, готовой для медитации, а взять ежедневник и записать хотя бы одну мысль было мучительнее смерти. Хотя нет, было кое-что хуже. Проснулась Катя из-за скручивающего спазма внизу живота, от которого глаза застилало белым и все тело замирало. Она тихонько завыла сквозь сон, понимая, что происходит. Стараясь не менять положения, сползла на пол и, посидев немного, ушла в ванную комнату. Начало нового цикла всегда проходило совершенно мучительно и у неё, и у её сестры. Но на сей раз оказалось, что итальянские обезболивающие совершенно не подходят. Катерине помогали только рецептурные препараты, поэтому горстка блистеров, которые ей одолжила прислуга, была бесполезнее фантиков в мусорном ведре. Добавляя страшную жару и отсутствие налаженной системы кондиционирования в доме, получаем пытку дня. Чувствуя себе не только слабой физически, но и страшно виноватой, Катя набрала номер Адриано. — Здравствуйте. Мне очень неловко, но не могли бы мы перенести нашу встречу на завтра? Или попробовать провести её по телефону? Катя подтянула колени к груди, надеясь, что следующий спазм отпустит до того, как Адриано закончит с ответом. К сожалению, он был краток. — Что-то случилось? Вы уехали? — он звучал нервно, или Кате так казалось. Облизнув губы, она, не делая вдох, постаралась привести себя в чувство. — Нет, но я очень плохо себя чувствую, мне трудно даже сидеть в кресле. Обещаю, завтра я приду в норму. Ну, или сделаю вид, не так ли? Катя моргнула, спазм постепенно спадал. — Вам нужен врач? — Нет, все будет в норме. Просто… Не могу объяснить на английском. Но мне никто не нужен. Чего доброго, приедет ещё тот доктор-красавчик, а это только нервирует, не помогая. — И еще, Адриано, мне нужно будет уехать. На один день, максимум два, включая перелет. У моей мамы день рождения, а она… Больна? — Катя почти шлепнула себе по лицу за эту низкую ложь, — Мне очень нужно её увидеть. Господи, ну какая же она жалкая. И пусть объяснить на другом языке тонкости отношений Кати с семьей слишком сложно, ей стоило бы постараться, а не врать. Еще и насчет здоровья собственной мамы, которая была в отличной форме. — Послушайте, это очень невовремя, — в замешательстве вздохнул Адриано. — Я собираюсь сделать Маргарите предложение. Что? Катя на секунду забыла о боли. — Я планировал спросить её сегодня, но что-то останавливает меня, — по интонации было понятно, что Адриано готов выдать долгую тираду, — У меня нет сомнений на счет Маргариты, я люблю её с того момента, как впервые встретил, и все же мне не удалось. Это непохоже на то, как я обычно веду дела, поэтому, если вы в состоянии говорить, мне нужен совет. Тон Адриано намекал, что даже если Катя не в состоянии, ей придется дать ему совет. Чувствуя себя ужасно виноватой и из-за состояния, и из-за просьбы об отъезде, Катя принялась судорожно думать. Её субличность-психолог валялась где-то в углу и просила не беспокоить. — Вас что-то пугает, — неуверенно начала она, — Какая-то перемена, которая произойдет, когда Маргарита из вашей девушки станет женой и… Матерью ваших детей. Возможно, вы не видите её в этой роли? Точно! Маргарита сумасшедшая карьеристка, как можно подумать, что она станет хранить очаг? Катя погладила себя по животу. Все-таки навыки не исчезают так просто. Адриано замолчал, обдумывая что-то. Если бы Катя знала, что он вспоминает показательную демонстрацию Маргариты — кошмарный ужин, который она приготовила и все те слова, что она позволила себе о беременности. — Однажды, во время ссоры, Маргарита… Она сказала, что не бросит курить во время беременности и что… В общем, это были ужасные вещи. Катя почувствовала, что перегнула. Он не должен был отказаться от Маргариты, это означало потерю работы, а ипотека за квартиру почти закрыта. Судорожно подбирая слова, Катя попробовала сесть на кровати. — Все люди говорят глупости во время ссоры. Уверена, Маргарита стала бы прекрасной матерью, — Катя скривилась, очень сомневаясь в собственных словах, — Просто пробудите в ней материнский инстинкт. Катя, что?! — Что? — вторя её мыслям, спросил Адриано. — У вас есть племянники или братья? Понаблюдайте, как Маргарита ведет себя с ними. Возможно, это убедит вас в том, что вы хотите видеть её своей женой. И вы сделаете предложение, полностью уверенный в своём решении. И Маргарита с большей вероятностью примет его, когда отвлечется от работы на ребёнка. Адриано какое-то время молчал, и Катя уже представила, как вернётся в Россию, поселится на помойке, не выкупив квартиру, и будет разводить костер листами из своего диплома психолога. — Это интересная идея. Я что-нибудь придумаю. Спасибо, — Адриано помедлил, — И поправляйтесь. До завтра. — До завтра, — облегченно выдохнула Катя. – — Прикажи Беатриче вылетать в Таормину в течение часа. Адриано вошел без стука, он не ворвался, но в его теле не было ни одного спокойного мускула. Взмыленный больше положенного, он отошел на пару шагов от порога, словно намереваясь сейчас же выйти. Габриель потер красные глаза, расплавленный мозг неохотно реагировал на такую чушь. — Ты имеешь в виду РиРи? Нашу сестру? — через болезненную улыбку спросил он. В ответ Адриано пронзил его настолько нетерпеливым взглядом, что стоило испугаться, но Габриель и без того был истощен страхами. Улыбка стала шире. — Да, я имею в виду именно её. Пусть воспользуется своим самолётом и возьмёт Кьяру. Джованни может не брать, без него здесь управятся. Ну, по поводу бесполезности мужа сестрицы Габриель был солидарен. Но Кьяра? Это слишком требовательно даже для очередной маниакальной идеи Адриано. — Кьяре чуть больше года. РиРи безвылазно сидела в Варенне с её рождения, а ты решил, что она вот так возьмет и сорвется, потому что… А почему? Габриель жалел, что начинает вникать в происходящее, но если ему действительно придется общаться с Беатриче (а он чувствовал, что точно придется), нужно иметь ряд достойных аргументов. Сам он не в состоянии придумать ни одного. Интересно, как с этим справится Адриано. — Потому что об этом просит её брат. Дон Моретти, если она помнит. Истеричный хохот, переходящий в кашель, ударил в затылок парой спазмов. Габриель почувствовал, как голова начинает кружиться, но остановиться не мог. — Тебе подсказать, до какого места РиРи твой статус? Или сам помнишь? Это было приятно. Приятно, что Адриано не изменяет себе и носится с очередной чушью, пока мир рушится. Некоторые люди обожают проводить время с детьми, потому что те иначе реагирую на проблемы, у них другие приоритеты. Экономическому кризису они предпочтут сломанную игрушку. Примерно то же чувствовал Габриель. Адриано прошел к столу, за которым практически свернулся от смеха его брат, и строго оборвал это паническое веселье. — Пусть вспомнит, за чей счет живёт. Джованни вряд ли оплатит и половину её счетов. Тошнота стала постепенно подбираться к горлу, заставляя Габриеля успокоиться. Нужно было поскорее отослать Адриано, ничто не гарантировало, что фаза воспаленной активности продлится долго. А значит делать вид, что все в порядке, он сможет от силы ещё пару минут. — Слушай, я не знаю, что у тебя за новая идея, но Беатриче на последних месяцах беременности. Она даже на Совет Капо не собиралась. Что происходит? Это может быть просто опасно. Адриано смиренно поджал губы, глядя в окно. А почему он вообще здесь? Обычно в это время он сидит в Кастельмоле и изливает душу Катерине, сегодня тоже должен был. Если что-то не изменилось. Габриель поднялся с места, придерживаясь за край стола, и взял свой телефон. В ответ на тревожную мысль тело обрело немного силы. Стоило позвонить Катерине раньше, но даже сейчас он не готов. — Во время беременности Кьярой она за три недели до родов полетела на байкерский фестиваль в Австрию. Ко всему прочему, ей давно пора перебираться на Сицилию. Семья должна держаться вместе, Тереза вполне неплохо справится без неё. Они крайне редко вспоминали о Терезе. Для Адриано она была мачехой, а для Габриеля матерью и этого было достаточно, чтобы понимать, какого разного уровня уважения она заслуживала для них. — Что происходит? Появилась какая-то угроза? Глаза залила темнота, Габриель припал к стене у окна. Если Чезаре поступил так с ним, вполне возможно, он начал новый этап игры. С самого начала Беатриче была вне всех ставок и при любом раскладе оставалась неприкосновенной, потому что ею одинаково дорожили как Чезаре, так и Габриель. — Даже если появилась, вам знать об этом необязательно. Завтра утром РиРи должна быть в поместье. Адриано почувствовал, что опасность — аргумент значительно лучше, чем план по пробуждению материнского инстинкта у Маргариты. Такая мотивация делала Габриеля гораздо более вовлеченным в дело, а просить Беатриче должен непременно он и чем жарче, тем лучше. Все-таки они были несравнимо ближе. — Скажи ей, что я подготовил подарок. Vincent Black Lightning 1951. Думал оставить до дня рождения, но она получит его как только прилетит. С этого стоило начать. Ничто не сработает на сестричку так хорошо, как новый винтажный байк в коллекцию, так ещё и тот, за которым она гоняется с шестнадцати лет. Здесь можно было наступить на горло своим принципам и впервые поддержать её увлечение. Что угодно, если это устроит его жизнь с Маргаритой. — Я позвоню, когда вернёшься из Кастельмолы, — Габриель сильно побледнел, возвращаясь за письменный стол. — Я поеду туда завтра. Женщина Катерина плохо себя чувствует. Адриано бросил это уже у двери, и не заметил, как Габриель дрогнул всем телом, то ли поднимаясь с места, то ли падая на стол. Он испуганно глядел перед собой, собирая слова. — Что с ней? Она сказала? Лениво поморщившись, Адриано ответил, уже захлопывая дверь: — Не знаю. От врача отказалась. - — Я в дерьме, — без лишней возни поздоровалась с Татьяной. Пошла вторая сигарета, а я ещё даже не ужинала. Мало того, что один из важнейших проектов срывался из-за сбоя на серверах, так ещё и Моретти внезапно воспылал желанием действовать. Я, конечно, чувствовала огромный подвох, но игнорировала его. И вот, он просит моей руки. Черт, сколько ещё раз я смогу сбить его с толку прежде, чем придется отказывать? Не то чтобы я сомневалась. Всё заходило слишком далеко, и если раньше Адриано действовал насилием, теперь он изучил меня хотя бы немного. Я больше не могу постоянно злиться, потому что он делает не самые ужасные вещи. Но если тебя убивают в Бентли, ты ведь все равно умрешь. — Ты даже не представляешь, в каком, — невозмутимо ответила Таня. Впустив дым поглубже, я прислонилась спиной к стеклянной стене, ведущей в мою комнату. Где-то за кустарником копошились садовники. — Твои родители пытаются уехать домой. — Что? Я надеялась, что Татьяна звонит, чтобы ещё раз напомнить мне, какая я плохая подруга и как редко звоню. Ну максимум посплетничать. Но это? — Они не могут разобраться с сигнализацией в доме Димы, ему уведомление пришло. Отнеси отчет на третий, я не собираюсь читать этот шлак, — Таня прикрыла телефон ладонью, переговариваясь с кем-то в своем офисе, — А что у тебя? — Моретти собрался жениться. Позже перезвоню. — Рита, это… Я сбросила вызов, и набрала маму, попутно поджигая новую сигарету. Неловко убирая волосы с лица, я прокручивала все экстренные и действенные слова, которые остановят родителей. Задачу усложняло то, что использовать мат нельзя. — Мамочка! — по-дурацки весело начала я. Господи, каждый раз скатывалась в сюськанье, когда не понимала, что с ними делать. На первой линии садовых дорожек включили газонокосилку, заполняя сад оглушительным визгом. Я подавила желание завизжать громче и торопливо вскочила на ноги, заходя в комнату и плотно закрывая за собой дверь. Вместо пепельницы пришлось использовать чашку свежего кофе, который пару минут назад принесла Летиция. — Риточка, тут папа что-то нажал, оно орёт, как резанное… Ты извини нас, мы всю округу перебудим. — Не перебудите, рано ещё. Смотри, сигнализация скоро затихнет. Возможно приедет охранная компания, но им всё объяснят. Скажи лучше, куда вы собрались? Если бы я только могла нанять человека, который разговаривал бы с родителями вместо меня в такие моменты. Запутавшись в штанине, я чертыхнулась и потушила сигарету. — Рита, ну, во-первых, я все прибрала. Только окна эти большие не домыла, но они с меня ростом, а отец запретил лезть на стул… Мама всегда делала так. Начинала с самого далекого. Она чувствовала, что я недовольна, и это нужно было исправить. Я не собиралась их пугать, потому что знаю, откуда у меня ген действовать решительно в экстремальных ситуациях. И если родители поймут, что масштаб проблем куда шире, они первым делом помчатся домой. — Мамуль, ну мы же это обсуждали. Вам нельзя домой. Пока что, — я даже улыбалась по-дурацки, пока говорила, — И вы согласились. Ну что началось? Я пританцовывала на месте от волнения. Видели бы меня сейчас подчиненные. Но да, даже большой босс иногда скачет на цыпочках перед теми, кого любит и оберегает. — Ритуся, ты не подумай, но вот я утром с соседкой тетей Машей общалась, так она говорит, что не перерыто у нас ничего и рабочих не видно. Мы с отцом и подумали, что они закончили раньше срока. В телефоне послышался легкий шорох и к разговору присоединился папа: — Да, Маргулик, они всё закончили, а проект не сдают, деньги из тебя тянут. Ну я приеду им задам, ты не подумай. Кому он собрался задавать, если несуществующие рабочие уехали, я не знала. Понимала лишь, что родители настроились на возвращение домой. И нужен мощный аргумент, чтобы остановить их, а я такого не имела. Хотелось просто приказать, и каких же сил мне стоило сдерживаться. Я разучилась иначе. — Папа, мама, послушайте меня, пожалуйста. Я скоро вернусь. И готовлю вам маленький сюрприз на моё возвращение. Не хотела говорить, но ничего от вас не скроешь, — я засмеялась, из-за нервов получилось даже искренне. — Ритуся, ну мы тут людёв потесняем, нехорошо это, — забурчал папа своим классическим тоном. — Кого? — словно колола иголкой, спросила на одном дыхании, — Я очень вас люблю, дорогие, просто сделайте, как я прошу. Клянусь, Дима только рад, что вы присматриваете за его домом. Родители стали тихо переговариваться, разобрать слова не удавалось. На лбу выступила испарина, я крепко зажмурилась, осознавая, чего только что наобещала. — Хорошо, Рита, только окна я все-таки тогда помою целиком. — Мой, — трагично смирилась я. - Тоскана поражала. Ричард побывал во многих местах, но эта поездка почти напоминала отпуск. Он осознавал истинные мотивы Адриано, и всё же, сидя в тишине, не мог оторвать взгляда от окна автомобиля. Феделли, всё ещё обижаясь, не произнес ни слова, и это вполне устраивало. Английские просторы были красочными и строгими, пустоши и вересковые поля стояли за дымкой промозглого тумана. Но Ричард вырос в шумном городе, на окраине — так близко и всё же невыносимо далеко от природы и свободы. Стал бы он человеком получше, если бы родился в этом богатом, живом краю? Элиа стал тихо переговариваться с водителем, когда они проезжали насквозь город Сан-Джиминьяно. С заднего сиденья можно было разглядеть только его профиль на фоне башен из светлого камня и старинных стен центральной крепости. Какое там полное имя у Феделли? Там точно было что-то на «д». Правда была в том, что Ричард завидовал ему. И чем ближе было поместье семьи Феделли, тем гуще эта зависть наливалась в затылке. Ему было, к кому вернуться. У его семьи была большая история, более того, его профессия — тоже семья. Элиа владел всем, чего был напрочь лишен Ричард. У него были люди, которые имели его в виду. Для него высылали водителя, ему готовили свежее постельное белье и приветственный обед. Они углублялись в холмы, когда Ричард невольно прислушался к разговору: — Я соболезную о вашем дяде. Мы все молимся о его здоровье. Элиа ответил что-то на местном диалекте. Насколько Ричард знал, именно дядя Элиа был Капо от их семьи. Кого же они тогда собираются приглашать на Совет, если он болен? Красноречивая тоска на лице Феделли стала понятнее. Около дороги падали виноградники, бесконечные просторы. За ними виднелся небольшой дом, значительно скромнее любого из тех, что принадлежали семье Моретти. Наводя богопротивные справки, Ричард также знал, что это — не главное поместье семьи. Оно стояло в округе Флоренции. Их путь закончится в доме детства Элиа, машина всего через пару минут остановится у этого скромного здания со светло-оранжевыми боками и арочными пролетами, ведущими на задний двор. Два этажа высоких потолков, тихой тосканской роскоши и большой семейной истории. — Мама, — Элиа улыбнулся и не стал ждать, пока Ричард выйдет из машины. И правда мама. Женщина низкая, с выразительным профилем, который передала Элиа, ухоженная, с полными руками и аккуратной сединой в курчавых волосах. Перед Феделли стояла непростая задача ­– обнять разом и её и рослого отца, тонкого, как жердь, с тяжелой челюстью и крупными ладонями. Ричард старался покидать машину как можно медленнее. Солнце отражалось от пыльного светлого гравия, которым была усыпана подъездная дорожка. К входу в дом подтягивалась прислуга и многочисленные родственники — кузены с детьми. Детвора, которая помнила Элиа, радостно хватала его за бока, те, кто был помладше, жались к ногам родителей. Ярче всего из этой разнообразной толпы выделялась одна женщина — не красавица, совершенно. Горделивая и темноглазая, с гладкими кучерявыми волосами и заметной горбинкой на носу. Она стояла, сложив руки на груди и завалившись на одну ногу, спокойной ожидая своего часа. Тонкие загорелые щиколотки, изящный большой рот. Когда она взглянула на Флеминга, захотелось передёрнуть плечами и как-то поприветствовать её. Он кивнул, но ответа не дождался — Элиа подхватил женщину, что даже слегка превосходила его по росту, и закружил на ступенях. — Франческа, Франческа, Франческа, — без намека на слух распевал он, сбиваясь с дыханья. Женщина гортанно засмеялась, тихо приказывая что-то Элиа. Тот стащил её по ступеням, спиной пятясь к машине и Флемингу. Франческа смотрела на гостя и быстро шептала что-то на ухо брату. — Это, — стараясь отдышатся, выпрямился Элиа. Франческа держала его под локоть, — мой коллега, синьор Ричард. Он погостит у нас. Взгляды, что до этого падали на Флеминга лишь украдкой, превратились в один стремительный поток. Подбадриваемый Франческой, Элиа обернулся и кивнул Ричарду, приглашая подойти. — Моя старшая сестра, Франческа, — он кивнул, вблизи их сходство казалось поразительным. — Обидишь её — и я прострелю тебе яйца. Вероятно, от Элиа не укрылись их переглядки и он точно понимал, что имеет в виду, под словом «обидишь». — Нет, Элиа, не нужно, это грубо, — она ласково погладила брата по руке, кивая Ричарду, — К тому же, я сама их ему прострелю. Она тоже понимала, что имеет в виду. Справедливо. Оставалось только догадываться, что Элиа рассказывал о нём сестре. — Мама, синьора Ноелия, и папа — Роберто. Дальше шла череда родственников Феделли. Тетушки, кузены разной степени дальности и разного возраста. Куча певучих имён, которые Ричард старательно запоминал. Все они прибыли поприветствовать Элиа, все они ждали его. Иногда подшучивали, иногда задавали вопросы. Ричард вёл себя не столько холодно, сколько сконфужено. Он сознавал, что со стороны выглядит страшным гордецом, но стены начинали давить всё сильнее. Не его это — все банальные нежности, родственные связи, истории из детства. Столько людей, которым ты что-то обязан. Просто большая необязательная глупость. Глупость, которая ощущалась, как солнечный свет по венам и пахла лимонными садами после дождя. От знакомства со вторым десятком родни Элиа его избавила одна тихая, тонкая женщина в красивой шелковой шали. Она вышла на улицу, поднимая подернутые бельмом глаза к небу, и тихо проговаривала что-то. Повадки её были осторожные и растерянные, но седые волосы собраны в изящный жгут, а губы ярко накрашены. — Нонна, — то ли испугался, то ли обрадовался Элиа. — Нонна, зачем вы встали? Скоро полдень, начнется мигрень, — произнесла одна из тетушек Элиа так громко, что только от этого могла начаться мигрень. Она сделала пару шагов к старушке, но Франческа строго вскинула руку, останавливая её. Элиа аккуратно отошел от Ричарда и нежно коснулся плеча женщины. Она говорила на диалекте, понять её было очень трудно, но всё становилось ясно по крепким дрожащим объятиям, которые она подарила Элиа. — Это бабушка Фабиа. Нонна — это бабушка по-итальянски, — спокойно объяснила Франческа. — Я знаю. Ричард был слишком растерян и стал изображать умника. Нонна принялась покрывать лицо Элиа поцелуями, очевидно, не видя его. У неё почти не было зубов, но губы оставались идеально накрашены. Это было трагичное приветствие. Такие бывают только с самыми любимыми. - Я вспомнила о том, что задолжала Адриано перестрелку, только поздним вечером. Сегодня я выкручивалась из всех неприятностей по-детски, и это страшно расстраивало. Пережив такое количество умопомрачительно страшных вещей, я начинала сдавать позиции. Собирая волосы перед зеркалом, я вдруг поняла, что окончательно теряю себя. Еще пару месяцев назад Адриано не осмелился бы и подумать о предложении руки и сердца. В какой-то момент моя выдержка дала сбой. Я ни на каплю не полюбила Моретти, просто устала обороняться, устала каждый день повторять одно и то же, а он решил, что я изменилась. Никогда не одобряла тех, кто говорит, что мы начинаем ценить, лишь утратив. И сейчас, скручивая тусклые рыжеватые волосы в узел, я осознала, что наблюдаю, как испаряюсь. Словно стоя на обочине, я вижу, как со всей скорость несется вперёд непоправимое. Безрассудное и слабое. Я вдруг представила, что будет, если я завтра же вернусь в Россию. Что на самом деле изменится? Отныне я навечно запуганная. Я буду искать тени Адриано в лицах других мужчин не от тоски по нему, а от глубинного страха. Мне пришлось признать, что со мной можно поступить таким образом. Буду дрожать в собственной постели, мучаясь этими проклятыми судорогами в ногах после транквилизаторов. Черт, как раз схватила ещё одна. Согнувшись пополам, я выронила пистолет из футляра. Осела на пол, свет из окна заставил глянцевую вставку на ручке блестеть. Мои инициалы. Тогда я была настолько опустошенной, что понятия не имела, может ли что-то вернуть мне силу и огонь. Поразительно, что до ответа оставалась жалкая пара часов. Я верну себя, но для этого придется очень сильно разозлиться. А пока, пережив судорогу, я встала на ноги, забрала пистолет и направилась в подвал, больше не вспоминая о том, что в любой момент могу пристрелить Адриано. Он тоже об этом не думал. Сегодня решил поглощать меня глазами, хуже, чем когда-либо до этого. Я думала, что он примеряет на меня фату в своих мыслях и это пугало как любая ответственность, которую ты не выбираешь. — А ты умеешь быть ненасытной, Tesoro. Сконфуженно нахмурившись, я поняла, что он имел в виду наши упражнения в стрельбе. — Завязывай, я могу и передумать. Адриано стал плечом к плечу со мной. Боковым зрением уловила его всего. Теперь я могу вычленить силуэт Моретти из самой густой и разношёрстной толпы. Это хороший базис для брака? Возведя курок, я прицелилась. Сегодня не хотелось медлить с выстрелами, но я медлила. — О чем хочешь поговорить сегодня? Я выстрелила, заполняя пустоту. Ни о чем. Ровным счетом. Красноречиво промолчала. — Как насчет семьи? У тебя есть братья или сестры? На сей раз выстрелить не удалось. Я уронила руки с заряженным пистолетом, вскидывая голову и оборачиваясь к Адриано. Наконец что-то вроде гнева под рёбрами. — Ты серьёзно? Будешь прикидываться, что ничего не знаешь? Ты собрал на меня сраное досье, Моретти. Адриано вдумчиво посмотрел в мои глаза, а потом развернулся и ушел. Я не могла поверить, что он действительно идет к выходу, пока дверь не захлопнулась за его спиной. Зябко поёжившись, я потерла плечи. Проведя дулом пистолета по коже, вздрогнула и опустила руки. С каких пор он такой ранимый? Если так, даже лучше. Словно уговаривая себя, я переступила на месте, глядя под ноги. Адриано не возвращался минуту или две. Стоило бы начать стрелять, чтобы показать, насколько он мне не нужен. Но дело снова не шло. Слабо фыркнув, я пошла к выходу. Как будто других дел нет. Он все равно успокоится, а мне это даром не нужно. Пусть взбесится настолько сильно, что выгонит меня, и покончим с этим цирком. Мне никогда не было нужно это всё. — Ай! Я столкнулась с Адриано в дверях, он предупредительно отвел мою руку с пистолетом в сторону. Строго взглянув на него, я рванула в бок, чтобы выйти, но он остановил меня, вскинув ладонь. В ней была папка. Две папки. Та самая красная, с досье на меня, и черная, что хранила всё о моей семье, компании и близких людях. Демонстративно пролистнув первую, Адриано проскользнул мимо меня и пошел к мишеням. Я стояла на сквозняке, наблюдая, как он устанавливает папки на мишень. Глупость какая. Широко расставив плечи, Адриано сделал пару шагов назад, проверяя, держатся ли папки, а потом обернулся. Он приглашал меня, но я уже собралась уйти. — Стреляй. Стерильный свет подвала и серые бетонные стены ожесточили тени на его лице, но глаза стояли такими же теплыми, безрассудными. Он напоминал мне дьявола, который способен жить в адских льдах. Адскими льдами была, конечно же, я. — Идиотская затея. У тебя это дерьмо на ноутбуке, ты серьёзно думаешь, что я настолько наивная? Я говорила разумно и говорила правду, но спускалась обратно к мишеням. — Я не думаю так. Пусть это будет символом. Сегодня же удалю абсолютно всё. Поджав губы, я почувствовала страх. Потому что это было весомое обещание, которому я, разумеется, не собиралась верить. — Удалю при тебе, — Адриано обошел металлическую перегородку и остановился в метре от меня, — Я доверяю тебе, Маргарита. Ты не раз доказала, что заслуживаешь моего доверия. Но я не жду, что ты станешь верить мне также быстро. Тяжело сглотнув, я плотнее перехватила пистолет. Это была драма совершенно другого уровня. Нуждайся я в доверии Адриано, приставила бы ему пистолет к виску и проверила бы. Но мне это даром не нужно. — То, что было, уже в прошлом. Я хочу поступить правильно, — он почувствовал, что я не отвечу, и отступил, — Стреляй. А я спрошу. Воспоминания о шоке, что однажды вызвали у меня эти папки, разогнали кровь по телу. Я не чувствовала азарт, лишь подобие тупой боли. Поднимая пистолет, я видела вместо папок свое отражение в зеркале. И не могла разозлиться. Выстрелить — значит согласиться с Адриано. Но я не позволю себе хотя бы не попробовать. Я хочу расстрелять эти папки, я хочу хотя бы обещание свободы. Я хочу покончить с чем-то. Адриано позволил мне выпустить пар. Он даже не прикасался к своему пистолету, а я целилась до помешательства. Папки двоились у меня в глазах. На третьем выстреле я стала подбираться вперед, Адриано перехватил меня за плечи, удерживая на безопасном расстоянии. Клочки бумаги выбивались из дыр, словно разорванные внутренности. Глянцевые обложки пошли трещинами. Мне нужно было поплакать, но глаза были сухими и злыми. — Расскажи мне о своих корнях, — попросил Адриано, когда стало ясно, что я взяла паузу. Скривившись, я попыталась собрать мысли. Стрельба действовала медитативно. — Я не интересовалась. Знала только бабушку, её звали Параска. — Парач… Как? Не стоило ожидать от Адриано, что он справится. — Не бери в голову. Не знаю, — я пожала плечами, — Вся семья жила там, где я родилась, много поколений. Знаю, что у папы была династия докторов, но это были сельские доктора, не профессоры. Он хотел, чтобы я тоже занималась медициной. Несмотря на то, что я подвела разговор к себе, Адриано уловил, как неприятна мне эта тема, и сумел её пресечь. — Мой брат имел степень в медицине. Но он был одержим наукой, это не для всех. Попытался поддержать, но вышло уничижительно, как всегда. Однако, в этот момент в моей тяжелой головушке что-то щелкнуло. Габриель не был медиком, а значит… Ещё утром я планировала развернуть кампанию по борьбе с одним из засранцев Моретти, но её свернул Элиа, не ответив на мой звонок. И вот, очень неожиданный источник информации сам пришел ко мне. — Ты имеешь в виду другого брата, не Габриеля? — начала издалека я, перезаряжая пистолет. Теперь был черед Адриано чувствовать себя некомфортно. Но, по всей видимости, он оценил, что я впервые включилась в разговор. Главное не переусердствовать и не показаться слишком заинтересованной. — Да, его звали Чезаре. Ты в курсе этой истории. Адриано пошел за своим пистолетом. Я безразлично взглянула на растерзанную папку. Пожалуй, в моем положении были не только недостатки. Я обрела некоторую власть, пусть вовсе к ней не стремилась. Власть над Адриано. И раз так, следует ей воспользоваться. — Не понимаю, почему всё так получилось. Он всегда был таким? Шумно щелкнув отсеком с патронами, Адриано вернулся ко мне и без особого азарта взглянул на папку-мишень. — Я думаю, да. Черт, а он не слишком-то общителен. Молчаливый итальянец — признак большой трагедии или тайны. — В тот день, восемь лет назад, — от моих слов Адриано замер на пороге выстрела, — я всё думала, что же можно исправить. Как можно было избежать того, что случилось. Видимо, это действительно было не в моих силах. Я картинно пожала плечами, зная, как Адриано любит примитивные эмоции. Он опустил руку с пистолетом и покачал головой. — Чезаре всегда был опасным человеком. Но мы все опасны в некоторой степени, это преимущество. Он с ранних лет увлекался наукой и ставил чудовищные эксперименты. Нет, не на живых существах, — он заметил моё негодование, — его интересовала ядерная наука, отравляющие вещества. Это не было проблемой, пока он был молод. Он снова подготовился к выстрелу и мне показалось, что как только он выпустит пулю, разговор будет невозможно продолжить. — И где он сейчас? Снисходительно поджав губы, Адриано взглянул на меня, держа пистолет на мишени. — Так далеко, как это возможно. Он выстрелил. Разговор подошел к концу. - Что может заменить тревогу? В случае Элиа — смущение. Всё, что беспокоило его в самолете, осталось там же. Переступив порог дома, он осознал, какое развлечение привез своей семье — гостя. И когда они привыкли к Флемингу, когда смогли уличить секунду, в которую его лицо было наименее высокомерным, в тот самый миг они и полюбили его, как заведено любить всякого гостя в Италии. Тетушка Виттория, что питала страсть к иностранцам, едва ни повисла на руке Ричарда, сопровождая его в гостиную. Экскурсия по дому напоминала свадьбу бродяг: целая толпа ходила по выученным наизусть комнатам и смотрела на них взглядом незнакомца. Кузины наперебой рассказывали о мебели или декорах, что сделали сами, либо выбрали для этого дома. Кузены показывали вид из окон, с нетерпением призывая всех наконец пройти в лимонные сады, за которыми они ухаживали. Отец, с напускной скромностью, но громко указывал на картины собственного авторства, что висели в каждой комнате, иной раз занимая почти всю стену до потолка. — Справишься тут сам? Мне нужно отъехать по работе. Франческа никогда не называла скотобойню скотобойней при Элиа. Благодарный хотя бы за это, он кивнул, фаталистично оглядывая перетекающую на веранду толпу. — Вернусь к ужину, ладно? Именно из-за ужина ранее упомянутая толпа слегка уменьшилась — дядя Гаспар с внуками и детьми остался помогать кухарке Анетте. Прислуги в доме Феделли было совсем немного и те были друзьями детства родителей, которых привезли в поместье с заселением семьи. Кухарка, садовник, да их дети, которые иногда приходили помочь по хозяйству из города и часто оставались на выходные или каникулы. Строго говоря, они были скорее некровной частью семьи, чем слугами. — Этот пейзаж открывался раньше из пристройки на границе сада, её пришлось снести, но вид остался. К сожалению, это единственное полотно, которое мне удалось забрать после моей выставки в Galleria Continua. Вы наверняка проезжали её, когда Алдо вёз вас через Сан-Джиминьяно. К огромному счастью, отец решил уточнить у Алдо, какой дорогой он вёз гостей, и тема живописи закрылась хотя бы на четверть часа. Элиа, плетясь в конце процессии скорее из вежливости, очень хотел добавить, что выставка была добрых двадцать лет назад, а отец всё не замолкает о ней. Он был художником во всех отношениях. И если внешне Элиа был копией матери, то повадками страшно походил на отца, пусть в остальных моментах они расходились категорично. Чем старше становился Элиа, тем ярче проявлялось их сходство. А чем ярче проявлялось их сходство, тем чаще Элиа разочаровывался и внутренне критиковал отца. — Мы очень рады, что ты восстановился после ситуации в Палермо. Элиа вздрогнул, заметив за своим плечом тетушку Паолину. Она была родной сестрой матери, разумеется та пересказала ей все новости, стоило Элиа кратко сообщить в одном телефонном разговоре о случившемся. Но Паолину он любил и понимал с самого детства. Позволив остальным перейти на второй этаж, Элиа присел в плетёное кресло у окна, устало поднимая взгляд на тетушку. — Насколько все осведомлены? — спросил он, подразумевая свою отставку с поста. Паолина прищурила густо подведённые глаза и неопределённо покачала головой — её крупные серьги-пластины застучали, как ветряные колокольчики. — Ноелия случайно проболталась кузине Виттории, так что… Тихо, но не используя слишком грубых слов, Элиа всё же ругнулся, прикрывая ладонью глаза. Паолина утешающе положила ему руку на плечо — она вовсе не жалела Элиа, скорее подбадривала, совершенно уверенная в том, что он это вынесет. Тетушка Виттория для них была кузиной, и оставалось только догадываться, каким был её характер в молодости, если к нынешним годам её описывали как «более умиротворенную». — Я не собираюсь возвращаться, — на одном дыхании произнес Элиа, непрестанно качая головой, — На пост Стопальери. Хочу, чтобы ты знала первая. Тетушка осторожно присела на край его кресла и оглядела одну из отцовских картин. Её лицо было шире, чем у матери, и черты на нём смотрелись значительно меньше и аккуратнее. — Твоего прадедушку Реджинальдо швырнули по кускам на порог дома наших родителей во Флоренции. Его убили в Палермо и доставили на материк. Представляешь, какой стоял запах. Сначала подумали, что это работники на скотобойне так бастуют. Он тоже был Стопальери у Дона Моретти когда-то. Элиа тяжело сглотнул, чувствуя легкое головокружение. Да, эту историю ему с удовольствием рассказал когда-то Лоренцо Эрколле, пользуясь своим статусом ближайшего советника Адриано. Якобы желая убедиться в том, что Элиа понимает риски. — Поэтому, бесстыдник, — она вспомнила его детское прозвище, — Я, как и все в этой семьи, только поддержу тебя. Служение — это порочный путь, с которого нашей семье давно пора было сойти. А учитывая вашу дружбу с Доном Адриано, вряд ли кому-либо из следующих Стопальери нашего рода удастся порвать с кланом такой малой ценой. Уйти из клана — значит умереть, конечно Элиа помнил это. Но сейчас, на пороге этого выбора, смерть казалась наиболее простым выходом. Умереть это честно. Это справедливо и это по правилам. Струсить и облажаться — это жалко. Это дорога в никуда. — Поднимайся. Дурные мысли не должны иметь времени, — она часто так говорила, — Займи руки помощью на кухне, или иди выручать своего приятеля из лап нашего гостеприимного семейства. Все-таки следующая остановка — мастерская твоего отца, такими темпами они до ужина его не отпустят. — Спасибо, тетушка Паолина. Она позволила шумно расцеловать свои щеки и ушла на террасу, гремя тяжелыми серёжками. Флеминга удалось спасти ровно на пороге мастерской. Элиа понаблюдал за ним пару секунд, чтобы навсегда запомнить, как покраснело его лицо и сколько сил требовала обходительность. Племянница Мими повисла на его ноге, крепко сжимая дорогую ткань брюк, и смотрела такими влюбленными глазами, которые бывают только у шестилеток. — Дорогие мои, благодарим вас за эту экскурсию, но наш гость с дороги. Ему нужно отдохнуть, а дяде Густаву и Анетте не помешают лишние руки на кухне. Элиа ласково оглядел пёструю компанию своей семьи, что теснилась по бокам коридора, и мягко кивнул, поторапливая их. — Пойдем, покажу твою комнату. Сдерживая противную усмешку, Элиа повёл Ричарда к лестнице, пытаясь угадать, что же за эмоции сделали выражение его лица таким потерянным, а шаг таким быстрым. - Вернувшись в комнату, я признала, что ничего существенного выведать не удалось. Да, Чезаре засранец, но это в заложено генофонде Моретти. Что он представляет из себя сейчас и может ли быть реальной угрозой — это оставалось вопросом. Уверенность Адриано в том, что Чезаре не проблема, меня не утешала. У этого придурка можно творить под самым носом такое, что мир содрогнется. Я снова попробовала набрать Элиа, но теперь он не просто не отвечал, а был недоступен. Учитывая, что его сопровождает Флеминг, я весомо опасалась за жизнь каждого. Уже отложив телефон, я вздрогнула от звонка. Неужели Элиа перезвонил? Но нет. Звонила Софья. Кажется, пора отложить пистолет и достать пачку сигарет. — Маргарита Николаевна, простите, что поздно, нас сегодня задержали в офисе. Моя Софья никогда не звучала так взросло. Обычно она немного выдавливала голос, чтобы звучать наивнее и глупее. Я напряглась. — Лидия назначила совет директоров. Ребята из отдела связи завтра рассылают приглашения после обеда. Это согласовано с вами? — На какое число? Опасения Софьи подтвердились. Моя умная девочка. В каком же мы дерьме с тобой. — На десятое августа. Я крепко ругнулась, не стесняясь Софьи. Пусть моя искренняя разбитость будет ей наградой. Мало кому удавалось хотя бы услышать подобное. — Простите, я так и не нашла доказательств против Лидии с теми фотографиями, но… О чем это она? Ах да, моя деспотичная вспышка. — И не нужно. Я вспылила и приношу свои извинения. Это не повторится. Судорожно соображая, что же делать, я отбросила пачку сигарет и принялась расхаживать по комнате. Моя неявка на совет директоров обойдется дорого. Черт знает, чего им наплетет Лидия. Это сильно ударит по моему имиджу, а часть инвесторов была совсем новенькими, незнакомцами, у которых не было кредита доверия ко мне. — Есть ещё кое-что. Наш заказчик, та нефтяная компания… Они прислали приглашение на свой ужин. Лидия приняла его от вашего имени. Твою мать! Я впилась ногтями в бедро, чувствуя, что земля слегка уходит из-под ног. Либо она дискредитирует меня неявкой, либо придет сама от моего имени. И тогда её авторитет в компании взлетит до небес в лучшем случае. А в худшем мы потеряем крупнейшего клиента, который выведет меня на высший уровень. И я склонялась ко второму варианту. Это походило на последнюю подлость перед триумфальным увольнением. — Софья, разошли прямо сейчас всем в отделе связи мое официальное поручение. Совет директоров назначить на восьмое августа, ровно в десять часов по Москве. — Вы проведёте его онлайн? — с сомнением спросила Софья. Я глубоко вздохнула. — Нет. Я возвращаюсь в Петербург. Чего бы мне это ни стоило. - Светобоязнь. Главный симптом яда Чезаре. Габриеля не вырвало, когда он попробовал поесть, но такая ли это большая победа, если в основной схватке он проиграл? Он вколол бы себе антидот. Трясся бы, как мокрая псина, над обнаженным бедром. Ноги вдруг показались бы такими тонкими, а игла такой острой. Она расплывалась бы перед глазами, даже не двоилась. Габриель несколько раз навзничь валился бы на кровать, зажимая шприц в руках. Но противоядия не было. И хватит ли сил, чтобы дожить до завтрашней встречи с Чезаре? Габриель в полной мере ощутил, что тело больше не принадлежит ему. И в этот момент, к огромному стыду, полегчало. Находясь на грани помешательства, он признал, что выход есть. Мерзкий, совершенно неподобающий выход. Он станет играть по правилам Чезаре. И убережет Катерину. Изменилось бы что-нибудь, если бы она была рядом сейчас, как пару дней назад? Помогли бы ему разговоры о прошлом и поцелуи? Габриель протер мокрые глаза и сжал ладонь с воображаемым шприцом. Он сухо шипел бы сквозь зубы, вгоняя в себя иглу, и пару секунд просто сидел бы с ней в ноге, опустив руки. Его разрывала бы тревога, и ещё страшнее становилось бы от понимания, что рано или поздно придется снова взять шприц дрожащей рукой, чувствуя это жжение в теле. — Есть дело. Мне нужно уехать завтра днем. РиРи прибудет рано утром, развлекать её будешь сам. Он был таким небрежным, когда спустя полчаса пришел к Адриано. Рубашка не заправлена в брюки, взгляд — словно дно бокала двухдневной давности. Разве что мертвые мошки не плавали. — Я справлюсь, — Адриано смотрел в экран ноутбука, что было редкостью. Не в состоянии уделить этому должного внимания, Габриель облизнул сухие губы и положил на стол Адриано вытянутую коробочку. — Передай это Катерине завтра. Не забудь. Он развернулся, чувствуя, что снова наступает головокружение — вот оно, тянется из углов комнаты. Но Адриано приподнялся на месте, глядя на стол. — Что это? Габриель ухватился за дверь, считая про себя до двенадцати. — Перцовый баллончик. Она хотела. И он сбежал. Габриель назвал бы Адриано полным идиотом, если бы знал, что в этот самый момент он удаляет всю информацию о Маргарите Збарской с ноутбука. Искренне. А вот Адриано не позволил бы себе таких слов, если бы обратил внимание на одну деталь. И это вовсе не состояние младшего брата. Это факт — последний из братьев Моретти подарил оружие женщине. Как проклятый Чезаре подарил кинжал своей невесте. Как Адриано подготовил пистолет для Маргариты. На самом краю пропасти, Габриель сделал свой выбор. - Комнаты детства — это нечто слишком интимное. Ричарда поселили именно в неё. В спальню, что Элиа занимал в этом доме когда-то. Здесь мало что осталось от него. Кровать заменили для рослого гостя, личных вещей было немного, да и как понять, что принадлежало Элиа, а что просто принесли в незанятую комнату? Её тщательно убрали перед их приездом, но было здесь что-то неуловимое, что заставляло место, предназначенное для сердца, реагировать. То ли заштопанные занавески в мелкий цветочек. То ли вырезки из газет и журналов, приклеенные на подоконник и почти выцветшие. На одной из них можно было различить Дэвида Боуи, что многое объясняло в личности Феделли. Письменный стол на боковом ребре был испачкан красками. Он пробовал рисовать за ним? В дальнем углу из коробок выглядывали грамоты и фотоальбомы. Ричард поднялся с кровати и прислонился к окну. У него не было ни одного фотоальбома и ни одной бумажной фотографии. У него нет такой комнаты, куда можно вернуться и узнать себя маленького. Глядя на этот проклятый подоконник, он сам вспомнил, как когда-то клеил вырезки из комикса, что украл у одноклассника. Только не на видное место, а под кровать. Но в конце того же месяца арендодатель вышвырнул их на улицу за неуплату, и теперь эта кровать наверняка валяется на какой-нибудь помойке лондонского Саутварка, скорее всего неподалеку от тела его матери. Вид на сады. Элиа рос с видом на лимонные сады его семьи. Огромной, шумной семьи, где всем было до него дело. Ричард страшно захотел сорваться с места, покинуть этот дом и эту страну. Прилететь в Лондон и найти ту чертову кровать, найти те наклейки, которые убедили бы его — он правда жив. У него было хотя бы что-то. — Синьор Ричард, — в проеме показалась голова одной из родственниц Элиа. Виктории, возможно? Или как-то так, — Спускайтесь, ужин готов. Он вышел на веранду ровно в тот момент, когда Элиа стоял на корточках перед одной из своих маленьких племянниц или кузин. Девочка озадаченно пропускала его волосы через пухлые пальчики, на её лицо была абсолютно искренняя грусть — кажется, она сокрушалась, что дядя Элиа подстриг свои прекрасные кудри. Ричард не застал Элиа с длинными волосами, но мог представить. Единственный раз пришелся на их первую встречу, и тогда волосы Феделли напоминали комок из засохшей и свежей крови, сбитый на левую сторону. Когда Элиа выпрямился и повёл девочку к столу, Флеминг досадливо отвёл взгляд. Вид с террасы открывался на плотно засаженные линии лимонных садов, чуть дальше тянулись виноградники — не крупные и не промышленные, а совершенно домашние. И до самого горизонта, соприкасаясь с разбелённым персиковым закатом, только бархатистые холмы выжженной на жаре светлой зелени. Пахло сытным, богатым ужином, отпаренным хлопком и спелыми цитрусами. — О, позвольте, — мама Элиа аккуратно протиснулась мимо Флеминга, вынося главное блюдо на стол. Ричард осознал, как глупо стоял посреди прохода, и стал присматривать место за столом. Элиа пришел на помощь без особой охоты и кивнул на стул рядом с первым местом по правому краю стола. Стараясь не выглядеть слишком очарованным открывающимися видами, Ричард изобразил самый скучающий взгляд, но Элиа уже не смотрел на него, встречая Франческу у выхода на веранду. На нём была тонкая белая рубашка, не под стать всему вызывающему разнообразию, которое Флеминг видел ранее. Никаких подведенных глаз. Но Элиа не старался выглядеть приличнее — серёжка всё также насмешливо блестела в его ухе, а через ткань просвечивали многочисленные татуировки на его тонком теле. Наверное, таким он был, когда чувствовал себя счастливым. Без нужды выдерживать взгляды светского общества, обороняться под ними, и без страха запачкать рукава кровью. — Ну наконец-то, мы заждались, — отец Элиа осторожно потрепал Франческу по кудрявой макушке и занял своё место. Стул во главе стола красноречиво пустовал. С другой стороны это место заняла сама Франческа. Ричард оглядел стол, чувствуя давно забытый яркий аппетит. Черт знает сколько лет его не приглашали на домашние ужины. Пестрые, исходящие паром блюда, насыщенные томатами, зеленью и сыром. Карпаччо из нескольких видов мяса с разнообразной подачей, сальтимбокка, обёрнутая ещё скворчащим прошутто, исходила пряным ароматом трав. Телятина на полой кости в ярко-красном соусе, щедро усыпанная розмарином. Он закатал рукава рубашки, представляя, как соус будет щедро стекать по рукам. Дядя Гаспар принялся открывать бутылки с домашним вином, переговариваясь с кузеном о времени урожая этой конкретной бутылки. Сойдясь на том, что тот год был поганым, они оба выразили надежду, что вино будет значительно лучше, и наполнили бокалы. Ричард включился в обстановку только когда повисло резкое молчание. Вечерний ветер и тот затих, казалось, даже звон насекомых исчез. Франческа вела под руку Нонну, которая сменила шелковый платок на элегантный вязаный пиджак с брошкой в виде солнца с человеческим ликом. Элиа сразу же поднялся, помогая бабушке занять уготованное ей место — во главе стола. Она практически не видела. Ричард заметил, что взгляд Элиа словно испарился, стал мутным, пока он вёл Нонну к месту. Будто он пытался понять, что сейчас видит бабушка и как ей помочь. — Ой, а что с вашими руками? Ричард ощутимо дрогнул, оборачиваясь в другую сторону. Преклонившись через колени одного из кузенов, к нему обращалась та самая девочка, что так трепетно заботилась о волосах Элиа. Рефлекторно опустив взгляд, Ричард вспомнил о своих обезображенных запястьях и торопливо опустил рукава. Черт, он так давно не бывал в местах, где его изъяны могли смутить или напугать кого-то. И никогда с момента получения этих шрамов, он не чувствовал стыд. Не в состоянии подобрать слов, чтобы объяснить всё ребёнку, Ричард потупил взгляд, надеясь, что она забудет. Но девочка внимательно следила за ним весь вечер. — Ты не обязан их прятать, — как можно тише сказал Элиа, укладывая на колени салфетку. Ричард почувствовал жар на кончиках ушей. — Прости, что пытаюсь уберечь психику ваших отпрысков, — выплюнул он, не поднимая взгляда. Это ощущалось скверно. Какую-то часть ужина Ричард провел в вакууме, едва прислушиваясь к оживленному гулу голосов. Он старался не смотреть на девочку и на Элиа, который почти не отрывался от Нонны, ухаживая за ней. В какой-то момент послышался смущенный старческих смех — Элиа удалось развеселить её. Но сам он, казалось, был напряжен. Его тарелка пустовала, он в целом избегал взглядом изобилия блюд на столе. Происшествие с руками отбило аппетит и Ричарду, он не прикоснулся к вину, хотя пару раз вежливо держал бокал в руке. Положив в тарелку для виду пару овощных закусок, он всё убеждал себя — это сущая глупость. Он проводил десятичасовые встречи с самыми кровожадными и опасными людьми мира, иной раз и убивал их во время этих встреч, и не смутился даже на секунду. — Элиа, капоната почти остыла. Холодной она горчит, — мама Элиа прервала беседу с кем-то, крича через весь стол. — Мы позаботились, там ни грамма мяса. И в равиоли, они со шпинатом и моцареллой. Присмотрись, если что Виттория подскажет, что тебе можно. Черт, а Ричард ведь ни разу не видел, как Элиа ест что-либо мясное. Какая ирония: наследник крупнейшей в Италии скотобойни не ест мясо. Более того, искусный убийца не ест мясо! Элиа в замешательстве оглядел стол и кивнул матери. Прежде, чем снова углубиться в разговор с Нонной, он мельком посмотрел на своего отца, и это был тяжелый, напряженный взгляд. И только к концу ужина Ричард понял его значение. — О нет, Джулио, я не сяду за новое произведение. Не люблю прерывать работу, всё вдохновение испаряется. Даже делая паузу в один, — он активно жестикулировал, — день, возвращаясь, я рисую совершенно другую картину. Джулио потер влажную шею, на которую из мрака садились мошки. — Что ж, Совет Дона Адриано определённо вдохновит тебя на нечто новенькое. Только узнав о предстоящей поездке, Ричард был удивлен — ему казалось, что Элиа и является Капореджиме от семьи Феделли. Однако, это не так, и в силу того, что его дядюшка нездоров, предстоит сделать выбор. Но отец? Остаток вечера, ту часть, которую смог выдержать, Ричард прислушивался и присматривался к синьору Роберто, представляя его на Совете клана. И это ощущалось катастрофой. Даже он понимал, что это было крайне опасное мероприятие, полное интриг и сложных отношений. Отправлять туда этого эксцентричного артиста, который к тому же казался довольно скучным, было несознательно. Когда появилась возможность извиниться, поблагодарить за ужин и отправиться в комнату, Ричард воспользовался ей моментально. За ним направился Элиа, безразлично бросив, что возможно ему нужна помощь с поиском комнаты. Глядя на его потерявшее тонус лицо, было очевидно, что он просто хочет взять паузу. Бить человека в таком состоянии — низко, но и Флеминг не отличался высокой моралью. — Возможно, это не моё дело, — верх любезности, на которую он вообще способен, — но ты действительно собираешься отправить своего отца на Совет Капо? Ричард старался показать выражением своего лица, что он не имеет ничего против отца Элиа, но активно сомневается в его кандидатуре. Застыв у двери в свою детскую комнату, Элиа утомленно опустил веки. — Это не твоё дело, — без особого яда ответил он, открывая дверь. Флеминг помедлил, не переступая порог. — Он говорит так, словно всё решено. И если ты хочешь видеть его живым и не собираешься вносить смуту в высший круг, подумай ещё раз. Элиа раздраженно запрокинул голову, упираясь рукой в дверной косяк. — Я скорее откушу себе ногу, чем отправлю туда отца, — на одном дыхании выпалил он и замолк, хотя очевидно собирался продолжить. — Тогда кто? Ричард действительно не понимал. Своего фаворита он выбрал, едва выйдя из машины. Однако, как распорядится этим выбором Элиа? Понимает ли он свою семью достаточно хорошо? — У меня есть вариант, конечно есть, — он удрученно покачал головой, — но я понятия не имею как сказать об этом отцу. Непонимающе нахмурившись, Флеминг едва кивнул. — Так и скажи. Взгляд, которым одарил его Элиа, был озлобленным и насыщенным. В нем выражалась вся тяжесть, которую он носил за собой последние месяцы, и в которой Флеминг был виноват меньше прочих. — Тебя волки что ли растили? — горько процедил он, феминно пожимая плечами, — Ты бы смог сообщить подобное своему отцу? Ричард почувствовал каждый мускул на лице, когда оно резко расслабилось и приняло абсолютно пустое и закрытое выражение. Глядя строго перед собой, он прошел в темную комнату и закрыл дверь. Не захлопнул, просто закрыл, как обычно закрывают дверь перед пустым местом. Элиа Феделли ничерта не знал о его семье. - Уснуть той ночью я, конечно, не смогла. Думала и думала. Как уехать? Как порвать с этим местом раз и навсегда? Сделать что-то ужасное уже не могу, да и не хочу. Сил на качественную пакость не осталось, к тому же перед людьми совестно. Перед Адриано, разумеется, в меньшей степени. Комкала ногами простынь, вставала покурить и думала. В голове, как назло, крутился этот Чезаре. Его выгнали из семьи за форменный апокалипсис. Вот чей совет мне не помешал бы. Я снова попыталась дозвониться до Элиа. Стояла глубокая ночь, так что не стоило и надеяться. Сидя с сигаретой у подножья кровати, я смотрела, как качаются на ветру занавески, и думала. Вариант, что пришел мне в голову, был абсурдным и дурацким. Сулил мне проблемы в любом случае, а в лучшем — ещё и информацию. Своим советчиком я выбрала самого несносного человека в этом доме. И бутылку водки, подаренную Адеми. — Поговорим? Спустя четверть часа я стояла на пороге комнаты Романо. Он был сонным и уже прилично выпившим. Протерев глаза, он искоса глянул на бутылку у меня в руке и медленно отошел с прохода. — Закуски нет, но могу организовать, — джентльмен-алкоголик в Романо не спал. Я согласилась и открыла окно. Не люблю хозяйствовать в чужих комнатах, но запах был застоявшимся и ужасным. Перегар мешался с грязными простынями, а я знала, как часто их меняет Летиция. Собственно, именно она, наверняка, и была источником относительного порядка. Поэтому одежда Романо валялась на тумбочках без единой пылинки, а пятна слюны засыхали на кипельно-белых наволочках. Романо притащил с кухни хлеб, сыр и томленные томаты в банке. Пояснил, что по опыту знает, что это лучшее из возможного. Я выложила на пол новую пачку сигарет с зажигалкой и попросила его надеть штаны. Опухшее лицо Романо станет совсем круглым через пару лет, сейчас гены ещё брали верх. Уверена, в детстве он был похож на ангелочка со светлыми кудряшками. — Одиноко? Немногословным он нравился мне хотя бы немного. Разлив водку по небольшим бокалам, принесённым вместе с едой, он кивнул, словно сам себе отвечая. — Домой хочу. Хмыкнув, Романо поглядел на бокалы. — Твоё здоровье? Мы выпили. Он неотрывно наблюдал за мной, нескладно повернув голову, чтобы ухитриться параллельно выпить. Не поморщившись, опрокинула в себя всё разом. — Думаешь, дура? — на шипящем выходе спросила я, облизывая горячие губы. — Мужик богатый, любит даже, чего не живется? Я покивала, наблюдая за его хмельными глазами. — Но блять, Рома, веришь-нет, не могу я так. Никогда не хотела подстилкой быть. По совести жить надо. А я не люблю его. В своё время столько таких девчонок видела, выскочили за богатых, жили себе… В лучшем случае выгоняли в одних трусах потом. В худшем убивали. Не жизнь это. Ох, как давно я не говорила на языке простецких пьяных фактов. — Тебя, Маргарита Николавна, хрен убьешь. Я хмыкнула, изображая смешок, и предложила по второй. Выпив, поглядели немного по сторонам. — Помогать не стану. Я Адриано с детства помню. Это такой дурак. Себе дороже. Не смейся, Маргарита. Особенно учитывая, как серьёзно Романо говорил это, утирая рот мясистой ладонью. — Слушай, а ты как вообще здесь оказался? Не обессудь, но куда тебе к этим всем. Да и зачем? Романо помолчал, вытянул из пачки сигарету и закурил прямо в комнате. Мы переложили хлеб на тарелку к сыру, приспособив другую под пепельницу. Ну, как мы. Я. — Анархия, — мечтательно произнес он. Я взяла другую сигарету и прищурилась, глядя на Романо. — Анархия революцию без насилия воспевает. А тебе лишь бы нарваться. — Тоже верно. Мы докурили. Я попыталась разлить по новой, но Романо остановил меня, напомнив, что руку не меняют. Чувствуя, как наступает злой хмель, принялась жевать крупный кусок сыра. — Умереть по чести хочу. За дело, какое-никакое. Всех похоронил. Сестру сначала, сводную. Потом мать, отца через неделю. Не выдержали смерти Римкиной. — Это какое полное имя было? Я вспомнила, что Элиа когда-то упоминал сестру Романо. Но что она покойная, не знала. Горько всё выходило. — Римма. Родители её удочерили в Эфиопии, за пару лет до моего рождения. Мама думала, возраст уже родить не позволит, а вот оно как вышло. Хотя батя врач был, как не сообразил. — Может, ты чудо, — со смешком предположила я. — Хуюдо. Что ж, справедливо. — Отец врачом служил когда-то у Моретти, этот Сартори доктор друг его был, вместе работали. Как Римма появилась, отец и ушел, но жили все тут. Дом там по склону ниже до сих пор стоит. Надо бы съездить. Казалось, Романо говорит уже больше сам с собой. — Римма учиться потом в Палермо уехала, связалась с… — тут Романо плюнул. Буквально, — А дальше всё и покатилось. Я молча слушала, грея водку в пальцах. Романо предложил выпить, не чокаясь. — А ты-то что расскажешь? Тьма за окном была плотной и словно скрывала нас от любого вмешательства. Если Адриано снова притащится ко мне в комнату, то не обнаружит на месте. Почему-то от этой мысли сладко заныло в затылке. Но почти сразу же по тому же месту ударила алая тревога — вспомнила, что завтра придется говорить об отъезде. Как глупо проводить последнюю ночь здесь в компании самого неприятного человека. Но с Романо всё началось. Пусть им и кончится. — Когда меня похитили, я попросила об остановке, изобразила, что нужно в туалет. Меня вывели на побережье, около шоссе из Палермо. Я выхватила пистолет у парня, которого оставили присматривать за мной. Водка сильно нагрелась, я чувствовала, как щеки обдает жаром, но пальцы были бесчувственно холодными. Романо положил локоть на колено, сидя по-турецки, и слушал. — Это был стратегический промах. Я всё равно не убежала бы, потому что у них остался Элиа. Они стали стрелять, я стала стрелять. Попала в бедро тому парню, которого обезоружила. Романо опустил взгляд, я подумала, он представляет себя на месте похитителей. — Иногда мне кажется, что я навсегда останусь там. С поднятыми чужим пистолетом, в окружении пуль. Ни капли не уверенная в том, что чья-то рука не дрогнет. Опрокинув в себя водку, Романо тихо зашипел. Я отпила половину, чувствуя, что слишком сжата внутри для очередной показухи. — Здесь было много хорошего, — я задумчиво запрокинула голову, — Но недостаточно. Моя семья не здесь, а это не мой дом. Вспомнила о кабинете, который Адриано устроил для меня. Моргнула, допивая оставшуюся водку. — Если бы у меня был шанс вернуться к ним, я бы тоже сделал всё, что могу, — Романо подобрел под влиянием алкоголя. — Пить тоже начал, когда их не стало. Много лет пью. Иногда лучше, иногда хуже. Долбоебом жизнь проживаю. Трахаюсь, куда-то мотаюсь, что-то решаю, и всё пьяный. Романо потянулся к бутылке, но потом уронил руки, качая головой. — Трое похорон за один год, с разницей в месяц. Я так блять жалею, что не умер с ними. Или хотя бы не умер вместо Риммы, — он шумно втянул воздух, — И не отомстил за неё, хотя шанс был. Я прикусила губу, держа руки на коленях. Помня свой глупый замысел выведать у него что-то, почти постыдилась. Романо никогда не жалел меня здесь. С чего бы мне начинать? Держа глаза опущенными в пол, я наполнила наши бокалы. — Мне тоже сначала хотелось отомстить Адриано. Но теперь нет, пусть живёт, как живёт. Просто хочу вернуть всё обратно. — Ничего нельзя вернуть обратно, — прикрикнул Романо, обращаясь скорее к себе. — Дальше только хуже. - Габриель плакал, глядя на румяный восход за окном. Комната с лучшим видом. На рабочем столе — поднос с заветревшейся едой. Капилляры в глазах настолько истрескались, что моргать больно. Когда он в тысячный раз опускал веки, чтобы уснуть, казалось, что изнутри они были усыпаны песком. Песком с одного из пляжей острова Корс, куда сослали много лет назад Чезаре Моретти. Италия, но не Италия. Скорее Франция. Фактически — место, что знает итальянскую мафию, и этого достаточно. И всё же официально не является её интересом. Идеальное место для голодной до власти ссылки. Последствия приведут к злокачественной опухоли. В лучшем случае. Так сказал Чезаре. А Габриель весь, тело и душа, — злокачественная опухоль. Дико холодно, страшная лихорадка и бессонница. Он уже не пытался отвлечь себя любыми делами. Он просто ждал завтрашнего утра, когда сдастся Чезаре и получит заветный поддерживающий препарат, тем самым отдав себя в рабство. Неужели он раньше думал, что было плохо? Телефон звякнул. Габриель обязательно проигнорировал бы это, если бы не поставил особый сигнал на одного человека. В изголовье сообщения значилось «Доктор». Габриель сглотнул соленую слюну, сражаясь с головокружением. «Спустись на террасу». Он уронил телефон на влажную от пота постель. Неужели это была милость? Чезаре каким-то образом передал антидот? Красивый жест в его стиле. Всяко лучше принимать покаяние от человека в трезвом разуме. Так Габриель будет в полной мере осознавать своё поражение. Торопливо покинув комнату, он волнообразно и тяжело добрался до лестницы. Она вертелась и менялась, как головоломка. Габриель присел на первую ступеньку и стал спускаться сидя, удерживая себя за перила. Иначе не вышло бы. Копчик больно бился об отполированное дерево, пока он стаскивал себя вниз. И даже не понимал, насколько жалко это выглядит. Даже не боялся. Он уже проиграл в голове, когда решил принять антидот. Прохлада на улице была сухой, предвещая ужасно жаркий день. Солнце сражалось с сумраком, но терраса стояла во власти мрака. Взглянув на неё, Габриель оторопел. Потрескавшаяся нижняя губа дрогнула. Во главе обеденного стола на террасе сидел его брат, Чезаре Моретти. Захотелось опуститься на землю и лежать, пока галлюцинация не рассеется. Но Габриель пошел вперед, забыв о всяком критическом мышлении. Потеряв этот навык. Чезаре молчал, и Габриель всё больше убеждался, что это лишь иллюзия. Неужели ему всё же удалось уснуть? Он сел, сквозь дрожь в ногах, и крепко вцепился в поверхность стола. — Как приятно вернуться домой. Оглянувшись на особняк, Чезаре миролюбиво опустил голову. На нём была белоснежная футболка. Рассвет тянулся к нему. — Ты больной на голову. Поджав подбородок, Чезаре будто нехотя согласился. — Все Реджиме в отъезде. Поместье пустое, я бы даже сказал — обнаженное. И оно не ждало Чезаре. Будь Габриель в состоянии, он проникся бы. Чезаре скорее всего ценил это место не меньше Адриано. Оно напоминало об их матери. Но если Адриано поселился здесь, то Чезаре не имел даже шанса увидеть его снова. Раньше. До того, как восстал из пепла и начал планировать своё восхождение. — А ты не боишься, — Габриель почувствовал соль на губах, формулировка точно не была подходящей, — что я просто позову Адриано? Прямо сейчас. Солнце медленно ползло по террасе, словно оттягивая момент встречи с ними двумя. Чезаре не шелохнулся. Где он остановился? От него пахнет лосьоном после бритья. Свежий, сверкающий болезненно-пустыми глазами. — Я давно не скрываюсь, ты не заметил? Адриано понимает, что я рядом, и нет никакой разницы, насколько. Если ты сейчас побежишь в комнату Адриано, — он обернулся на дом, — западная комната, всё ещё? Так вот, я не сдвинусь с места. Я очень жду этой встречи. Чезаре подался вперед, опуская руку под стол. Почувствовав странное напряжение, Габриель последил за его движением. В голове жужжала трагичная пустота. — Даже отдам тебе это, — он вынул ампулу с прозрачной жидкостью, — И буду давать столько, сколько потребуется. Габриель подавил низменное ликование. Собачий восторг на грани смерти. И спросил о единственной важной вещи. — Что с Катериной? Чезаре на миг озадачился, очень быстро взял себя в руки, но Габриелю хватило секунды, чтобы понять — он ещё ничего не предпринял в её отношении. — Ты давно навещал Джеромо? — осмелев, спросил Габриель Сыну Чезаре было около семи. Он жил с матерью как можно дальше. На все попытки Адриано приблизить его к семье получали категоричный отказ. Но он ни за что не стал бы использовать ребёнка в борьбе за власть, поэтому Габриель почувствовал себя отвратительно, стоило ему издалека коснуться этой темы. — О, хочешь по-взрослому? Убей его, я не возражаю. Это решит целый ряд моих проблем, — Чезаре выдал очередную безупречную улыбку, — Сам я стал сентиментален, думаю, так на психику воздействует островной климат. Габриель пристально глядел на зубы Чезаре, чтобы не концентрироваться на ампуле с антидотом. Хотя с каждой минутой казалось, что он вот-вот умрет. Это подступало из самой глубины. — Твоей будущей империи не нужен наследник? О чём он говорит? Хотелось, чтобы солнце скорее доползло до них, чтобы холод рассеялся. Хотелось снова почувствовать пальцы на руках и не сжимать губы, скрывая дрожь. — Жить будущим — полный бред. В этом их проблема. Поэтому я хочу все изменить. Совет Капо через считанные дни. Что они будут делать? Пить, заключать грошовые сделки, проверять, что дела идут так, как шли двадцать-тридцать лет назад? — Чезаре с сомнением покачал головой, — Время меняется. Будущее за информацией, и за теми, кто умеет ей распоряжаться. А они всё еще заключают договорные браки и считают себя семьей. Не выдержав, Габриель посмотрел на ампулу. Захотелось убежать. Он дышал загнанно и чувствовал, как потрясывает на каждом выдохе. Он точно умирает, он умирает прямо сейчас. — Я сделаю то, о чем мы договорились, — глядя в одну точку выдавливает Габриель, — Но после Совета я уйду. Это большее, что я могу предложить. Я не стану тебе мешать, я отрекусь от возможности претендовать на пост Дона когда-либо и ни одна из твоих стратегических тайн, той самой информации, которой ты так дорожишь, не уйдет дальше меня. Взамен ты забудешь о существовании Катерины. Катерина и антидот. Единственное, на чем могло фокусироваться внимание. Он уже не помнил, почему это важно. Сердце билось намного сильнее положенного, словно он пробежался вверх по холму. — Тебя спасает только то, что я не могу быть братоубийцей. Таких наши Капореджиме очень не любят. Чезаре поднялся на ноги и вынул из стоящего под столом кейса шприц. Ампула поймала первые лучи солнца и исчезла в его руках. — Давно? — злясь и пугаясь, бросил Габриель, — А как ты поступишь с Адриано? Словно наказывая за дерзость, Чезаре замер с откупоренной ампулой и взглянул на яркое, жгучее солнце у горизонта. — Никто не превосходит Адриано в искусстве саморазрушения. — Чезаре моргнул, его улыбка тоже дрогнула, принимая иной характер, — Она прекрасна, когда спит. Она? Черт. Габриель, считая про себя, сбился. Неужели Чезаре хватило ума залезть в комнату Маргариты? Теперь становилось не просто тревожно, подступала натуральная паника. Любое участие Збарской в происходящем грозило катастрофой. Поняв ход его мыслей, Чезаре только усугубил. — Я хочу, чтобы она сыграла финальную роль. Знать о сути дела ей нет нужды. Пусть именно она станет причиной срыва Совета Капо. И тогда, можешь пообещать, она вернётся домой. Нет. Нет и ещё раз нет. Габриель не понимал точно, почему это казалось настолько кошмарной идеей, но предчувствие буквально вопило. На исход их плана ему уже наплевать. Но Маргарита, он чувствовал, не сможет быть просто пешкой. И как только она почувствует подвох, в игре появится третья сторона, наиболее непредсказуемая и опасная. — Все изменилось, — Габриель, словно заведённый, часто закачал головой, — Она вытаскивала Адриано из каждой ситуации, в которую мы его заводили. Она спасала его жизнь. Он заказал кольцо и, зная тягу Адриано к дешёвому пафосу, он сделает ей предложение на Совете. Чезаре смиренно опустил взгляд и отодвинул рукав Габриеля. Прощупал вены на сгибе локтя, так ласково и твёрдо. Такие простые безликие прикосновения пустили мурашки по коже Габриеля. Не понимая, может ли дышать, он тупо смотрел на собственную руку. — Ничего не изменилось, — Чезаре приставил иглу к его вене, — Ответь мне на вопрос: как за восемь жалких лет маленькая студентка психологического факультета может создать империю? Я держал её в поле зрения, и это не человек, Габриель. Будь Доном она, Моретти за год завоевали бы весь чертов мир. Она жертвовала куда большим ради своего дела, чем жалким сердцем Адриано. Плавно введя иглу, он продолжал говорить, не поднимая взгляда. Габриель не почувствовал боли от укола. И едва понимал, о чем ему рассказывают. — Маргарита Збарская — очень жестокая, очень одержимая, очень жадная до власти. В ней есть простодушие, да, но она убирала конкурентов, она держит своих людей в стальных когтях и никогда не теряет бдительности. Ты действительно думаешь, что она показывает себя реальную? Она сама не знает себя реальную. Что, если он вводит яд? Рука онемела. Габриель представил, как дёрнется. Как игла прорвёт вену. Голова неистово кружилась. Солнце, заливая террасу, обманывало и плевало в лицо вспышками. — Уверен, в её глазах жизнь безупречна. Она не видит горы страданий и поломанных судеб, что оставляет за собой. Ей саму себя не жалко, вот в чем дело, — Чезаре отточенным движением вынул иглу, — Но Маргарита сама построила всё именно так. Она придумала всё от начала до конца. Так что не рекомендую сомневаться в ней. Так начался новый день, которому было суждено перевернуть всё. - По глупой иронии мой последний день на Психфаке был первым сентября. Среда, пыльная и солнечная. Мой университет находился на Васильевском острове, на нём же располагалась родительская квартира. Обычно меня подвозил одногруппник, который жил по соседству. Тем утром я не ответила на его классическое СМС «Во сколько заехать?» и пошла пешком. Спешить мне было некуда. Вероятно, именно в тот день я четко осознала, что этот этап, даже эта жизнь подходит к концу. Призраки миланских улиц, через которые я пробивалась после того, как стала свидетельницей покушения на Адриано, злыми образами восставали в архитектуре стройных линий Васильевского острова. Я шла, глотая солёную слюну. Была ли я уверенна? Черт возьми, нет. В какой-то момент мне показалось, что ноги гудят и несут меня слишком быстро, словно голова и сердце отстают на пару шагов. Но я больше не могла так. Как обычно бывает при прощании навсегда, вспоминалось только лучшее. Строго говоря, плохого в той учебе и не было. Только вот терять время я была не готова, всё словно ускорилось для меня, я поняла, что смертна, в двадцать лет. И, что самое страшное, я узнала, что могу быть внезапно смертна, как тот красивый юноша в Милане. Все вопросы с отчислением я решила ещё в августе, но почему-то меня попросили приехать на кафедру в сентябре, и я решила разделаться с этим поскорее. Выяснилось, что мотивом была лирика. Педсостав захотел попрощаться со мной. Знай я об этом хоть секундой ранее, развернулась бы у входа в здание и понеслась по набережной. Профессоры в возрасте, ничем не обязанные, захотели увидеть меня. Трогательных речей не было, но я до сих пор помню, как они смотрели на меня. Совершенно чужие люди были не готовы терять меня, словно я действительно что-то значила. Помню, щеки горели, а краснеть мне совсем не свойственно. Вернувшись домой, я слегла на неделю с температурой. А как выздоровела, покрасилась в рыжий и признала — я не умею прощаться. После неэффективных посиделок с Романо и водкой, я проснулась без страшного похмелья, но во всем теле была тяжесть, и начиналась она с головы. Нужно было организовывать совет директоров, и… Нужно было поговорить с Адриано. Но как его убедить? Я села на постели, пытаясь вспомнить, закрывала ли дверь в сад на ночь. Обычно закрывала. Озадаченно склонив в голову, я подумала — что, если сбежать? У Адриано на носу совет клана, что эквивалентно моему совету директоров. Пару дней он точно будет в хлопотах и не сможет сразу же броситься следом. А я за это время успею спасти свою компанию. Но нет, такой способ — создавать непредсказуемые проблемы, и надеяться, что я будущая смогу их решить. А секрет в том, что если я сейчас на это не способна, то и потом не буду. Нужно поступать так, как я умею лучше всего — говорить, убеждать, предлагать. Но цена должна быть подъемной. Пообещать, что выйду за него, если он отпустит меня, вздор. Вот только будь у меня, что предложить взамен, я бы сделала это два месяца назад. Поднявшись с постели, я не думала о том, что это один из последних моих дней в Италии. Не думала, что время прощаться пришло. Я думала, как спасти всех и в первую очередь себя. - Боль от пули оглушительная. Такую не хочется и, возможно, даже нельзя пережить. Тот день мог бы запомниться отличным утренним сексом. Долгим завтраком в саду поместья Моретти-Бергамо. Тем, как Адриано игнорировал разговоры о пропаже Чезаре, который не появлялся дома уже неделю. Хрустящей футболкой-поло, быстрым гулом авто, шумной толпой в Галерее, которую Адриано прорезал, ожидая встречи с Чезаре. Да, именно с ним он должен был увидеться в тот день. А потом поехать на ужин, устроенный в честь его приезда из Америки. Но чествовали возвращение Адриано уже в реанимации, и возвращение не на родину, а к жизни. В тот день он действительно умер. В тот самый момент его долгожданная свобода оборвалась, потому что отец принял решение — Чезаре не станет его преемником, раз допустил подобное. Адриано привык быть на вершине цепочки власти, но всё же кто-то всегда был выше. Был отец. Он думал, что ему это не нравится, и так ликовал, когда смог выбрать собственный путь — не клана, а бизнеса. Когда стало очевидно, что следующим Доном выберут именно его, время исказилось. Он понимал, что со смертью отца потеряет и ту судьбу, которую строил для себя. Адриано знал, что потеряет всё, и он потерял. Чуда не случилось. Но та женщина. Последнее, что он выбрал, будучи лучшей, любимой версией себя. Единственное воспоминание о прошлой жизни, которое могло украсить его нынешнюю судьбу. Самоотверженная и сильная, нежная и испуганная. За него, за чужого человека без имени. Взгляд выхватил картину, что висела в его спальне. Вот-вот придется спускаться, чтобы встретить Беатриче с дочкой. Но Адриано успел задаться вопросом — как бы он отреагировал, спаси его Маргарита сейчас, когда он уже потерял всё? Стал бы этот поступок его одержимостью и самой чистой мечтой? Мог ли он вновь влюбиться в простоту и отвагу, когда так низко пал и стал безвольным заложником собственного наследства? Нет. Скорее всего нет. Он бы не пожелал узнать её имени. Возможно, даже разозлился бы. Теперь он не радуется чудесному воскрешению, а тогда мог. Вот, почему это так важно. Адриано знал, что больше никогда не испытает подобного. Он не полюбит другую женщину так, потому что человека, что полюбил её, больше нет. Это как перечитывать любимое произведение писателя, зная, что он умер, и не напишет ничего лучше. Это самое главное и самое ценное, это больше чем любовь, это мука, это скорбь, это жалостливо цепляться и умолять. Это единственное возможное честное счастье. Это нельзя потерять, ни за что и никогда. Потому что в этом случае Адриано забудет, кем он был. Так что можно похитить, можно обмануть и пригрозить. Можно унижаться и терпеть, можно слушать и злиться. Можно хотеть и не обладать. Все ради неё. И, конечно, можно использовать собственную сестру. Сейчас он спустится, разделит с Беатриче завтрак и отправит её на подготовленную приманку — выставку байков, которую сам и устроил вчера. И, как хороший брат, предложит посидеть с Кьярой, а потом передаст её Маргарите. Если всё сложится, до конца недели она станет его невестой. - В ожидании завтрака я лениво и красноречиво кряхтя позанималась пилатесом, постояла в оглушительно горячем душе, но даже тогда не случилось привычного робкого стука в дверь, за которым каждое утро вот уже как два месяца следовали аромат кофе и приветливое красивое лицо Летиции. Что-то случилось? После водки в животе было тяжело и есть не хотелось. Потянула время, уложив волосы и нанеся плотный безупречный макияж. Сегодня мне нужна вся возможная броня. Я даже надела часы, хотя всё это время они валялись в кармане чемодана. Оделась я также, как когда-то поехала в Катанию за покупками — примерно целую жизнь назад. Забыв про завтрак, начала торжественный обзвон своего совета директоров — с кем-то общалась, как со старыми знакомыми, а к кому-то записывалась через секретаря. В любом случае, к обеду я деловито извинилась перед каждым, кому прислали неверную дату совета директоров, и сообщила, что он произойдет на два дня раньше. Посветила лицом, благополучием и уверенностью, держа в голове образ бедного Яна Пронского в моем директорском кресле. Позже я связалась с контактом из нефтяной компании и подтвердила своё присутствие на их ужине уже лично. Вероятно, это было слегка экзотично, таким обычно занимаются ассистенты, но цель была в том, чтобы прощупать почву, и общий контекст разговора позволил мне убедиться — этот ужин намного больше, чем жест вежливости. Возможно, мне сделают дополнительные предложения и нужно подготовить правильный отказ. Таким образом, у меня остались одни, самые сложные переговоры — с Адриано. Сначала я была уверена, что днём такие вещи лучше не обсуждать, солнечный свет умаляет всякую трогательность, а мне требовалось сыграть на самых тонких струнах души Моретти. Но дело не могло ждать. У меня есть день-два, чтобы всё решить, если я не хочу ехать на совет директоров прямо с самолета. Стоило идти прямо сейчас, но меня отвлёк звонок Софьи — она подтверждала, что всё идёт как надо, только вот Лидия не появлялась в офисе с самого утра. У отдела связи появились вопросы — почему задачи меняются за одну ночь и что делать с тем, что им сказали готовить всё к десятому числу? Софье пришлось отправлять каждого вопрошающего к Яну, и он лаконично отвечал: «Не мог я такой хуйни сказать». Мой мальчик растет не по дням, а по часам. Умильно усмехнувшись, я потянулась к первой сигареты за сегодняшний день, но дверь позади открылась. Адриано заглянул в комнату, и я попрощалась с Софьей. Черт, я хотела прийти сама, чтобы придумать по дороге, как лучше начать разговор. Но Адриано начал его сам с того, что принес мне… Ребёнка? — Если я однажды пошутила про то, что питаюсь кровью младенцев, это не стоило воспринимать буквально. Слава богу я сказала это на русском. Всё было слишком неожиданно. — Tesoro, позволь мне познакомить тебя кое с кем… Адриано осторожно прикрыл дверь спиной. У девочки на его руках были гладкие чёрные волосы и огромные чёрные глаза в обрамлении густых ресниц. Она была пухлой, пока что тихой и любопытной, как и все младенцы. Я любила детей, несмотря на свой суровый образ, мне нравилось сидеть с племянниками или приезжать навещать крестников. Вот только получалось это раз в полгода, и пока что этого было достаточно. Собственные наследники были слишком далекой перспективой сейчас, а вид Адриано с ребёнком невольно вызывал тревогу. — Это Кьяра, моя первая племянница. Они приехали утром. — А куда ты дел родителей Кьяры? — наигранно сладко спросила я. Адриано прошел мимо, усаживаясь на постель, и я попрощалась с надеждой покурить. Он кивнул на место рядом, предлагая мне присесть. Может, стоит сказать о своём отъезде сейчас, пока у него ребёнок на руках? Не станет же он убивать меня на глазах у племянницы. Или станет? — Хорошо, что вы зашли, я как раз хотела поговорить… Меня перебили. Адриано осторожно передал мне ребёнка, и я замерла, как будто облитая ледяной водой. Неловко вцепившись в бока Кьяры, я медленно таяла. Она была чудовищной маленькой, теплой и мягкой. Я точно ничего ей не сломаю, если усажу на колени? — Если ты о завтраке, то да, прислуга уехала из поместья. Они помогают готовиться к Совету, так что тебе придётся справиться самой. Завтрак? А, точно. Кьяра принялась шевелить губами, выпуская слюну на мои брюки от Armani. Я все ещё не двигалась, глядя на неё. Это скоро закончится? Не привыкла так долго взаимодействовать с совершенно чужими детьми. — Ты ей нравишься, — с улыбкой подметил Адриано. Не сказала бы, что на лице Кьяры был чистый детский восторг, но она хотя бы не плакала. Что вообще происходит? — Чудесная девочка. Похожа на тебя, — пробубнила я, отважившись посадить Кьяру на колени. Она стала издавать это детское агуканье, возможно, всё шло не так плохо. — Но я хотела поговорить не о завтраке, — чувствуя себя крайне неудобно, решила продолжить я. Адриано кивнул, поднимаясь на ноги и глядя на мои часы на запястье. — Обязательно, Tesoro. Но позже. Сейчас мне срочно пора выезжать. Присмотришь за Кьярой? — Что? — изумленно сморщившись, спросила я. Моретти времени не терял — высунулся за дверь и протянул мне крупную сумку с детскими вещами. Твою мать, она была там всё это время, а значит он пришел сюда, точно зная, что оставит этого ребёнка со мной. Я вскочила на ноги, а потом вспомнила, кто у меня на руках, и нехотя замедлилась. Неловко перехватив Кьяру, я активно замотала головой. — Нет. Нет, ни за что. Я не умею обращаться с детьми, ладно? Ей со мной будет плохо, а мне с ней ещё хуже, — я перегородила Адриано выход из комнаты, — Серьезно, ты сделал что-то с её родителями? Адриано снисходительно улыбнулся, я же почувствовала себя невероятной идиоткой. Но если нужно унижаться, чтобы избежать этой ответственности — я унижусь. — Вы подружитесь, Марго, я тебе доверяю. Срать я хотела на твое доверие! Забери ребенка! Подбирая иные выражения, я продолжала качать головой. — Отдай её Летиции… Черт. Она уехала. Адриано молча смотрел на меня, понимая, что я вспомнила. — Беатриче уехала по делам, но вернётся уже через пару часов, — успокаивающе произнес он. Взяв меня за плечи, Адриано осторожно отвел меня от двери и ласково улыбнулся на прощание. — А у меня что ли дел нет? Прозвучало как-то совсем жалко, особенно учитывая звук плавно закрывшейся двери, что служил мне ответом. Всё пошло сильно не по плану. И Кьяра не собиралась облегчать мне задачу. - Жизнь в итальянской провинции причудливо сочетает в себе трудолюбие и леность. Ричард просыпался от рутинного копошения за дверью и за окном с шести утра, но к полудню в доме повисла такая сытая, жаркая тишина, что можно было услышать, как колышется паутина в углу его комнаты. Он хотел проснуться пораньше и не спеша осмотреться на местности, без сопровождения одного из тысячи болтливых родственников Элиа, но сытный ужин, долгая дорога и удушливая жара в комнате буквально придавливали его к постели всё утро. К тому же, было абсолютно непонятно, как общаться с семьёй Феделли без Феделли. К слову, куда он мог деться? Потренировавшись в комнате натощак и тихо добравшись до ванной комнаты, Ричард понял, что больше тянуть время не выйдет, и спустился на террасу. Стол вновь был сервирован для, по всей видимости, обеда. — Добрый день, синьор Ричард. У вас крепкий сон. Уж точно не вашими стараниями. Ричард молча оглядел красивую женщину в возрасте, которая принялась выкладывать тканевые салфетки на стол. Кажется, тетушка Виттория?.. Или нет, Паолина. У Паолины были такие же большие серьги вчера. — Элиа помогает в саду, можете прогуляться, пока мы закончим с обедом. Милостивый господь, его боится целый мир, а теперь приходится неловко кивать и идти туда, куда сказали. Ричард страшно пожалел, что не остался в комнате. Окажись семья Феделли другой — менее дружной, шумной и большой, он нашел бы своё место. Выпил бы с каким-нибудь особенно обиженным родственником и нашел бы изъян в этой прекрасной картине благополучия. Он не чувствовал бы себя лишним, будь здесь хоть намёк на то несчастье, которое он сам видел в своей семье. Но нет, были только душистые лимонные сады, аккуратный старомодный дом и умопомрачительное количество людей, которым до всего было дело. Услышав шум из дальней стороны сада, Ричард пошел в противоположном направлении. Сады понравились ему больше всего с момента прибытия в Тоскану, и это мягко сказано. Они влюбляли в себя. Не слишком аккуратные, лишенные выдумки, уютные и бесконечные. Свежие даже в полдень, под палящим солнцем. Кислый травянистый аромат и зреющие на ветках лимоны, гудящий где-то выше ветер доносил редкие обрывки разговоров. Присев под крупным деревом, Ричард с наслаждением закатал рукава, напоминая, что их придется опустить, когда его позовут к обеду. К шрамам он привык, они больше не выбивались из общей картины для него, и становились такой же частью обстановки, как сочная трава или песчаные дорожки между кустами. Закрыв глаза, он постарался освободить разум. Столько лет его не беспокоило прошлое, с чего бы начинать сейчас, когда жизнь ближе к закату, чем к рассвету? Скоро долгожданная пенсия, ему едва за сорок. Пожалуй, не будь Италия так тесно связана с его профессией и не имей он здесь знакомств, то с радостью провёл бы остаток жизнь вот так. В своём лимонном саду и тишине. Жжение в желудке напомнило о голоде. Открыв глаза, Ричард понял — толку от этого лимонного сада, если он вернётся в пустой дом и станет обедать в одиночестве. Красота такой тишины была в том, что вокруг были те, кто с радостью её нарушит. А жить в тишине — слишком, даже для него. Странно только, что раньше он о подобном не задумывался. — Вы посмотрите, кто соизволил проснуться. Ты не на отдыхе, смею напомнить. И если бы ты видел, как смело я сражался с тлёй на деревьях всё утро, то уже мог бы отправить Адриано отчет о том, какой я способный. Элиа вышел из дальней стороны сада, в старой льняной рубашке на несколько размеров больше и абсолютно дурацкой соломенной шляпе. — Кстати, скорее всего ты весь в тле. Поднимайся. Вскочив на ноги, Ричард принялся оглядываться. Насекомых он не переносил, они вызывали страшный зуд по всему телу одним своим видом. Задержав дыхание, он принялся оглядывать свои брюки, постепенно покрываясь мурашками. — О святая Дева Мария, величайший наёмный убийца в мире боится букашек. Широко улыбаясь, Элиа обошел Ричарда и парой крепких движений отряхнул его сзади. Разумеется, он не переставал болтать, острить и качать головой. Терпеливо вздохнув, Ричард старался пропустить это мимо себя, высматривая, не осталось ли на нём этих отвратительных зелёных жуков. — Они не опасны для человека. Максимум заберутся тебе в ухо и отложат кучу личинок. Глядя на краснеющее лицо Ричарда, Элиа изо всех сил сдерживал адский смех. Глаза уже слипались от усталости, он давно отвык от деревенского распорядка дня, но это стоило всего. — О боже, они забрались в волосы! Ну, в остатки того, что было волосами. Дрогнув, Ричард склонился, принявшись остервенело отряхивать коротко стриженную макушку. Элиа разразился хохотом, снимая свою нелепую шляпу. Застыв, Ричард медленно поднял на него взгляд. — Всё, всё. Ты всех победил. Пойдем обедать. Он убьёт его. Он непременно убьёт его самым жестоким способом. А пока идёт среди лимонных деревьев, насупившись, и не допуская даже мысли, что это — именно то, что идеально нарушает тишину в его жизни. - Проведя час с Кьярой, я признала, что меня не пугает ребёнок. Она умела ползать, и это было проблемой, но стоило мне переместиться в гостиную с меньшим количеством опасных углов, как всё образумилось. Выпотрошив детскую сумку, я окружила Кьяру всеми игрушками, которые там были, и активно раздумывала, насколько опасно отлучиться на минутку покурить. Чертовски опасно, господи, о чем я думаю. Это был славный и довольно спокойный ребёнок. Плохо лишь, что спокойной не была я. Голова гудела от мыслей, которые не удавалось переварить, потому что я каждую секунду отвлекалась на любое движение Кьяры. Мне нужно уехать, Адриано что-то задумал, его старший брат — проблема, и как прощаться с Элиа и Адеми, и даже Летицией? Мне нужно было время, а оно бежало всё быстрее, за исключением, конечно, момента прибытия мамы Кьяры. Я думала, что всё складывалось не очень, пока хотела курить, но всё стало по-настоящему плохо, когда Кьяра заплакала. Испуганно распахнув глаза, я подняла её на руки и стала покачивать, а плач становился всё громче и истошнее. Поздний намек на похмелье дал о себе знать. — Что такое? Что случилось? Тьфу, это же итальянский ребёнок. Коряво повторив всё сказанное, я признала, что к диалогу Кьяра не будет готова ещё как минимум пару лет. Но перемена в запахе намекнула, что пора собирать силы в кулак. Не буду вдаваться в подробности, но следующие десять минут были довольно нестандартными и, кажется, я немного выросла как личность, получив этот опыт. Подмечу лишь, что чистый памперс стоило взять до того, как нести ребёнка в ванную, это существенно упростило бы дело. Но, кажется, я сделала что-то не так, потому что Кьяра перестала быть тихой. Игрушки более не интересовали её, а замолкала она лишь когда делала вздох для новой порции рыданий. Сначала её немного утешало покачивание на руках, но время шло, поясница начинала ужасно болеть и я не могла стоять на ногах. А сидеть Кьяре было не так интересно. Красное, мокрое от слёз лицо. Если кто-то и должен плакать сейчас, так я. Я ещё раз поменяла памперс, пока что чистый, изучив пару инструкций в интернете, но всё больше чувствовала себя неуклюжим монстром. Когда я несла Кьяру из ванной в гостиную, она крепко вцепилась мне в волосы. Господь, помоги. — Ты голодная? Ты точно голодная. В сумке была баночка со смесью-порошком, но все указания по применению были на итальянском. Чем её разводить и сколько? По дороге на кухню я взяла телефон и принялась набирать Адриано. Плевать, какие у него дела, пусть хоть даст мне номер своей сестры Беатриче. — Не плачь, ну пожалуйста, не плачь! Сейчас, сейчас… Раз за разом повторяя вызов, я слышала только гудки и постепенно приходила в бешенство. Вероятно, увидев, что я в сети, мне позвонила Татьяна, и я случайно ответила, хотя точно не готова была разговаривать сейчас. Экран с моим изображением показывал всклоченного монстра. На месте Кьяры, я бы тоже плакала. — Я что-то пропустила? — спокойно спросила Татьяна. Она была в своём офисе, и я тоже хотела бы. Опустив Кьяру на стол, я пригладила волосы, сдерживая панику. — Адриано оставил меня со своей племянницей в пустом доме! Я сейчас сойду с ума, она, кажется голодная, но я не знаю, как развести смесь, а ещё я возвращаюсь в Питер до восьмого августа, но Адриано ещё об этом не знает, и я не могу ему сказать, потому что он оставил меня со своей племянницей, а она плачет, а я не понимаю, как развести… — Шшш! Успокойся, подожди, — Таня примирительно подняла руки, стараясь привлечь моё внимание. — Вскипяти воду… Вот уж от кого не ожидала, так от неё, но делать было нечего. Под чутким руководством Тани я искала чайник на незнакомой кухне, а потом остужала воду. К счастью, Кьяру заинтересовал мой телефон, и у меня появилось время. Таня ласково ворковала с ней, судя по попыткам издавать звуки, у них с Кьярой завязался крепкий диалог. Оно и к лучшему. Перелив это адское варево в бутылочку, я обменяла её на свой телефон и возликовала — Кьяра принялась есть и окончательно перестала плакать. — Слушай, может на тебе порча какая, м? У мамы есть знакомая бабка под Рязанью, может съездить… У этой порчи даже было имя. Как он мог не ответить на мой звонок! Он же знал, он должен был знать, что мне потребуется помощь. Хотя что это я, как будто могла ожидать от Адриано чего-то большего. — С каких пор ты так ладишь с детьми? Поглядывая одним глазом за обедом Кьяры, я постаралась улыбнуться в экран телефона. — Ну… Вообще эта та новость, о которой я говорила. Хотела рассказать, когда ты приедешь, но… Черт возьми, я даже не помню, что у Тани были какие-то новости. Я бы даже забыла сказать, что возвращаюсь, если бы она не позвонила. Просто ужасно. — В общем, я прохожу обследования. Для ребёнка. Я решила завести ребёнка. Я сначала улыбнулась, а только потом подумала. Чувствуя себя виноватой, старалась показать самые яркие эмоции из всех возможных. — Есть претенденты? — поправив бутылочку в руках Кьяры, спросила я. Таня неопределенно повела головой, делая глоток из бокала. Виски в разгар рабочего дня? — И давно ты пьешь днём? Как-то не вязалось с образом старательной будущей мамы. — Уже месяц как, — Таня вымученно улыбнулась. Только бы не подумала, что я её осуждаю. Вообще-то, будь я внимательнее, заметила бы раньше. Рука дрогнула, я осознала, что была ужасно безразличной всё это время. В кого я превращалась? — Дело в том, что даже если претендент появится, а это Дима, если что, да. Тоже хочет ребёнка, но мы вряд ли поженимся и всё такое… В общем, у меня проблемы по этой части, как оказалось. Я легко беременнею, но я не могу выносить, и… Был выкидыш. В начале июля. — Господи… Я изумленно застыла. Кьяра сыто икнула и это привело меня в чувство. — Черт, мне так жаль, Тань. Почему ты не сказала? Спросив, я вдруг с ужасом подумала — а что, если она сказала? И я пропустила мимо ушей, как и всё важное, что говорили мои близкие люди последние месяцы? — Слушай, это не такая большая трагедия. То есть… Да, паршиво, очень, — она вымученно усмехнулась, — Но у тебя каждый день на грани смерти, и мои маленькие трудности могут подождать. Правда, Рит, я в норме, просто нужно время и чуть больше сил. Я должна была быть рядом. Я должна была дать те силы, которых не хватало, и отдать своё время. В животе всё крепко сжалось, когда я представила себе тот день. День, когда Таня, моя близкая, делающая все и больше для меня Таня, перенесла этот удар в одиночку. И продолжала выслушивать мои жалобы, решать мои проблемы и не получать ответы на звонки на протяжении целых недель. — Я приеду и мы всё решим. Я помогу перевести твою работу в удаленный формат, я уже натаскалась в этом, папа знает хорошую клинику, Таня, я сделаю всё, я клянусь… — Рита, — строго и спокойно попросила она, — это моя вагина, моя матка и мои проблемы. Я знаю, с кем дружу, и, пожалуйста, не решай мои проблемы. Ты проявляешь так любовь, но мне хватит просто вечера с тобой под боком и хорошим хачапури, ладно? Глаза блестели от слёз, Кьяру это интересовало и я взглянула на неё, чувствуя себя такой же беспомощной, как этот младенец. Мне было горько от случившегося, но ещё более страшно было понимать, что это то, кем я стала. И держусь я только на понимании со стороны Тани. — Позвони, когда прилетишь. И хватит дуться. Моему ребёнку не нужна крестная-плакса. И вот здесь я расплакалась. - — С багажом не будет проблем? Если вы согласитесь подождать, я одолжу вам свой самолет. Это значительно удобнее… Катя терпеливо вздохнула и слегка согнулась, стараясь унять боль внизу живота. Второй день всегда был более болезненным, но ждать нельзя. От Габриеля ни слова, а лететь к маме на юбилей все равно придётся. Ещё и эта невыносимая жара. Скорей бы оказаться в Петербурге, там шла неделя дождей. И там можно обдумать всё, что разрушает её душу. К тому же, Адриано просто тратил её время. Они сорок пять минут обсуждают её отъезд и не нужно иметь высшего психологического образования, чтобы понять, что он просто оттягивает момент разговора о женитьбе. Переводчицы Людмилы с ними больше не было. Только прислуга шумела в соседнем крыле, этой ночью временная система водоснабжения дала сбой и затопило целое крыло дома, благо, не жилое, а то, что стояло запертым. Но все были в таком ужасе, словно там был, как минимум, главный зал Лувра. — Всё в порядке. Я предлагаю перейти к теме нашей встречи. Ваш брак с Маргаритой… — Катя пошла в атаку, крепко сжимая живот одной рукой, — Вы так и не сделали предложение? Адриано опустил взгляд. Он был безупречен, как в первую их встречу, но казался более обнаженным. Будь у Кати силы, она бы смогла оценить ту связь, что образовалась у неё с этим местом и этими людьми. И пусть Габриель исчез, пусть даже он жалеет о случившемся, Катя вернётся в Петербург другим человеком. — Нет, но я оставил её со своей племянницей, так что… — Вы оставили Маргариту с ребёнком? Это было не совсем то, что имела в виду Катя, но она сама плохо помнила, что городила в попытке выиграть для себя день на отдых в постели. Так, нужно вести себя уверенно. Адриано ощутимо закрылся, опустив локти на колени. — Что для вас любовь? — неожиданно для себя спросила Катя. Растерянный, он поднял взгляд, натыкаясь на её сомнительную улыбку. — Не знаю… Мне нужно действовать. — Нет, не то, что «нужно». Любовь ведь не про обязанность. Чего вы хотите? Слишком сложный вопрос. Но он пришел сюда, чтобы разобраться. Ответы всегда находятся в самом начале. Катя прекрасно это понимала. — Я хочу… — Расскажите мне вашу с Маргаритой историю с самого начала. И мы всё поймем. Адриано тяжело сглотнул, понимая, что это действительно единственный выход. Но не решался. — Я хочу отдать вам кое-что, — вспомнил он. Передав Кате оставленную на столике коробку, Адриано постарался призвать всё своё мужество, чтобы вспомнить всё и сразу. Чтобы признаться себе в главном. — Это от Габриеля, — пояснил он, когда заметил, что Катерина готовится задать вопрос. Что-то в её виде сделалось таким уязвимым. Она уронила руки на колени, глядя на перцовый баллончик. И тогда Адриано понял, что готов. Он расскажет всё, утаив то, что ей знать не следует. И к концу разговора он, Адриано Моретти, не оставит ни единого сомнения — он женится на Маргарите Збарской. - В комнате дяди стоял аромат старого, изнурённого тела и были опущены шторы. Элиа приехал сюда, прекрасно зная исход. Но он не мог не попробовать. Если бы дядя проявил хотя бы проблеск жизни, непременно отправился бы на Совет Капо. Его так редко что-то останавливало. Оставалось лишь стоять у постели и наблюдать, как вечная высшая сила, которую Элиа чувствовал с детства, отступает. Растворяется в пылинках, что кружат в одиноком солнечном луче, пробившемся сквозь шторы. В первые годы службы у Адриано отец надеялся, что Элиа официально станет Капореджиме. Какое-то время он врал, что стал. Помнится, он даже Маргарите так себя назвал. Думал, что это неважно для неё, но попробовать эти слова на вкус хотелось. Вечное столкновение двух Элиа — человеческого бунта и любви к семье. Он хотел быть собой и не разочаровывать их, но ему идёт четвертый десяток и провернуть подобное ни разу не вышло. Вернувшись в Тоскану, он с ужасном осознал, что не готов отказаться от должности Стопальери. С того позорного дня в Палермо он решил, что оставит пост самостоятельно, но теперь стало очевидно, что дом — это пройденный этап. Элиа не обновился достаточно, чтобы вернуться сюда с подвигом и уважением. — Надеюсь, ты не разочарован слишком сильно. Элиа решил сесть. Дядя находился в полудрёме, так он проводил большую часть дня уже как год. Сиделка рассказала, что он приходит в сознание чаще всего после наступления полночи. Садится, дёргает за шнурок, привязанный к его постели, и открывает шторы, чтобы увидеть дорожку лунного света. Чистейший покой уставшего разума. — Ты смог уйти на пенсию после смерти Дона Луки. Помню, ты как-то сказал, что Адриано не уничтожил тебя, как остальных людей из окружения своего отца, из-за меня, из-за дружбы со мной и доверия, — Элиа облизнул губы, дрожаще выдохнул, — Но всё дело было в тебе. Он посмотрел на восковую корку, покрывающую лицо дяди. Он не посещал ванную, его всегда обмывали. Но смыть старость невозможно. Веки пробило жжение. Дядя научил Элиа стрелять и драться. Дядя знал всё, через что проходил Элиа, и никогда не из жалоб самого Элиа. Ему докладывали. Он не сочувствовал, не успокаивал. Но каждый раз преподавал Элиа новые уроки: как справиться, как выстоять, как не потерять человеческое и всё же огрубеть. — Ты уходишь и теперь я сам должен что-то решить. Ты был прав, действительно пришло время, когда я не несу ответственности перед тобой. Но ничего не стало проще, — он покачал головой, смаргивая слёзы, — Прости, я не знаю, как поступить. Говорить с тишиной — глупо. Остальное время Элиа молчал, пустил ещё пару слезинок. Что-что, а это дядя ему всегда позволял. Он и сам умел плакать. Дядя был из того редкого вида людей чести, которые не утратили сердечную мягкость. Нужно вернуться к Адриано. Будь возможность, он прямо сейчас позвонил бы ему. Но телефон по идиотской случайности остался в самолете, который не мог выбиться из графика развоза Реджиме по разным уголкам страны. Справедливости ради, Элиа долго не замечал пропажи. Ему было на что отвлечься. К черту Флеминга, даже если он заявит, что Элиа абсолютно непригоден для службы. Всё время в Тоскане Ричард вёл себя закрыто, на его лице неизменно стояло высокомерие и отчуждённость. Элиа был уверен, что и он, и его семья противны Флемингу. Наверняка считал, что слишком хорош для таких шумных деревенщин. Но иногда он старался, делал взгляд на градус теплее, говорил пару учтивых слов. Этот человек — сплошные потёмки, и даже яркий огонь Элиа не мог их осветить. По спине побежали мурашки. Поднявшись с места, Элиа прошел к письменному гарнитуру. Пыль с него стирали исправно, но всё твердило — им не пользовались уже очень давно. Наверное, у Флеминга были свои истории. Свои дяди при смерти, свои школьные побои, своя неопределённость. Но он держался так хорошо, что оставалось только учиться. Из Флеминга вышел бы правильный наставник, возможно, если бы Элиа воспитывался им, то решения давались бы ему значительно проще. Стоит потратить остатки работы с ним на то, чтобы запомнить. Его отчуждённость, смелость, жесткий ум. Поймать пару взглядов на себе, как тот, в Милане, когда Элиа привёл его на крышу Галереи. Одобрительное удивление, стремящееся глубже в сердце. И не допустить ничего иного, конечно. — Синьор Элиа. Сиделка дяди вошла в комнату с тазом. Учтиво кивнув, Элиа направился к выходу, но она закачала головой, останавливая его. Сиделку звали Маура, она долгие годы была любовницей дяди. Тётя терпеть её не могла, детство Элиа прошло в слухах и домыслах о характере скандалов, окружавших этот треугольник. Но жизнь клонилась к закату, и они все оказались под одной крышей, тоскуя об одном и том же. Тётя вела быт, распоряжалась активами семьи, занималась взрослыми детьми, а Маура посвятила себя дяде, как посвящала уже не один десяток лет. — Она бы не разрешила, — Маура не называла тётю по имени, — но я думаю, что вы должны знать. И Абеле так думает. Он хотел поставить вас в известность сразу же. Чтобы вы имели в виду. Элиа нахмурился, предугадывая внезапные новости. Ничего хорошего, верно, не ждало. Оттягивая момент, он забрал у Мауры таз и перенёс к тумбочке у постели дяди. Ничто в его лице не переменилось. Маура же прошла к письменному гарнитуру и отперла нижний ящик ключом, что носила на шее. — Вот. Абеле пригласил юриста, как только перестал вставать. Он знал, что происходит, он… — Маура трагично сбилась с дыхания, — Он хотел так. Это было завещание. Поместье дяди и активы в семейном бизнесе передавались Элиа. Покачав головой, он отложил бумаги. У дяди было две дочери. Просто свинство. — Там письмо. Прочти, а потом думай. Ещё и письмо. Устало опустив веки, Элиа уже решил, что дядя выжил из ума, но сердцем чувствовал, что это было искреннее решение. Глупое, безобразное, но искреннее. « Я знаю, что первым делом ты раскритикуешь мою волю и найдёшь тысячу причин, по которым всё должно быть иначе. Посчитаешь, что я выжил из ума на старости лет, но я пишу это теперь именно потому, что держусь за последнюю свою трезвость мыслей. Не усомнись в этом. Дом останется тебе, потому что он издавна принадлежал всем Стопальери нашей семьи. Здесь они восстанавливались от болезней, бросали жен и изредка умирали в покое и старости, как, надеюсь, вышло у меня. Я хочу такого и для тебя. Возвращаться к родителям после службы невозможно, я знаю это по себе. Невозможно жить в доме детства с кровью на руках. Если Господь наградит тебя детьми, и кто-то из них поступит на службу, этот дом ты передашь им. В противном случае — следующему члену клана от нашей семьи. С остальными активами распоряжайся, как вздумается, в этом отношении у тебя передо мной обязанностей нет. А на случай, если в тебе взыграет справедливость и сострадание к моим дочкам, не беспокойся. Им достанется всё, что принесла их мать в эту семью, а как помнишь, её достаток всегда был значительно выше. Я хочу, чтобы ты, Элиа, понимал, что как бы ни был одинок наш путь, тебе есть, куда вернуться. Неси службу честно и смело. В тебе есть талант беречь.» - В чем было не отказать семейству Феделли, так это в отменном вкусе. Даже пижонские наряды Элиа, которые были абсолютно немыслимы для человека его профессии, иной раз заставляли остановить взгляд. Рассмотреть. Додумать, как выбор пал именно на них. Жемчуг, шифон, бархат, шелк, грубое старое серебро и драгоценные камни. На фоне смуглого, исписанного татуировками тела. Франческа одевалась значительно сдержаннее. Помимо черт лица, их с Элиа роднила лишь густая курчавая шевелюра и семейные драгоценности. Её вкус проявился в выборе автомобиля. После обеда она подогнала свой Chevrolet Corvette C1 к воротам, и взглянула на приятно удивленное лицо Флеминга через винтажную оправу солнцезащитных очков. Планировалось навестить дядю Феделли, но по обрывкам разговоров Ричард понял, что ему не стоит сопровождать Элиа. Проявить должное сострадание он не сумеет, а кусать и раздражать человека у одра его умирающего родственника слишком даже для Ричарда. Поэтому он выбрал проехаться с Франческой на работу. То есть на скотобойню. Славные получались каникулы. — Доброго дня, Франческа! — Франческа! Засушливый полдень, на днях готовится гроза! — Как здоровье синьора Роберто, Франческа? Эти выкрики сопровождали их на протяжении всей поездки. Иные просто поднимали шляпы (если имели их), махали или кивали. Босоногие мальчишки останавливались у обочины, провожая машину взглядом. Старики улыбались, просыпаясь от дневной дрёмы у дверей своих домов. Старушки-сплетницы перекладывали корзинки и вёдра из руки в руку и пристально разглядывали Ричарда, приметив в нём, вероятно, претендента на руку и сердце неприступной Франчески Феделли. — Ты здесь — местный кумир? Франческа, справедливости ради, вежливо поднимала руку на руле и периодически кивала. Иногда выкрикивала короткие ответы, иногда сама обращалась к прохожим, справляясь об их заботах. — Я дала этим людям столько работы, сколько можно пожелать. Отцу и сыну, матери и дочери. Никто не голодает. Мы заботимся о своём городе, как о семье. Когда они остановились на подъезде к огороженной территории скотобойни, Ричард сожалеюще оглядел аккуратный ухоженный салон машины, и постарался не хлопать дверью. — Ни с кем не общайся. Завтра эти кукушки нас поженят, разговоры будут ходить до сбора урожая. Ричард отвёл взгляд от пары женщин с покрытыми головами, что возвращались откуда-то. — Твоя свадьба станет великим событием? Франческа досадливо поджала губы, за очками было не рассмотреть, но наверняка она закатила глаза прежде, чем направиться вперёд. Вдали стоял крупный ангар с ржавыми подтёками по стенам и несколько промышленных сооружений вокруг. — Мой отец умеет только две вещи: писать картины и выдавать меня замуж. Тонкие плечи и жилистые руки с ухоженными пальцами. В ней контрастом стояла страсть к труду и итальянская традиция выглядеть хорошо. — Однако ты холоста. И ведёшь семейные дела. Ричард не стал задавать вопрос, но он подразумевался. Франческа поняла это и повременила с ответом, пока они не миновали проходную, где сладко спали два охранника. — Когда дядя решил отойти от дел, главой на пару месяцев стал отец. Он собирался уволить всех старых работников, думал, что сможет дать работу молодёжи. Наши скотобойни десятилетиями кормили весь регион, давали работу. Отец — художник, и ему кажется, что в жизни тоже есть чистый холст, или должен быть. Чем ближе они подбирались к зданию скотобойни, тем меньше Ричард хотел идти. Запах мяса и крови ещё не добрался до них, не было слышно криков животных. Но до этого было не так далеко. Людей Ричарду не было жаль, а вот зверей — другое дело. Франческа не сбавляла ходу. — Я заключила с отцом сделку. Было очевидно, что бизнес катится в пропасть. Договорились, что я выйду замуж за хорошего парня, а взамен он отдаст мне бразды правления, — Франческа замолчала и усмехнулась, — Вот только помолвка расстроилась. От моего жениха была беременна другая. Но документы уже были оформлены, и директором стала я. Ричард чувствовал недомолвку, и молча ждал пояснения. Франческа размяла шею и облизнула губы. — Моим женихом был старый школьный друг. Я знала, что у него есть беременная невеста. Мы втроём договорились разыграть маленькую историю. Они согласились притвориться предателями, а я купила им квартиру во Флоренции. Одобрительно усмехнувшись, Флеминг пару раз кивнул, ожидая чего-то подобного. В самом деле исключительная женщина. Ей было около тридцати семи, но изобретательность и упорство как у маленькой девочки. Пару минут они прошли в тишине, а когда Франческа стала отпирать боковую дверь, в желудке Ричарда что-то зашевелилось. — Я не настроен на экскурсию. Подожду тебя снаружи. Франческа изумленно скривила губы, снимая очки. Взглянув на него, как на полного идиота, она открыла дверь, ожидая, пока Ричард войдет. Признаваться в своих чувствах было опасно и неправильно, поэтому он лишь сжал зубы и пообещал себе не думать о том, что увидит. Внутри было тихо, эхо их шагов летело выше и дальше. Огромное помещение. Загоны, цеха, металлические своды. Уходили так далеко, как простирался взор. Но оно было совершенно пустым. — Так это не скотобойня? — успокоившись, спросил Ричард. — О нет, это именно скотобойня. Обернувшись, он увидел спокойное удовлетворение на лице Франчески. Она поставила руки на бока, оглядывая всё, словно видела впервые. — Как по-твоему возможно, что я сестра Элиа? Элиа, который не ел мясо с ранних лет? Мы как ангел и демон? Она покачала головой, пряча трагичную улыбку за крупными кудрями. — Ты закрыла скотобойню? — изумленно спросил он. Улыбнувшись, Франческа прошла вперёд, намеренно громко топая. — Нет. Я её разоряю. Официально. Едва получив управление, я начала продавать наши контакты для поставок конкурентам, чтобы не было перебоев. Постепенно приобретала новые предприятия — виноградники, фруктовые сады, овощные хозяйства, кое-что бытовое. Помещения были приведены в порядок. Нигде не было и следа убийства скота. Словно так было всегда. — Предлагала каждому работнику вакансию в новом месте. И в конце концов перевезла выживших животных в фермерское хозяйство чуть южнее. Там они доживут свой век. Вот так не станет вековой империи, построенной на убийствах. Но семья станет только богаче. Уже стала. Ричард постарался спрятать мальчишескую улыбку. Франческа теперь казалась строгой, но справедливой феей. И её глаза сияли. — Элиа сюда никогда не приезжал, а я бывала часто. За мной некому было приглядывать, я постоянно сбегала из католических школ. Вот и отправляли под присмотр кого-то из родных. И я видела всё. И пообещала, что положу этому конец, — она заметила взгляд Ричарда и поспешила добавить, — Не считай меня размазнёй. Мясо продолжат есть и готовить миллионы людей. Просто это место было ужасным по многим показателям, даже для скотобойни. Технологии середины прошлого столетья. Это было провальное предприятие так или иначе. Я не хотела продолжать тащить его. Что в Ричарде заставило Франческу спрятать свою доброту? Ах, глупый вопрос. Вероятно, всё. — Как только поставлю всё на ноги, закрою это место официально. Расскажу семье. Переоформлю их доли на новые предприятия. И займусь своим. — Чем? — с искренним интересом спросил Ричард. Франческа вымученно улыбнулась, словно на ответ ей уже тысячу раз выдавали что-то снисходительное и критичное. — Альтернативное мясо и молочные продукты. В Италии это что-то вроде сатанизма, но поколения меняются. Всё больше людей с непереносимостью лактозы, всё больше веганов. И я хочу дать им лучшее. Изменяя своей поганой натуре, Ричард не позволил себе очароваться Франческой. Возможно, встреть он её в других обстоятельствах, то повёл бы себя иначе. Но теперь он думал лишь о том, что продал бы многое за такую сестру. За такую семью с такими проблемами. Он посмотрел на вычищенную безжизненную скотобойню, которую остановила одна женщина. Вспомнил, как Элиа в худшие дни в Милане становился на кухне и готовил что-то без мяса. Каждый день новое, каждый день вкусное. Наследники, которые выбрали перемены. И почему-то в этот момент Ричард захотел обеспечить их благополучие. Он ощутил доброе единство и страшно стыдился его, но это были давно забытые чувства. И если можно сломить вековую империю семьи, почему не попробовать поспорить с судьбой на закате жизни. — Если тебе потребуется инвестор, я скоро выхожу на пенсию. Тоже покончу с убийствами. Когда Франческа окинула его насмешливым взглядом, Ричард мог поклясться — перед ним стоял Элиа. - К прощальному ужину съехалась, казалось, вся округа. Некровные, но родные люди тоже были здесь. Закат на этот раз выдался ещё более налитым, это был спелый и тревожный закат. Птицы летали низко, предвещая удушливую ночь. Но белоснежная скатерть, лучшая посуда, не затихающий ни на миг шум голосов усмирял те пугающие алые отблески, от которых не смел отвести взгляда Элиа. После визита к дяде он воспользовался их телефоном, чтобы попросить Франческу не заезжать за ним, а отправляться сразу домой. Требовалось многое обдумать. Элиа принялся бродить по улочкам, пересекая город по диагонали. Те, кто узнавал его, редко подходили, изменяя своему простому нраву. Они чувствовали, «тот бесстыдник Феделли» не рад, и предполагали, что он приехал навестить несчастного дядю. Тёмные окна тех мест, что раньше были шумными барами, куда сбегал Элиа с приятелями. Постепенно пустеющий город, который не жаловал ночную жизнь больше, чем прежде. Гирлянды из белья на протянутых прямо через переулки верёвках. Открытые окна, откровенные разговоры, доносящиеся из них и сопровождающие до конца улицы. Неряшливый, но спокойный город, который когда-то был больше, чем весь мир для Элиа. Сегодня он решил не возвращаться сюда. Тяжело переставляя ноги, он вспоминал всё, что значил для него когда-либо Адриано. Даже эта вечерняя прогулка была его заслугой — Элиа подсознательно был уверен, что даст отпор любому, кто представит угрозу. Это было частью его. Его, некогда пугливого, обессиленного собственной ранимостью, и горячо чувствующего. Он шел и раздумывал, что будет дальше. Кроме службы, на которую он вернётся. Если вернётся. Чему он может посвятить себя? Возможно, стоит впервые отважиться на международное путешествие, чтобы отыскать призвание? Стать ближе к созиданию, к искусству, к созданию, нежели разрушению. Представляя это, он чувствовал нестерпимый гул. Значит, что-то не завершено. Покидая поместье дяди, он принял решение — нести с честью то доверие, что было оказано ему. Наконец признать, что Элиа не просто везунчик, он — наследие. Было так удобно прикрываться стойкой Франческой, возвышать её, быть просто приложением, которое занимает те пробелы, что она не способна заполнить. Так повелось, и Элиа был согласен — он всегда исключительно восхищался такой старшей сестрой и никогда не завидовал. Но теперь следовало встать с ней рядом. В один миг он стал значительно свободнее. И пожелал дать другим ту свободу, которую обрёл. Поэтому, когда шум стал только активнее, когда Флеминг перестал даже делать вид, что отводит от него взгляд, Элиа встал и поднял бокал. Не принято делать заявление в начале трапезы, так что на него смотрели сытые добрые родные глаза. Франческа единственная опустила взгляд, зная дословно, что предстоит сказать Элиа. — Я поднимаю этот бокал за радушие и тепло, которым славится наша семья. Поднимаю его за мою очаровательную сильную маму, — он кивнул в сторону румяной синьоры Феделли, — И бесспорно талантливого отца. За всех, кого не видел так давно, что действительно успел соскучиться. За тебя, Нонна, за то, как крепко ты держишь нас всех. Нонна дарит ему первые серьги и бархатные жакеты. Нонна единственная любит те картины, которые пытается рисовать Элиа, подражая отцу, совсем ребёнком. Нонна хранит их до сих пор в своей комнате, зная, что больше не увидит их. Слепая, но с зоркой душой. Она знала его лучше всех прочих, сколько бы трагичных подробностей Элиа ни утаил. — За многовековую историю, которая связывает нашу семью и многие другие. За Моретти, ДиМарко, Сартори, Эрколле, Ринальди, Галли, Марчетти, Эвола, Фиори… За всех и каждого, кто был бы достоин оказаться за нашим столом. За гостей, которых мы принимаем, как родных. Он не взглянул на Флеминга, он понимал, что встретит ответный взгляд и собьётся. — Дядя Абеле, за здоровье которого мы молимся, каждый день. За него, — Элиа поднял бокал выше, чтобы подчеркнуть торжественность, — И за наследие, которое мне предстоит создать сегодня. Элиа прервался, чтобы сглотнуть. Не стоит затягивать, иначе он передумает. Отец расправил плечи. — Как вы знаете, я прибыл сюда по поручению Дона Адриано Моретти. Чтобы удостовериться в состоянии дорогого дяди Абеле и принять решение. В первую очередь, я с сожалением заявляю, что здоровье не позволит ему почтить присутствием Совет Клана. Однако, представлять нашу семью, как в прошлом году, я не стану. Это нарушает порядок. Франческа неотрывно глядела на свой бокал. Флеминг сжал губы, ожидая и оценивая. — Потому на меня возложены полномочия восстановить его. От нашей семьи на Совете будет присутствовать дорогой каждому из нас, каждому из жителей Тосканы, человек. Тот, кто не первый год проявляет стойкость, великодушие и милосердие. Тот, кто славит нашу фамилию и кормит нас. Человек, которому, я знаю, хватит решимости и сил принимать верные решения, отстаивать наши интересы и пронести с честью пост Капореджиме до конца жизни. Отец одобрительно кивнул, мама смущенно отвела взгляд. Такое было редкостью. Она всегда сомневалась, но никогда не выказывала этого. — Следующим Капо от нашей семьи станет Амедея Франческа Мария ди Сетера Феделли. Моя дорогая сестра. Франческа дрогнула и улыбнулась с опущенными уголками рта. После кивнула, поднимаясь с места и выводя руку с бокалом выше. Она неотрывно глядела Элиа прямо в глаза, как детстве, когда они пытались предугадать, какое наказание последует за очередной шалостью. Автором шалостей всегда был Элиа, но Франческа неизменно принимала наказания вместе с ним. Как и сегодня. — Ave, Франческа, — едва шевеля губами, произнёс Элиа. Все подхватили. Изумлённо, кто-то неохотно, кто-то тревожно, кто-то ликующе. Принимая свой поступок, Элиа взглянул на отца. Теперь он ожидал от него такого же взрослого, спокойного поведения. И отцу это удалось. Он будет сокрушаться не один год, шепотом порицая Элиа перед сном, но слушать это будет только мама. Которая, смущенно сверкая глазами, оказалась довольна. Ни одна хорошая тосканская жена не усомнится в муже. Но ни одна хорошая мать не закроет глаза на триумф своей дочери. - После они уехали. Семья, значительно примирившаяся и подобревшая к десерту, единодушно заявила, что молодым нужно отпраздновать в одиночестве. К тому же, это была прекрасная возможность коллективно обсудить произошедшее, не опасаясь быть услышанными. Франческа долго везла их по извилистым дорогам, словно стараясь успеть за удаляющемся солнцем. Побыть в движении, ощутить что-то быстрее своих мыслей и стука сердца — это было необходимо им всем. Вернее, им с Элиа точно, что было в голове у Флеминга, когда он молча сел на заднее сидение, неясно. Элиа бросал на него пустые взгляды через зеркало заднего вида, не встречая ответа. О чем думал Ричард, когда так пристально глядел на него во время ужина? Он был разочарован? Он был в ужасе? Он верил в Элиа? Слишком много пережито, чтобы сомневаться ещё и на этот счет. Элиа ласково сжал руку Франчески, и она осторожно погладила его пальцы. Эту идею он озвучил ещё до того, как прибыл домой. Но только сегодня получил её согласие. Остается допустить смелость и надеяться, что однажды он получит ещё и благодарность. Франческа остановилась на крутом холме, который здесь, в отличие от Сицилии, был большой редкостью. Вид открывался на ряды виноградников и свободные пожухлые равнины. Город едва горел огнями, не ожидая их домой скоро. Элиа вышел из машины, стремясь к краю, приминая траву. Франческа осталась за рулем и не стала гасить фары, предвкушая ветреную ночь. Она достала свой ежедневник и принялась планировать ближайшие… Ближайшую жизнь? В силу новых обстоятельств. Ветер трепал её волосы и листки ежедневника, а она приготовилась писать много. Этот день заслуживал больше, чем пару слов о планах. Ричард с минуту подождал, наблюдая, как последняя алая полоса синеет, растворяясь в горизонте. Как тонкие плечи Элиа выступают под бьющейся на ветру рубашкой. Он опустил руки в карманы, провожая день сомневающимся уязвлённым взглядом. Ему, казалось, не нужна компания. Именно поэтому Ричард решил её составить. Он поравнялся с Элиа, исподлобья глядя в ту же сторону, воображая, что в этом простом виде может успокоить и привлечь. — Мне вообще-то глубоко плевать, что ты там себе думаешь, — утвердительно покивал головой Элиа, глубоко вздыхая, — Но… Что ты думаешь? — Я думаю, — Флеминг приподнял одну бровь, сжимая губы наподобие улыбки. Доподлинно известно, что улыбаться он неспособен, — что отдал бы всё состояние только за возможность поступить так однажды со своей семьёй. Это было значительно откровеннее, чем он готов был признать. Но Элиа всё равно не поймет, почему бы не усмирить это дурацкое сердце, которое билось так сильно и наводило мысли о слабом здоровье. Он действительно хотел бы решать что-то в своей семье, сделать что-то из ряда вон. Вред во благо, вызвать в них шквал изумления. Это означало бы, что им не плевать. Что они есть. Элиа кивнул, понимая его по-своему. Во мраке его кожа отливала богатым синеватым оттенком. Свет фар бил в спину, зажигая крупные локоны на макушке. — Как тебе Тоскана? — без тени чувств, спросил он. Ричард отвёл взгляд. — Я думаю, она значительно лучше, чем кажется на первый взгляд. Невыносимая, шумная, слишком самонадеянная. Иногда мне хочется уничтожить её, потому что она напоминает мне о жизни, которая мешает быть тем, кто я есть. Но она поражает. Я думаю, Тоскана имеет огромный потенциал, отличается от всей Италии и всего мира. Я думаю, я хотел бы остаться в Тоскане навсегда. Франческа на фоне чихнула. Они оба обернулись, словно не было ничего важнее этого. Окинув их раздражённым взглядом, она вернулась к своим записям, подсвечивая страницы телефоном. — Я хочу поскорее убраться из Тосканы, — погодя, произнёс Элиа. Он чувствовал, но не понимал. — Что ж, — Ричард прошел чуть вперёд, вглядываясь во мрак, — ты упустишь многое, если не увидишь продолжения. Нельзя всю жизнь делать большие вещи и закрывать глаза на их последствия. Тишина становилась подвижнее. Просыпались певчие цикады. — Я увижу достаточно. Хочу я этого или нет. — А чего ты однозначно хочешь? — словно спрашивая у небосвода, запрокинул голову Флеминг. Элиа сжал зубы, не желая глядеть с ним в одну сторону. Звезды проступали, подмигивая ему, играя. — Я хочу, чтобы кто-то отдал мне приказ. — сквозь зубы ответил он. — Иди к своей семье и будь с ними. Флеминг сказал это, словно проще вещи не было. Казалось, что-то в нём закричало, при всей спокойности интонации. Словно он правда этого хотел. — Нет, я хочу, чтобы кто-то приказывал мне каждый день, — Элиа вышел вперёд, поравнявшись с Ричардом, — Чтобы кто-то не позволял мне сомневаться: за что бороться, во что верить, какие цели ставить, кого разочаровывать и предавать. И мне это противно, потому что на самом деле я всегда хотел другого. Я ушел из частной школы на Сицилии, я не закончил её вместе с Адриано и другими парнями из клана, я не завел нужных знакомств и не получил авторитет. Потому что я верил, что мне нужна другая жизнь, я хотел меньше жестокости. А оказалось, что вся жесткость и была в той, другой жизни. Я так и не закончил школу. Последние слова буквально проглотила тишина. Если Франческа и хотела чихнуть, то старательно сдерживалась. — Я очень хочу закончить школу. Элиа произнёс это, словно умоляя ту самую тишину. Ричард повернул голову, даря ему справедливые взгляд, ставя себя на один уровень. — Я тоже не закончил школу, — он невозмутимо поджал губы, — Меня впервые поместили в учреждение для молодых преступников через два дня после моего пятнадцатого дня рождения. В закрытый воспитательный центр для малолетних я не попал только потому, что до двенадцати лет совершил всего два преступления, за которые предусмотрено тюремное заключение, а не три. Шестого ноября. Они специально поставили слушание на эту дату, чтобы я подходил по возрасту. Он находился на сцене, он не исповедовался, он звучал нескладно, потому что говорил это вслух впервые. — Я провел там год. Ты будешь поражен, Феделли, но я не исправился. Через два месяца после выхода меня направили на общественно полезные работы, но быстро поняли, что просто находясь на свободе, я представляю угрозу для общества. Шестнадцатый день рождения я встретил в том же учреждении. — Когда все изменилось? — опасливо встречая откровенность, спросил Элиа. Флеминг пожал плечами, сам сомневаясь в точности грядущего ответа. — Через три недели. Мужчина, мистер Райтс, он был приставлен надзирать за мной после первого выхода. Промывал мне мозги, но был неплохим человеком. Любил меня воспитывать. И через два дня после того, как я вышел во второй раз, подписал за меня контракт на службу в армии Великобритании. В двадцать я перешел в разведку. Выбор был между ею и тюрьмой. Как ты понимаешь, исправить меня было трудно. Позже в особое секретное подразделение. И вот, свободное плавание. Картина складывалась неохотно. Все, что про Флеминга, нарисовано рваными мазками, без симметрии, нечетко. Такое полотно требовало изнанку. Или дополнения, чтобы стать пазлом. Чтобы показать большое на расстоянии. — Ты хоть о чем-нибудь жалеешь? Флеминг узнал Элиа достаточно хорошо, чтобы знать — он больше не имеет в виду убийства, жестокость, профессию. Они говорят о другом сегодня. — Нет. Я достаточно хорошо понимаю, что происходит и кем я стал, чтобы не жалеть. Я неуязвим, потому что ни за что не сражаюсь и мне некого разочаровывать. Элиа не знал, что Флемингу есть, что сказать ещё. Он пойдет в атаку, на первый взгляд, но не со зла. В кои-то веке не со зла. Он исключительно близок к тому, что называется душой. Флеминг хотел, что Элиа знал. — И тебе стоит жалеть меньше. Когда ты бьешь, то сомневаешься в собственной силе. Ты даже убиваешь, извиняясь и уважая, — он опустил взгляд, — Даже если бы ты появился на минуту раньше, если бы вышел с Маргаритой в тот день в Палермо, ничего не изменилось бы. Иногда, Элиа, есть силы, значительно превышающие наши. И вот о таком нельзя жалеть. — Нет, ты… Ричард сделал шаг к нему, прерывая. Свет фар дрогнул. — Я знаю, что произошло, я реконструировал ситуацию посекундно. То, что я сказал в самолёте, чушь собачья. На тебе не было живого места, тебе пробили голову. Ты был в критическом состоянии, когда смог оказать сопротивление. Спасти собственную жизнь не так трудно, но ты спас свою жизнь ради её жизни. Ты всадил мне чёртов нож в ногу, потому что видел только угрозу Маргарите. Ты хороший Стопальери и Адриано Моретти стоит надрать задницу за то, что он позволяет себе воспитывать тебя. И прикончить его за то, что он позволяет мне воспитывать тебя. Элиа не осмеливался моргнуть. Он чувствовал, что здесь и сейчас происходит нечто эпохальное. Нечто, изменяющее его. Всё, что он сделает, ощутит, из-за чего завопит и заликует оставшуюся жизнь, будет лишь последствием этого момента. — Если Адриано не станет, ему на замену придёт новый Дон. Но если не станет тебя, этот клан развалится за пару дней. Я знаю это. Он знает это. И ты должен это знать. Ночь сошлась. Самолет, что будет ждать их завтра утром, примет на борт двух совершенно новых людей. И возможно, это станет большой проблемой, а возможно превратится в спасение. - Я редко верю в чудеса, но Кьяра уснула. Уснула в той же гостиной, я соорудила ей гнездо из подушек, которые стащила в гостевой спальне, когда заметила, что она начинает сонно моргать. Спустя полчаса я услышала шум на заднем дворе, и почти завизжала от радости — приехала Летиция. Оказалось, её подвёз брат, чтобы собрать вещи. Их не предупредили, что подготовка к Совету затянется на пару дней. Кратко обрисовав ей ситуацию, я получила заветную помощь. Уловив минутку, чтобы покурить, я вернулась в комнату и стала раздумывать. Поразительно, как сон младенца влияет на наши мысли. Все вдруг стало очевидно. Прощаться — это не легко, но возможно. С Адеми я точно увижусь не раз, с Элиа мы отлично поддержим контакт на расстоянии, а Адриано можно попробовать кормить ложью. Или нет… Конечно нет. Возможно, всё не так очевидно, но я хотя бы больше не переживала. Я приняла решение, и пусть я ненавижу действовать по обстоятельствам, мне приходилось делать это все последние месяцы. И у меня нет другого выбора, придется справиться. Я обманываю родителей, я вдали от Тани и вся моя жизнь на паузе. Раньше я не позволяла себе терять лишний час. Слишком много внимания ушло на попытки выжить, и раз уж мне это удалось, самое время начинать жить заново. А я знаю, как хочу. В холле послышались шаги. Летиция сидела у спящей Кьяры, пришлось тихо вскочить на ноги и на носочках выбежать из гостиной. Во-первых, возможно моё невольное материнство подойдет к концу, а во-вторых, нельзя будить Кьяру. Ожидая увидеть легендарную Беатриче, я разочарованно застыла у выхода в холл. Это просто Габриель. Вероятно, именно эта мысль отразилась на моём лице, и он точно заметил это, но в его глазах была только страшная пустота. И галстук в пятнах. Про выпущенную рубашку и развязанную шнуровку на ботинках и говорить не стоит. — Во-первых, не смей шуметь, Кьяра спит, — я демонстративно приложила палец к губам, а после повременила пару секунд, раздумывая, — а во-вторых, не то чтобы мне не плевать, но почему последние дни ты выглядишь так, словно тебя пережевали и выплюнули? Он рассеяно моргнул и то через пару секунд. Возможно, оценивает, не показалось ли ему. — Плохо сплю. Что-то ещё? Ну, не стоило ожидать, что Габриель будет откровенен, но я хотя бы проявила участие. Это лучшее, что можно было предложить. Он прошел к середине холла. Даже походка стала слабой и несобранной, от предыдущего Габриеля не оставалось и следа. — Да, — я привлекла внимание, почему-то не желая оставлять его наедине, — Где Адриано? Он не отвечает на мои звонки. Габриель поднял взгляд, прикусывая губы. Я заметила пару ранок, словно простуда, в уголках. Черт, да он словно разлагается. Это пугающе. — Ты хочешь знать, где Адриано? — медленно прошипел он, вкладывая неясный смысл в эти слова. Я непонимающе нахмурилась, подходя на шаг ближе. — Да, твой придурошный старший брат, влюбленный в меня по уши. Сказала, и словно песком по зубам. Габриель страдальчески усмехнулся, чувствуя, вероятно, то же самое. — Я думаю, тебе стоит самой поехать к нему. Звонок он не примет, а тебе давно пора узнать. Он из последних сил выдавливал из себя наигранную властность. И у него выходило найти нужную точку. Словно последняя идиотка, я пошла к нему, спрашивая во весь голос, забыв, что Кьяра спит. — Узнать что? Когда мы поравнялись, я увидела бездну в его глазах. Она вопила, она переливалась. Волосы поднялись на загривке. Это не игра. — Габриель, что я должна узнать? Где он? Белёсые пятна витилиго проступали на его бледной коже тонко и невесомо, словно рябь по воде. Это выглядело нечеловечески. Тишина дома давила, а я не могла даже предположить. — Ключи хранятся в отсеке у гаража. Бери любую машину и отправляйся по координатам, которые я дам. Это близко, Маргерита. Поморщилась. Он так и не начал называть меня правильно за всё это время. Могла ли это быть ловушка? — Там ты узнаешь две вещи. А потом мы поговорим о них, и я предложу тебе то, чего ты так жаждешь. Свободу. Что? Я вышла в холл, чтобы этот придурок не разбудил ребёнка, а теперь он предлагает мне интриги. — Я редко веду переговоры с бездомными, — стараясь не показать чувств, сказала я, — Так что помойся пока, и я подумаю. Предупрежу Летицию и поеду. Развернувшись, я направилась в свою комнату за телефоном, прикидывая, стоит ли брать пистолет. Наверное, да. Пару раз я не взяла, и все закончилось так себе. Притормозив у выхода из холла, я обернулась. Габриель не сдвинулся с места и вслед мне не смотрел. — Но если это ловушка, я выберусь из неё. Ты знаешь, что выберусь. И прострелю тебе голову, Габриель. Он взглянул на меня из-под тяжелых опущенных век. — Сделай одолжение. - Ключи действительно были в гараже, как и куча одинаковых внедорожников Alfa Romeo. Схватив первые попавшиеся, я нажала на кнопку разблокировки и услышала, как пискнула дальняя машина. К счастью, опыт вождения в Италии у меня уже был, а трафик на местных дорогах мертвый. Бросив пистолет с телефоном на пассажирское сиденье, я пристегнулась, прикидывая, как открыть ворота. К счастью, они оказались автоматическими, тратить на это время не пришлось. Габриель прислал координаты, я ввела их в навигатор. Проделывая всё это, я старалась не думать, что я делаю и зачем. Просто двигаться. Иначе я вспомнила бы о том, что поставила на кон, и речь в кои-то веке не о моей заднице. Татьяна, которой я нужна, вечно обманутые родители, беспризорная компания и совет директоров. Ведь были времена, когда я боялась подумать о том, что у меня будет нечто настолько важное. Боялась, но думала. И поэтому это появилось. Да и вряд ли что-то разобьет моё сердце сильнее, чем это уже случалось. То ли сосредоточенность на дороге, то ли общая усталость ограничили мою фантазию. Взгляд перескакивал с навигатора на пустынные склоны, дорога между которыми извивалась всё выше и сильнее. Будь я добра к Адриано, я позвонила бы ему ещё раз. Верь я в Адриано, я была бы рада, если он ответит. Но этого не было никогда и, как жаль, за два месяца не появилось. Плечи гудели, я едва чувствовала пальцы рук, но стоило вдалеке замелькать моей цели, как всё отступило на задний план. Габриель отправил меня к дому. Современному, абсолютно неуместному в этой деревенской глуши. Стены из черных плит, стеклянные террасы и горы ограждений вперемешку со строительным мусором. Дом не был достроен, однако, не пустовал. Я заметила, как кто-то снимал белые экраны с ростовых окон в одном из помещений. Не понимая, почему, но я почувствовала руку Адриано здесь. Этот дом страшно отличался от любого поместья Моретти, но он словно смотрел на меня теми глазами, которые я спасла восемь лет назад. Это вызвало дрожь. Я была ужасно взволнована, понимая, что не отступлю. Как перевернуть последнюю страницу самой непредсказуемой книги, также легко, я вышла из машины, сунув телефон в карман и крепко схватив пистолет. Я кралась к недостроенному корпусу, понимая, что через него войти будет проще. Старалась идти на носочках, чтобы каблуки не стучали. Я была права тогда, в Милане. Габриель не просто так управляет делами Адриано, у него есть замысел. И я осмысленно решила стать его частью, войдя в эти стены. Но что делать дальше? Услышав шаги из соседнего коридора, я внезапно растеряла весь пыл. Не стану же я стрелять в первого, кто покажется из-за угла? Место не выглядело зловещим, скорее, вызывало множество вопросов. Быстро перебежав к углу, я чертыхнулась. Пол был залит водой. Задержав дыхание, я тихо добралась до ближайшей приоткрытой двери и юркнула за неё, прислонившись мокрой спиной к стене. Ощутила на ладони что-то меловое, шершавое. Поняла, что стены были покрыты черновой отделкой и отшатнулась. Теперь вся спина белая. О да, я хотела переждать, пока коридор опустеет, и найти Адриано. Но через секунду стало абсолютно безразлично, зачем я появилась здесь. Обернувшись, я открыла рот, пытаясь вздохнуть, и не смогла. Это был круглый зал с колонами, он возвышался на два этажа вверх. Казалось, даже шорох ресниц расходится здесь эхом. Не заботясь о громкости, я прошла вперёд, сгребая воду заостренными туфлями. Плечи озябли, хотя стояла ужасная жара. Роскошный паркет грозил вот-вот вздуться, матовые светлые занавески на ростовых окнах тяжело тянулись к полу. Но главное осталось нетронутым. На стенах были развешаны картины. Разные стили, разные материалы, разные художники. По самому залу беспорядочно стояли скульптуры — как ростовые, так и обрезанные бюсты. Все из белоснежного бисквита. Вновь разные позы, разные пропорции и мастера. Их объединяло лишь одно — моё лицо. Каждое произведение искусства изображало меня. Я услышала всхлип, это был первый мой вздох. Не плакала, не умилялась, это не назвать даже удивлением. Меня прибило к полу, казалось, словно я вот-вот утону в этих жалких сантиметрах воды, что покрывали здесь всё. Убрав пистолет за пояс, я на бесчувственных ногах пошла ближе. У каждого экспоната была табличка с датой. Первая картина появилась в сентябре 2010 года. Последняя — 1 июня 2018, за пару дней до нашей с Адриано роковой встречи. Я замечала, как со временем художники узнавали меня лучше. На первых работах мой натуральный русый цвет волос совсем не похож, глаза слишком раскосы, а нос — крупный. Дальше всё менялось. В некоторых полотнах я узнавала только свои брови — тонкие, хищно изогнутые. Я и в то же время не я. Произведения первых лет пытались изобразить меня достоверно, но позже Адриано стал забывать. Появилась абстракция. Картина ближе к дальней стене вовсе состояла только из мазков — Адриано запомнил меня как кобальтовый синий и охру с золотом. Картина 2012 года изображала мои окровавленные руки: воспроизведены даже скривлённые мизинцы и выступающие косточки на запястьях. На всех работах у меня было такое доброе, открытое лицо. Они светились нежностью, они вызывали трепет, какой бывает у подножья икон. Что-то живое, но не честное. На одной из картин я склонилась над зрителем, словно он лежал у меня на коленях. Ровно так, как случилось однажды. Две скульптуры изображали меня в полный рост — в том же дурацком сарафане на запах, со слабыми руками и растрепавшейся косой. Но в позе была сила. Я попятилась и наткнулась на один из бюстов. Самый искусный, детально проработанный. Протянув руку, коснулась тонких волосинок собственных бровей, выделанных из камня, а после уронила пальцы на остроугольные губы. Я была настоящей дурой, когда спрашивала себя, как ему не стало плевать за все эти годы. Адриано ужасно болен, что было очевидно с первого дня, но теперь я узрела симптомы. Вот, какой он видит меня. Вот, что любит. И вот, за что борется. Эта комната ощущалась как ловушка. Как наказание за хороший поступок. Я крепко зажала ладонью рот, царапая щеку ногтями. Спасла бы я Адриано снова, зная, что всё обернётся именно так? Габриель поступил жестоко, обнажив эту часть души своего брата, но я действительно должна была знать. Неужели все остальные были в курсе? Все понимали масштаб трагедии, кроме меня? Больше не опасаясь нарушить чей-то покой, я вышла в коридор и побрела вперёд. Как можно дальше от этого зала скорбной памяти. Как можно дальше от себя. Ощущение ловушки не пропадало. Я вдруг почувствовала, что боюсь взглянуть Адриано в глаза. Я больше не смогу. Нужно убираться так быстро, как я могу. Улететь сегодня же. Сменить имя, потерять всё. Он одержим мной, он боготворит меня и на самом деле, черт возьми, на самом деле жаждал меня все эти годы. Он никогда не отступится, пока будет способен действовать. Вытащила телефон из кармана. Пальцы были настолько мокрыми и холодными, что экран не реагировал на прикосновения. В состоянии транса, ужаса, в полной разрухе, я нажала на контакт Адриано, готовясь сказать, что всё кончено. Он должен знать, он должен осознанно потерять меня и должен понимать, что это справедливо. Ни один человек не может иметь такой власти над другим, и это касалось как Адриано надо мной, так и меня над ним. Но вместо ответа я услышала звонок, которому суждено было остаться проигнорированным. Телефон звонил на верхнем этаже, где-то в стороне. Точно, он должен быть здесь. Не давая себе опомниться, я рванула к лестнице. Ни до, ни после, во мне не было столько силы и гнева, столько ужаса и слёз, стоящих в горле. К огромному сожалению, от шока я позабыла кое-что. Габриель обещал мне две вещи, которые я должна знать. И вторая разбила моё сердце совершенно буквально. Встав на пороге помещения, которое оказалось первым перед лестницей на второй этаж, я ощутила резкий тянущий укол в груди. И меня хватило только на одно слово. — Катя? - — Сиди на своем чертовом месте! Я крепко ухватила пистолет, направляя его на Адриано, и медленно подошла к Катерине. Никогда не видела Адриано настолько изумленным: он вцепился в подлокотники кресла, силясь встать, его рот был открыт, словно хотя бы одно слово могло исправить что-либо. — Катя, послушай, не волнуйся. Мы сейчас уйдем. Тебя не ранили? Ком, стоявший в горле, мешал говорить. Всё, что раньше было просто опасением, просто данностью, воплотилось в жизнь. Не знаю, зачем он притащил её в Италию, но что-то происходило, и я должна помешать. — Что? Я… — Катя встала с места, — Маргарита, послушай, мне очень жаль — Не извиняйся. Ты не виновата. Он смог похитить даже меня. Я не могла отвести взгляд от Адриано, пока держала его на прицеле, но боковым зрением уловила, какой напряженной была поза Кати. — П… Похитить? Растерянная. Она всегда была такой. Честно, я сделала бы ставку на кого угодно — родители, Таня, мои подчинённые. Но использовать Катю для шантажа просто низко. Она самый безобидный человек из всех, кого я знаю, и самый беззащитный. Это заставляло грудь пылать. Я взглянула на Катю, пытаясь успокоить её, но сразу же уловила движение со стороны. — Сиди на своем месте, Адриано. Снова впилась в него взглядом, слово коршун. Мне не хватило времени понять оттенки эмоций на лице Кати. Но её точно не били. Уже что-то. — Маргарита, пожалуйста, убери пистолет, и мы поговорим спокойно, — Катя приблизилась ко мне на шаг, — Я знаю, это было нечестно и не профессионально, но не стоит так горячиться. Между нами ничего нет, я просто его психолог. Я наблюдала за Адриано, и он смотрел на Катю с брезгливой надежной. — Чего? — поморщившись, спросила я. Мне нужно было взглянуть на Катю, понять, ложь это или нет. Понять, что она думает. Не исключено, что её обманули. Она назвала себя психологом? — Да сядь ты, блять, на место! — крикнула я, замечая очередное движение со стороны Адриано. Мой пистолет нервировал его. И правильно. — Что… Кто ты? — совершенно сбитая с толку, спросила я. Катя вздохнула, хватаясь за спинку кресла. — Я не хотела, чтобы ты узнала так, поверь. И прости, но я знаю о ваших отношениях, знала с самого начала в Милане. Прости, пожалуйста. Отношениях? Я отступила на шаг, руки с пистолетом постепенно затекали. — Какого хрена ты ей наплел? — качая головой, спросила я у Адриано. На его лице появилась эта тупая бесполезная вина и захотелось плюнуть. — Ладно, это не важно, — пресекая очередное оправдание, — Я лично посажу тебя на самолет, сейчас же, — слабо вздохнула, — Какое безумие. Разбираться в этом смысла нет. Как бы то ни было, уверена, Катя не согласилась бы быть здесь, понимая, что происходит. А если она действительно не понимает, нужно как можно скорее доставить её в безопасное место. — Я сама улечу завтра, не нужно, не беспокойся. Меня ранила эта ласковая испуганная интонация. Она говорила со мной, как с душевнобольной, а я была слишком изумлена, чтобы представить ситуацию с её стороны. — Катя, что, по-твоему, здесь происходит? — устало и возмущенно спросила я, поворачиваясь к ней. Если Адриано двинется я просто выстрелю. Довольно предупреждений. — У нас была консультация, просто консультация, Маргарита, поверь, ничего больше, — в её глазах стояли слёзы, — Прошу, опусти пистолет. Я облизнула губы, чувствуя, что теряю контроль над собой. — Какая еще блять консультация, Катя? — вопрос был задан очень терпеливо. Она стала заламывать руки, переминаясь с места на место. — О вас. О ваших отношениях, о браке. Адриано попросил меня остаться, я живу здесь, и все было в порядке. Меня никто не… ранил? — её интонация была извиняющейся, — Ты расстроена, я понимаю, но опусти, пожалуйста пистолет. Я была так рада, когда узнала, что ты нашла любовь здесь и даже решила остаться, что… У меня был шанс помочь вам, направить его, подсказать, как обращаться с тобой. Если я думала, что чувствовала отвращение к Адриано раньше, то я ошибалась. Как же я ошибалась. Не знаю, почему, но я почувствовала себя преданной, хотя ни от одного из этих двоих никогда ничего не ждала. — То есть он не похищал тебя? Ты здесь по собственной воле? Катя, если ты в опасности, морги два раза, пожалуйста. Это была последняя попытка. Просто не могла поверить, что всё на самом деле так абсурдно и глупо, так жестко, в конце-то концов. Но Катя моргнула лишь раз, растерянно и нервно. — Да, и завтра я уже улетаю. У меня в комнате есть билет, можешь посмотреть… Простодушная интонация, глаза-бусинки за толстыми стёклами очков, загар. Катя действительно ничего не понимала. И не спросила у меня. Господи, я ведь звонила ей в самом начале. Она не была на Байкале. Всё это время Адриано держал под рукой моего близкого человека. Вот, что было на кону. И чего он ждал? Когда он готовился использовать её? — У тебя в комнате… — горько повторила я, опуская пистолет. Плечи стали такими тяжелыми, к онемевшей руке стала приливать кровь. Перед глазами стояли мои картины и скульптуры. Сначала он заказывает их, а потом держит в заложниках ни в чем не повинную женщину. И я была права, возненавидя те картины, это были две крайности одной сущности — безумия и низости Адриано Моретти. — Катя, не можешь ли ты уйти в свою комнату и оставить нас наедине? — спросила я с терпеливой родительской интонацией. Она взглянула на мой пистолет и слёзы покатились по её смуглым щекам. Казалось, я вот-вот закричу. Но Катя была умницей, она ушла. Как бы то ни было, я не стану злиться на неё, я не должна. Есть виновный. И он понимал это. Адриано смотрел прямо на меня, крепко сжав губы. Он больше не пытался встать. Стараясь вложить всё презрение в один взгляд, я села в Катино кресло, устало опуская локти на колени. — Ты видела? Адриано смотрел на мокрый подол моих штанин, частично испачканных в побелке. Его серьёзно волновало это дерьмо? — Я видела. Губы были сухими и бледными. Казалось, вся жизнь испарилась в этот момент. Я смотрела на него и проклинала. Мне было так больно, и я сама не понимала, почему. Возможно, на краткий миг я поверила в Адриано. Я думала, что смогу решить его проблемы. Я поступала так только с теми, кого люблю, но как можно полюбить Адриано? Однако, бессознательно я приняла такую модель поведения, и сейчас сожалела. Возможно, я хотя бы сочувствовала ему. Оставаясь соперником Адриано, я раз за разом поднимала белый флаг и переходила в его команду, надеясь… На что-то, хотя бы на что-то. Но он никогда не смог бы оценить подобного. У него пошлое сердце, где любовь — это картины и угрозы. — Я возвращаюсь в Санкт-Петербург. В ближайшие дни. Спокойно, гораздо спокойнее, чем он заслуживал. — Нет. — упрямо и испуганно сказал он. Меня подорвало. Не чувствуй я этой слабости, то вскочила бы на ноги. — Да срать я на это хотела! — иступлено закричала я, надеясь, что он поймет. Адриано тяжело сглотнул, бегая взглядом по моему лицу. Искал малейшую брешь в броне, искал намек на снисхождение или страх. Не было ничего, и я прекрасно это знала. — Я внесу тебя в список террористов. Кровь разогрелась, я вся ощетинилась и выглядела уродливо в своём гневе. «Знаешь, что?! Если бы ты не сунул мне ребенка этим утром, мы бы поговорили спокойно. У меня совет директоров на следующей неделе. Утром я хотела предложить уехать на пару дней, а потом вернуться, когда разберусь с делами. Но теперь нет, ни за что.» Это крутилось в голове, но я понимала, на какую территорию входила. Это мучило. Вот, как нужно было всё решить. Вот, что я могла ему предложить всего пару часов назад и всё осталось бы по-прежнему. Я осознала это не с сожалением, а с ужасом. В итальянском нет слов, которые опишут мое отвращение. И он может сделать что угодно. Объявить меня в международный обыск, приковать к батарее или отрезать ноги. Губы задрожали. Я все равно уйду. Вскочив на ноги, я нависла над ним. Пистолет оттягивал мою руку, намекая на правильное решение. И я всё равно выбрала не стрелять. Черт возьми, я не выстрелила в него. Об этом придётся жалеть очень и очень долго. Но убийство требует эмоций, а внутри было так оглушительно пусто, что даже звук выстрела не изменил бы этого. — Все кончено, Адриано. Я имела это в виду. И он понял. - Я сказала Кате, что отвезу её в аэропорт. Билет поменяем по дороге. Её багаж был почти готов, мне оставалось только ждать, чувствуя себя дико и неуместно. Катя опасливо косилась на пистолет в моих руках, но я не могла убрать его, пока Адриано был поблизости. Забыла сигареты, а курить хотелось до дрожи. Лучше курить, чем кричать, плакать или бояться. Купить сигареты удалось по дороге. Когда мы уезжали, я увидела припаркованную с другой стороны дома белоснежную Мaserati Адриано. Силуэт же самого Адриано я заметила в том самом зале с колонами. Не знаю, что он решал, глядя на всё это грошовое великолепие, но мне точно это не понравится. И у меня есть несколько часов, чтобы придумать, как поступить. Закурив прямо за рулём, я выехала на скоростную трассу, то и дело поглядывая на навигатор. Водительского удостоверения у меня с собой не было, но Катю нужно убрать как можно дальше. Как только мы с Адриано начнём действовать, её может задеть. Когда дорога стала понятной и прямой, я взяла телефон и нашла в контактах номер частной охранной организации, которая занималась безопасностью моего офиса. Терпеливо, но безотлагательно попросила выслать три группы — одну в Сестрорецк, вторую к квартире Тани, третью — в Пулково, ожидать прибытия Катерины. Раньше я боялась пугать близких, угроза была условной, но теперь всё изменилось. — В течение часа к вам подъедут люди. Будут охранять территорию. Из дома ни шагу. Я позвонила папе, он смущенно втянул воздух, вероятно, взглянув на маму. Я пообещала, что объясню. Таня словно только этого и ждала. Она снова была пьяна, и мне приходилось моргать в два раза быстрее, чтобы слёзы не появились на глазах. Катя всё это время молчала, вертя в руках какую-то коробку. Выкурив ещё одну сигарету и прибавив скорости, я позвонила Софье и приказала купить ближайший билет из Катании в Петербург, отправив ей данные Катерины. — Рита, а что происходит? — едва слышно спросила она. Растерянная, словно ребёнок. Она слушалась меня, и я продолжала убежать себя — злиться на неё не стоит. — Расскажи всё с самого начала. Кто такой Адриано Моретти и что ты делала на Сицилии, — вместо ответа попросила я. История вышла занимательной. Некоторые вещи прояснились. Когда стало понятно, что многие неприятности и глупости Адриано делал с подачи Катерины, во мне поднялось возмущение, но я проглотила его. Сжала зубы и крепче вцепилась в руль. Паутина лжи была крепче и искуснее, чем я полагала. Странно, что после всего, что натворил Моретти, последней каплей стала именно ложь. Он клялся, что отправил её домой. А я поверила, как последняя дура. Когда дошло до проверки багажа, Катя передала мне ту самую коробку, которую держала в руках. — Меня не пустят с этим, можешь подержать у себя, пока я не вернусь? В её глазах была какая-то растерянная надежда. Когда она не сжимала эту коробку, то звонила кому-то, кто не отвечал. Растеряно моргнув, я напомнила: — Ты не вернёшься сюда. Катя отступила на шаг, ломая руки. Кажется, она хотела заплакать, но стёкла её очков мешали разглядеть слёзы. Какого дьявола творится? — Это подарок от одного человека, я не хочу его оставлять. Человека или подарок? Пренебрегая правом Кати на тайны с этого дня, я подняла крышку и увидела… Баллончик? Перцовый баллончик? — Кто дал тебе это? — нахмурившись, спросила я. Пассажиры недовольно цокнули нам в спину, проходя к стойке досмотра. Ещё раз и я выцарапаю кому-то случайному глаза. Катя качала головой. –Его зовут Габриель, и… В общем, всё странно. Внутри всё упало и похолодело. Конечно, он знал. Но неужели эта бесполезная поганка успела задурить Кате голову? И зачем? — Придурошный брат Адриано подарил тебе оружие? Я смотрела строго и выжидающе. Посадка заканчивалась. У нас не было времени на объяснения. — Габриель — брат Адриано? Кажется, я знаю, какое выражение лица было у меня сегодня. Катя изумленно опустила взгляд, разом вспоминая что-то. — Маргарита, нужно уезжать. Габриель… Здесь опасно. — Я блять в курсе, Катерина. — Ты не понимаешь… У входа в аэропорт раздались звуки сирен. Приближались полицейские машины. И я могла поспорить, что по мою душу. — Катя, послушай. В аэропорту тебя встретят, не отходи от охраны. Если тебе позвонит Габриель или кто-то ещё, не бери. Никуда не ходи. Это ясно? — Маргарита, пожалуйста, прости… Прости, что происходит? Я могу помочь? Я стала толкать её к стойке досмотра, а сама вынула баллончик из коробки и спрятала в карман, чтобы не отняли. Прикрикнув на Катю, я проводила её взглядом. И когда полицейские машины остановились на парковке аэропорта, достала телефон. Первый звонок был Софье. Я сообщила, что пропаду на какое-то время, и что по поводу совета директоров всё в силе. Вторым контактом стал Габриель. Мне он ответил. — Времени мало. Твой сраный брат прислал за мной дюжину полицейских. — Да, кажется, я в курсе. Он звучал не в сравнение лучше, чем днём. Возможно, его подпитывала хорошая пакость. — Что мне делать? Полицейские вошли в помещение. Я смотрела им в глаза. — Читала Шекспира? — лениво спросил Габриель. — Пошел нахуй. Он выдержал паузу. Полицейские приближались. А я приготовилась слушать.