История не знает сослагательного наклонения...

С момента того памятного разговора прошел месяц. В течение этого месяца Светловская стала частым гостем в столовой, если раньше она бывала здесь, в лучшем случае, раз в неделю, то теперь она приходила сюда чуть ли не каждый день. Отныне Асю тянуло сюда словно магнитом. Ведь она знала, что за соседним столиком будет непременно сидеть она — та, которая непременно одарит ее приветливой улыбкой или хитрым озорным взглядом. Та, за которой она украдкой будет наблюдать сама, изучая каждый сантиметр ее тела: тонкую и пропорциональную, как статуэтка, фигуру; высокие, четко очерченные, словно высеченные из камня, скулы; темно-русые, вьющиеся, будто отливающие золотом волосы, наверное, такие мягкие наощупь… Это стало манией, привычкой, наваждением — главным смыслом пребывания ее в институте, как бы трудно девушке не было себе в этом признаться… Между тем, срывая листья с тополей, берез и календарей, и осыпая землю первым белым пушком, приближался ноябрь-месяц. Вместе с ним приближалось и научное, масштабное по меркам ВУЗа ежегодное мероприятие — «День науки», по традиции призванное собрать все ученые студенческие умы в душных аудиториях, в целях обсуждения важнейших исторических вопросов и наградить лучших из них «ценными» призами, гордо именуемыми «грамотами». Для того, чтобы ничего не отвлекало преподавателей и обучающихся от решения глобальных научных проблем современности, в «День науки» официально отменялись занятия на всех факультетах. Тот же, кто не имел достаточного ума или научного рвения для того, чтобы выступить с докладом перед широкой научной аудиторией, обязывался непременно посетить одну из секций конференции в качестве слушателя, дабы не схлопотать ненавистную н-ку и нагоняй от куратора. *** — Уф, Слава Богу, отстрелялась, — радостно выдохнула Ольга, когда последняя пара подошла к концу, — все-таки есть толк в этих конференциях — плюс один выходной никому не помешает! Инга и Ася изумленно переглянулись. — Но Иванов же сказал… — Да мало ли, что он сказал! Это он так для проформы сказал, чтоб не опорочить гордое звание нашего куратора. А сам, поди, в наши годы вместо «важнейших мероприятий» в киношку валил. — басисто возмутилась Будина, закидывая за плечо сумку. — Лично для меня, завтра выходной! Когда еще ректорат и судьба нам такой подарок сделают! — А если за прогул зачтут? — выпучила свои, без того, немаленькие глаза, Инга, направляясь к выходу из аудитории. — А если другой вариант: мы завтра вместо спанья на жестких партах под бубнеж очередного ботаника, всей частной компанией рванем на квест! Согласитесь, это куда увлекательнее! Как раз в «Лабиринте» по пятницам скидки! А? — она перевела взгляд с одной подруги на другую, ожидая в их глазах поддержки и понимания. Однако они молчали. — Блин, девчонки, вы что, серьезно? — ее возмущение ударило по стенам института басистым, пугающим эхом. — Совсем учебнулись, что ли? Хоть в раз жизни побудьте плохими девочками, не бойтесь, мама по попе не даст! — Ну я даже не знаю, — опустив глазки промямлила Инга, кидая взгляд, полный светлой надежды на Асю, которая, между тем, что-то увлеченно высматривала в своем «Андроиде». Не горящая острым желанием провести день в компании скучных ботаников и порядком опостылевших преподов, она, тем не менее, решила глянуть программу конференции, чтобы точно знать от чего отказывается. Бездумно пролистывая мегабайты электронных листов, незнакомых фамилий и непонятных секций, Светловская застыла, как вкопанная, убрав палец с экрана, словно о камень на дне реки, споткнувшись о до боли знакомую фамилию. «Российская империя: история государства в 1721–1917 годах. Руководитель секции Э.Э Летова». Мир поплыл и сузился до восьми букв. Восьми букв, за месяц ставших для нее столь же священными, как звуки родного имени. Восьми букв, с недавних пор словно выгравированных на сердце нежным золотистым свечением. Восьми букв, вызывающих в нем такой неподдельный восторг и трепет. Восьми букв, в которых и заключался смысл ее пребывания в универе и, кажется, жизни… Решение пришло мгновенно. — Я думаю, ты права, — с милой улыбкой она повернулась в сторону (Ольги?) под изумленный, почти негодующий взгляд Фалеевой, — ну, когда представится еще такой шанс отдохнуть… *** Утром следующего дня Ольгу разбудил не привычный батальон будильников, а звонок от Светловской. — Алло, — еще более низким и пугающим, словно у курильщика с тридцатилетним стажем голосом, спросонья ответила девушка. — Оль, привет. — голос подружки звучал пискляво и жалобно, словно вой скулящего под забором щенка, которому вдобавок ко всему, прищемили калиткой хвост. — Оль, я, тут такое дело. Я не смогу пойти с вами в «Лабиринт». — Ооооо. А что такое? Любовь к науке все же оказалось сильнее? Или вы с Фалеевой решили устроить заговор и коллективно свалить в библиотеку? — Нет. — ей показалось или Светловская поперхнулась на том конце провода? — Просто у меня еще вчера вечером заболел живот. Я всю ночь провела на унитазе. Так что…извини. — Что, траванулась чем-то? — хохмила уже полностью проснувшаяся Будина. — А вот, надо меньше в столовку бегать! Девушка услышала как собеседница на том конце провода зашлась в сильном, удушливом приступе кашля. — О, походу, у тебя не отравление, а инфекция. Ну ладно, лечись там. Тогда мы с Фалей оторвемся за тебя в «Лабиринте». — Только сильно не отрывайся там. А то мне Фалю жалко. — Не волнуйся, вернется твоя Фаля в целости и сохранности. Если, конечно, выберется из «Лабиринта», — хохотала Будина, походу, ничуть не огорченная полученной новостью. — Ладно, давай. Удачи тебе и ей, — Ася положила трубку. Ох, знала бы Будина, что ее живот в полном здравии и эту ночь она провела не в компании белого друга, а в теплой постельке в царстве доброго Морфея. И что она изначально не планировала идти с ними ни на какой квест. Она просто не могла пойти туда сегодня. Как и благополучно уломать Ольгу (конечно, не без помощи Инги) прийти на какую-нибудь скучную секцию, где им хотя бы никто не помешал бы выспаться. Прости, Инга. Но никак я не смогу объяснить ни тебе, ни тем более Оле, с каких это кочерыжек я вдруг решила пойти не в «Лабиринт», а на секцию к преподавательнице, из-за которой совсем недавно боялась появиться в столовой чуть ли не под страхом смерти. Я с великим трудом могу объяснить это даже самой себе… Какой бы гнусной обманщицей и предательницей она не ощущала себя по отношению к подругам, она не могла рассказать им все, как есть. Не то, чтобы она не доверяла им, просто это казалось ей настолько незнакомым и личным, что едва ли можно было доверить даже себе, не то, что девочкам… К выбору наряда, в котором должна была на сей раз предстать перед дамой сердца, Ася подошла более, чем основательно. После долгих и мучительны раздумий, ею было принято решение облачиться в матово-зеленое трикотажное платье чуть ниже колена, которое, по словам мамы, прекрасно гармонировало с ее медно-рыжими локонами. Девушка не верила, но сейчас с ног до головы оглядывая себя в зеркале, поняла, что сидит оно и впрямь недурно. Матово-зеленое платье элегантно подчеркивало все выпуклости и впуклости ее (хорошенькой, как выяснилось) фигуры, придавало ей небывалой привлекательности и женственности, словно бы она в один миг преобразилась из девочки-простушки, в девушку лет восемнадцати — какой она и являлась по паспорту. Сейчас на нее по ту сторону зеркала смотрела симпатичная худощавая девушка с медно-рыжими, завязанными в хвост волосами и серо-голубыми глазами, сияющими волшебным внутренним светом, подведенными черным карандашом (ради такого случая пришлось подключить даже тушь), так что со стороны создавалось впечатление, будто она собиралась не на научную конференцию, а на сходку бабочек легкого поведения. Но как бы там ни было, она знала, что она должна быть самой красивой и самой лучшей. Лучшей. Для нее. Сегодня. Всегда. *** Девушка пришла в аудиторию, в которой согласно замыслу, должна была проходить секция по истории Российской империи на двадцать минут раньше. Удивительно, но народу было не так уж много, да и те, к счастью Аси, не обращали на нее никакого внимания: кто-то, уткнувшись в парту, зубрил свой доклад, а кто-то увлеченно обсуждал с соседом по парте раздробленность в Древней Руси и Владимира Мономаха. Ася выбрала для себя укромное местечко за последней партой третьего ряда, у окна. Очень скоро за дверью послышался отчетливый цокот каблуков. Представление начиналось. Через пару секунд в аудиторию вошла процессия из трех женщин в возрасте от тридцати до сорока лет. Одной из которых была она — в нежно-голубой шелковой блузке и черной юбке-карандаш чуть выше колена. — Приветствуем вас, уважаемые коллеги! — заняв почетное место посредине этой троицы за длинным, скроенным из нескольких парт столом, начала она. — Мы рады видеть вас на нашей ежегодной конференции «День науки». Надеюсь, вы узнаете сегодня много нового, да и мы вместе с вами… Мирно прячущаяся у окна Ася, желая получше видеть женщину, потянулась вперед, в одночасье поймав ее взгляд. Каким же радостным коварным торжеством полыхнули ее синие бездны! Конференция началась. Изможденные бесконечной учебой и нервным напряжением участники, нудно и без энтузиазма читали свои доклады, в то время как более бодрые и спокойные преподаватели чередовали вялое сидение в своих гаджетах с редкими словесными перебросами и улыбками. Летова же, (разумеется, в умеренных количествах), не пренебрегая ничем из вышеперечисленного, разбавляла свой досуг взглядами в сторону Аси — редкими, но меткими, казалось, насквозь прожигающими дыру в сердце девушки. — Ну, хорошо, Дмитрий, — после выступления очередного докладчика, не к добру начала Элеонора, поправляя свои роскошные волосы. В своем докладе вы делали особый акцент на роли Петра Первого в становлении Российской Империи и ее развитии в дальнейшем. Но в чем, по-вашему мнению, заключается его ключевая заслуга? — Ну, — опустил глаза парень, — он прорубил окно в «Европу», одержал победу в Северной Войне…. — Ага. И завез в Россию прародителя чипсов, — она скрестила руки на груди, недобро прищурившись. Губы женщины изогнулись в кровожадной, поистине дьявольской усмешке. Асе вдруг стало страшно, как никогда. — Нет, такие ошибки, безусловно, простительны. Для ученика, скажем, седьмого класса сельской школы с двумя учениками на полтора учителя. Но не для студента второго курса университета. На вашем месте, молодой человек, я, если бы не подавала документы на отчисление, то глубоко задумалась бы о том, что ситуация требует исправления! — в голосе женщины зазвенела сталь. До этого увлеченно ловящая ее взгляды Ася, вжалась в самый дальний угол парты, желая раствориться, исчезнуть, пропасть сквозь землю. Убежать как можно дальше от этого леденящего кровь ужаса, который сейчас творила, с недавних пор, дорогая ей женщина. Господи! Неужели она такая? Неужели ей в будущем придется пережить то же самое? А между тем, шоу продолжалось. На смену красному, как ее блузка, после Асиного обеда, несчастному парню, пришла милая девочка с пепельно-розовыми дредами в очках, с не менее милым докладом про политику Александра Второго. Ее, однако, постигла та же самая, незавидная участь — позорное возвращение на место после часа пыток, по жестокости схожих с Гестапо, насколько могла судить Ася из школьных учебников истории. Наконец, все доклады были благополучно прослушаны, участники ментально истерзаны и все-таки отпущены с миром, а некоторые из них даже награждены почетными грамотами. Господние муки подошли к концу и Асины, в том числе. Наконец-то, размяв, казалось, закаменевшие и отказывающиеся слушаться конечности, можно было подобно остальным поковылять к выходу из аудитории. И, едва выйдя в коридор, замереть подобно изваянию на площади Победы, так близко услышав звуки до боли знакомого, властного голоса. И почти кожей ощутить на себе внимательный взгляд насмешливых, васильковых глаз… — Ну ладно, Татьяна Александровна, мы с вами еще увидимся, — Светловская ничуть не удивилась и даже не попыталась убежать, когда Элеонора Эдуардовна, распрощавшись с коллегой, направилась к ней. — Ну как тебе, понравилась? — ее коварная, пугающая улыбка, так похожая на оскал, захватывала дух и заставляла сердце трепетать, словно пташка в лапах хищника. — Ну… — еле слышно промямлила Ася, пытаясь исподтишка разглядеть каждый сантиметр женщины и при этом не спалиться. — Довольно познавательно. — А то. У нас еще и не так жарко бывает. — девушка с изумлением, нет, даже с ужасом, внезапно ощутила ее теплую ладонь на своем плече. Не привыкшая к близким телесным контактам она, тем не менее, не нашла в себе сил сбросить руку Летовой. — Надеюсь, придешь к нам снова? — они шли по опустевшему, тускло освещенному светом редких ламп коридору, кажущемуся сейчас таким романтично таинственным и завораживающим, словно замок времен Средневековья. — Снова в качестве слушателя? — робко поднимая на преподавательницу глаза, зачем-то спросила девушка. Казалось, даже вдох давался ей с трудом, в столь невероятном, непростительно-близком присутствии этой сногсшибательной женщины. — Ну, можно в качестве слушателя. А можно и в качестве участника. Вариантов много, было бы желание… — В качестве участника?.. — Ася остановилась, во все глаза уставившись на Летову. — Но как же? История России у нас будет только на втором курсе. Да и… — девушка опустила глаза, запнувшись. Не говорить же ей, что куда сильнее ее сдерживает от этого шага страх нечеловеческих пыток, шквал которых пришлось претерпеть несчастным, выступившим ребятам, не сумевшим ответить на ее мега-каверзные вопросы! — Что «и»?.. — Ничего. — теребя ремешок своей сумочки лепетала Светловская, однако, понимая, что эта женщина действует на нее, как сыворотка правды, и она не сможет скрыть от нее ничего, даже если очень захочет. — Просто вы так строго спрашивали…ну, их… Даже мне было страшно, — она очень надеялась, что ее голос не выдаст мелкой, отчаянно бьющей ее дрожи, словно бы она сейчас находилась на месте тех самых несчастных студентов, попавших под обстрел ее безжалостных, нескончаемых вопросов. — Ну, а что не так с вопросами? Вопросы, как вопросы, — голос Элеоноры Эдуардовны звучал несколько мягче, чем обычно, растерянно. Это не могло не радовать Асю, — это называется «защита проекта». Без нее никак. А как ты хотела? На четвертом курсе ты будешь также защищать диплом, некоторые преподаватели даже обязывают защищать своих студентов курсовые. — наблюдая обескураженный, все еще полный непримиримого ужаса взгляд первокурсницы, Летова поспешила перевести тему. — Да, я задаю вопросы, но не для того, чтобы кого-то завалить и помучить, а для того, чтобы понять, насколько студент владеет материалом и не скачал ли он свой доклад из интернета. Порой, конечно, увлекшись я перегибаю палку и забываю, что общаюсь не с коллегой, а со студентом, который ниже меня по уровню знаний, но… Но я не всегда такая, — голос женщины стал тише, приобретая незнакомые, интимные, трогательные нотки. В бездонно-синих, находящихся вдруг так близко глазах, отражалась первозданная, бесконечная нежность. — Я могу быть и другой. Правда… Светловская, кажется, перестала дышать. Космосы ее васильковых, казалось, переливающихся перламутровым, волшебным свечением глаз, убаюкивали разум, завораживали, влекли к себе с отчаянной, ломающей все рамки и сопротивления, силой. Как и пухловатые, дурманящие, ярко-розовые губы, которые становились ближе и ближе… Казалось, еще каких-то полшага, полминуты, полвздоха и она сможет попробовать их сочный терпкий вкус… Тишину коридора внезапно и безжалостно пронзили звуки неприятного, гулкого смеха. Все вернулось на круги своя. — В общем, ты поняла меня, — теперь Летова стояла так чуждо, далеко, будто бы эта странная, только что произошедшая, нет, ни физическая — духовная близость, была не более, чем плодом больного Асиного воображения, — если захочешь поучаствовать — я всегда к твоим услугам, — в ее глазах все же сияли остатки прежней, невыразимой нежности, впрочем, стремительно вытесняемые приходящим на смену льдистыми, противоречащими ее фамилии, оттенками. — Увидимся… Она исчезла быстро, как мираж, как та самая удивительная, еще не растворившаяся в сознании девушки, сказка. Светловской оставалось лишь прожигать поглотившую ее толпу, ошеломленным, немигающим взглядом, понимая, что она влипла — окончательно и бесповоротно…