Мангуст и Солнце

– Он не убийца, я видел, кто вложил в его руку стрелу, – тихо говорит Бальдр, равнодушно рассматривая Хель. Он не убивал, он просто выпустил стрелу, а направлял его Локи. Он мне не навредит, я не хотел бы разделяться с моим братом. Но не я здесь хозяин, – он склонил голову. – Здесь распоряжаешься ты. Скажи, какое место в твоем царстве я должен занять? Бальдр старается не думать о том, куда именно стражники увели Хеда. Но равнодушное «убийца» вызывает тошноту. Потому что Хед – брат, который не виноват в том, что высшие лишили его зрения, а семья оказалась настолько слепа, что наказала его раньше, чем он стал причиной смерти Бальдра. Бальдра всегда окружала любовь. Он никогда не задумывался о том, что не все родились, как он, под счастливой звездой. И не все были обласканы братьями. Кого-то всегда окружала тьма. Непроглядная, с самого рождения. Но истинным слепцом оказался северный свет, который ничего не сделал для того, чтобы сделать жизнь слепого брата хотя бы немного светлее. Хель усмехается. – Ты почетный гость у меня, и я дам тебе место в тронном зале, тебе будут выделены покои при дворце, и даже предоставлена возможность жить с женой. Я уважаю родичей, пусть не слишком любящих моего отца. – Она кивает стражникам, и в зал вносят еще один трон, даже вводят Нанну.… Хель коротко отдает распоряжения насчет покоев: сын Одина не должен ни в чем нуждаться, к тому же он не один, его прекрасная жена с ним. Комнаты отведены в том крыле дворца, где живет сама хозяйка царства мертвых. Она распоряжается подать им яблок из ее садов и воды из подземного источника. Вот так никто не посмеет сказать, что она недостаточно внимательна к гостю. Бальдр – свет севера, она не имеет права не дать ему должного уважения и почета. Дождавшись, чтобы чета обустроилась, она входит в покои, кивая головой Бальдру. – Всего ли достаточно тебе, Одинссон? Завтра к ночи прибудет твой живой брат, он сможет переночевать в твоих покоях. – Благодарю. У нас всего достаточно. Но я хотел бы знать, где устроился мой брат Хед и где я могу его увидеть. Мы вместе шли через твое царство. Он поддерживал меня всю дорогу. Он не виноват в случившемся, и мне… хотелось бы знать, где он обрел свое пристанище. Бальдр с трудом держит себя в руках. Он привык, что брат всегда рядом. Даже там, в Асгарде. Молчаливый Хед всегда был где-то близко, стоило обернуться, чтобы увидеть его. Вот только Бальдр… слишком редко оборачивался. А здесь… Нанна вовсю восхищается богатством и роскошью покоев. И Бальдру даже кажется, что радость от комфорта перекрыла радость от встречи с ним. Хотя это, конечно же, глупость. Так не могло быть. Просто… он должен знать, как там Хед. – Убийца на своем месте, – Хель хмурится, она не любит вопросов. К тому же все так, как воистину должно свершиться. Ты его увидишь завтра, он заснул, едва переступил порог своих покоев. Хед и правда спит, только совсем мало, прежде чем его будят и тащат к месту новой службы. Он узнает еще издали, по запаху. Работа несложна и монотонна. Утром ему обещают свидание с братом, и Хеду страшно… Если и Бальдра… Нееет. «Брат, я так люблю тебя, я виноват так, как никто на планете. Если Хель справедлива, она всю ношу отдаст мне, виновнику». Хель не обманывает. Утром ему дозволено со слугами посетить тронный зал. Хед слышит брата издали. Точнее, в ту минуту, когда услышал его голос рядом с голосом Хели: – спокойный, звонкий, самый родной в мире, и чуть тише – голос жены брата, заплакал, как мальчишка. Боялся, что брата, как его… Ладно… Это все такая ерунда, Бальдр в порядке, ему светло и тепло, и отец ищет способ его вернуть. Его заставили вести змея во дворец Хель, за которым он и прячется. И то – старательно опускает голову вниз, став на колено перед троном, удерживая шелестящую чешуей тварь. Он так боялся, что брат узнает его, ему было стыдно, что он опустился до такого. Ну ничего… Скоро Бальдр вернется в мир, и все будет хорошо. Хед уверен. Мир не может оставаться без тепла и света. А дальше… Дальше к работе. Хед позволяет себе морщиться, убирая змеиный яд, перетекающий через порог Настрода. Но он улыбается – честно и открыто. Остальное кажется уже совсем нестрашным. Плохо, что ему не дали поспать, и уже к вечеру безумно болят руки, на которых почти не осталось живого места: яд, попадая на сущность, разъедает, оставляя мерзкие язвы. А к вечеру он слышит знакомый топот, и вместо урывков сна позволяет себе подойти к любимой лошади отца, привязанной у конюшен во дворе. Частичка мира. Он знал, верил, что отец приедет за Бальдром. Интересно, сам приехал или прислал кого? Ну и ладно, главное, чтобы Бальдра и жену его отпустили в мир. …Несмотря на слова Хель, увидеть брата не получается. Бальдар пытается высмотреть его в толпе, но ничего не выходит. Притаскивают какое-то чудище. Нанна предсказуемо закатывает глаза, пытаясь упасть в обморок, и стыдно признаться, но ее хрупкость и ранимость уже утомляют. Вечером Бальдр ищет поводы покинуть покои и отправиться на поиски Хеда, но приезжает Хермод, дальше идут переговоры с Хель. Хель выставляет условие. Жесткое, но Хермод заявляет, что все живое действительно любит Бальдра и не сможет не заплакать. Он рассказывает новости верхнего мира, упоминает Вали, Видара и его южанина. Нанна вовлекает его в разговор, требуя подробностей, и Бальдр, не выдержав, напоминает о брате. Который не виноват и не должен здесь находиться. Его никто не слышит. Не спорит и не слышит. Бальдра любит все живое, он должен быть в верхнем мире и нести повсюду свет и тепло. Поэтому…. Хермод развлекает беседой Нанну, Нанна мило краснеет, и Бальдр незамеченным выскальзывает из покоев. Он идет к конюшням и другому семейному уроду, у которого своя работа – быть прекрасным конем, являясь сыном Бога Обмана. Он долго стоит у конюшен, потому что думает, что брат непременно появится здесь. Потому что Слейпнир – это часть верхнего Мира и потому что… В покоях слишком тесно для троих. – Я скучаю по тебе, брат, – тихо говорит Бальдр, разглядывая землю под ногами. – Ты всегда был рядом, и я просто не представляю, как это: жить и не видеть тебя рядом. Хеду стыдно. Очень стыдно. Потому что он что-то понял и сделал не так, и Бальдру несладко. Почему?.. Неужели они и его загрузили грязью? Вроде нет, говорили – в покоях и в почестях. Хед редко вспоминает о том, что слеп. Но он давно свыкся с этим… Тем более, у него был свет, его брат, Бальдр. Он и правда видел свет. Свет настоящий, отчего становилось больно мертвым глазам. Сейчас, сидя у ног Слейпнира, он боится пошевелиться, потому что… Ну зачем такое показывать брату? Хотя что-то оказывается сильнее, и он против воли шепчет, стараясь быть тише шелеста змей, за которыми убирает яд. – Я люблю тебя, брат. Очень люблю. Голос тише шелеста ветра. Бальдр оглядывается, пытаясь определить источник звука. Грязное, покрытое язвами от змеиного яда тело, лица не разглядеть. Но голос… Бальдр подходит ближе и осторожно сжимает руку. – Я тоже тебя люблю. Я просто…. Только здесь понял, что у меня никогда никого не было и не будет ближе тебя. Брат, прости, что я… не видел раньше. Мы оба родились слепыми. Я… раньше не видел тебя. Бальдр притягивает брата к себе и осторожно обнимает. –Хермод говорит, что вытащит меня… Но я не верю, что Локи так просто выпустит свою добычу… Мы будем выбираться вместе. Хель явно не хочет, чтобы мы пересекались, но, можно, я буду приходить к тебе? Мне… тяжело одному. Слишком темно. Хеда почти трясет. Он не имел права показывать это Свету. Свет не должен видеть такое… И… Бальдр не должен обнимать это, и он, напряженный, как струна, пытается выдержать, потому что…… потому что убитый не должен прощать убийцу, и убийца отвечает заслуженно, и Хель справедлива, позволяя ему обретать искупление. Он старается хоть немного обтереться лоскутом ткани, оторванным с рубахи, чтобы брат не запачкал рук. – Я грязный очень. Не нужно, ты запачкаешься, она поймет. Ты не думай, Хермод, он приехал, да? Он справится, ты очень нужен миру, знаешь, как там сейчас без тебя темно? Я вот знаю… Без тебя ничего нет, пустота, – бормочет он, стараясь не слишком жаться к брату. – Ты должен выбраться. Видар, Вали, отец, Тор, Улль, Сиф: они все замерзнут, сгинут в темноте. Нельзя тебе не быть с ними. А я… я же не буду дольше, чем должен, только вот искуплю вину и буду свободен. Может, – он улыбается, причем вполне открыто, – Хели и не будет необходимости в слепом мойщике, отпустит. А ты позволишь снова сидеть за спиной? – Конечно, – Бальдр устало вздыхает, ерошит волосы. – Все будет, как ты сказал. Я всем нужен и меня все вытащат, потому что не смогут без света. Я подожду, пока ты… искупишь все, что пожелаешь. Не знаю, где буду ждать, но подожду. Мертвенный холод захлестывает с головой. Бальдр, зябко ежась, обнимает себя руками. Холодно. Хед держит дистанцию и ждет искупления. Хед, который слишком долго чувствовал себя виноватым и теперь не слышит ничего, кроме этого. Хед, который вечно сидит у ног и которому, наверное, бесполезно говорить о том, как больно одному и как страшно в темноте. Как одиноко в покоях, когда Нанна беседует с Хермодом. О том, что любимый всеми Бальдр даже здесь боится закрывать глаза, потому что всякий раз видит капающих ядом змей, ощущает смрад на коже и, как обычно, давится беззвучным криком. Потому что Свет купается в лучах всеобщей любви. Никого не интересуют его кошмары. Да и сидеть в конюшне рядом с братом, который боится к нему прикоснуться Свет тоже не должен. Его тошнит от того, что оно постоянно видит унижение Хеда. Что-то ломается внутри и разрывается на куски. Хед. Брат. С глазами побитой собаки. Он сидит молча возле Слейпнира, пока не раздается голос Нанны. Кажется, его все-таки хватились. Кажется, пора возвращаться. Улыбнувшись брату, он идет к жене. Надо отдать перстень – знак того, что брат застал его. Передать послание на словах. Вернуться в покои вместе с Нанной. Успокоить ее и развлечь, чтобы не тосковала. Работа Света – светить и улыбаться. Даже если внутри все кровоточит при мысли о том, как Хед ковыряется в змеином яде. Следующие дни идут унылой серой чередой. Покои, беседы с Нанной, беседы с Хель. Нанна щебечет как птичка, готовится выходить из подземного мира… По мнению Бальдра, радость эта несколько преждевременна. Локи его не выпустит. Бальдр не слишком удивляется, когда приходит известие, что великанша отказалась плакать. Больше он из своих покоев не выходит. Его не интересует, где пропадает Нанна. Его вообще мало что… интересует. Хед научился терпеть боль, когда яд попадает на разъеденную кожу. Когда испарения такие сильные, что выедают изъязвленную слизистую мертвых глаз. Змеи мудры. Он в прошлом их ненавидел, оказалось – не понимал. Змеи знают, что все в мире имеет свою цену. Они могут ее назвать. Сон короткий, на него просто не дают времени. Зато Хед узнал, что вместо сна можно обогнуть дворец и выйти через могильник к озеру мертвых, смыть грязь и смрад. И от воды боль слабеет. Он и к боли привык. Это первые ночи нельзя было заснуть, извиваясь, как те самые змеи. Но вот уже и боль не так страшна. А еще Хед узнал, что у каждого события есть свой знак. Змеи только поначалу норовили накапать на него ядом посильнее. Хед сносил все, как не всякий мертвый – с животной покорностью, глотая хрип от жжения в каждой частице тела. Брат больше не приходит. Хед не раз и не два пробирался на конюшню, прислушиваясь к шагам: нет, не Бальдр. «Хель явно не хочет, чтобы мы пересекались, но, можно, я буду приходить к тебе?» Приходи, брат, хоть во снах приходи. Я не жалуюсь, нет, просто больно и устал очень, но я же знаю, ты придешь, ты всегда держишь обещание. Просто не выходит пока, правда? Занят, я же понимаю. Пока ты не сказал иного, я стану приходить и ждать». Добровольное затворничество заканчивается… одним днем, когда ноги сами приводят Бальдра на конюшни. Он просто слишком устал быть один. Слишком замерз. И просто хочется, чтобы брат был рядом и просто обнял. На самом деле хватит даже голоса. Бальдр сидит на сене, обхватив руками колени. Ждать, когда Хед искупит свои мнимые грехи, просто нет сил. – Ты мне нужен, – монотонно говорит он, уставившись в одну точку. – Мне снова снятся кошмары и снова никого рядом. И ты больше не стоишь за спиной, а раньше стоял, и я чувствовал, что не один. Здесь темно и холодно. Помнишь, до всего этого, когда мы оба были детьми, ты обнимал меня, когда мне было страшно. Хед… мне страшно… Я завяз здесь. Вестей из верхнего мира больше нет. Хед… ты придешь? Дикая, всепоглощающая радость душит.… Хед выползает из своего укрытия, прислушиваясь, тащится на голос. Как же он ждал, он так ждал… Брата он чувствует, как… как чувствует каждый, куда положил руку или поставил ногу на острую колючку. Как часть себя. Хед почти падает рядом, тыкаясь лбом в колени, бормочет, захлебываясь, торопясь, что его снова увидят и отошлют на костры. – Я знал! Знал… Знал, что ты придешь. Ты не бросишь. Ты бы никогда меня не бросил… Я знал,… она же просто тебя не пускала… Я так ждал, – тяжело дыша, он дрожит, прикрыв глаза, чувствуя, как уходят дикое ледяное отупение и боль ожидания. – Ты пришел ко мне, даже сейчас пришел. Я так скучал, – сказать нужно все, как можно быстрее, пока хватает сил и времени, пока стражники не нашли и не стали вытаскивать из конюшни, выворачивая в суставах и без того изувеченные руки. – Ты не думай, я ищу выход. Я обязательно найду, я обещаю тебе. И ты приходи, когда сможешь? Я буду ждать, я всегда тебя жду. Бальдр, сжав зубы, крепко, до боли обнимает брата. –Хед, родной мой, Хед… ты прости… Я … мне плохо было. Я пришел, как только смог. Я обещаю, что не брошу, мы выйдем вместе. Прости, что так долго не приходил. Кажется, на теле и руках Хеда еще больше язв и ран. Смотреть больно, но еще больнее не смотреть. – Отец пытался, но не смог. Хель не выпустила, значит, я не слишком там нужен. Или нужнее здесь. Я же не смогу уйти и бросить тебя. Только с тобой. Мне… холодно одному, и кошмары опять снятся. Хед, можно я тут с тобой посижу? Тебе же еще не надо уходить? Бальдр прижимается к брату всем телом, вздрагивая. Лед, сковавший все внутренности, тает, вытекая из глаз талой водой – слезами. Оказалось, свету, чтобы не погаснуть, жизненно необходима его вторая ипостась – мрак. Брат не злится и не уходит. И обещает, что не бросит. Хед едва не выгибается, стараясь вобрать крохи тепла: ему еще возвращаться к змеям. Только теперь не страшно. Уже не страшно.… Упираясь головой в плечо брата, шумно дышит, сдерживая волнение. – Ну что ты, Бальдр, кошмары, они просто часть того, что нас окружает. – Хед говорит шепотом, как привык в последнее время – змеи не выносят громких звуков. – А если подойти к ним ближе, змеи со мной говорят, они уже не капают ядом специально. Они обещали, что мы уйдем – оба, слышишь, братик, оба. Я не знаю, как. Может, считают, что я стал на путь искупления, осознал все. Они сказали, разгадка у нас, просто мы ее не видим. Значит, она есть. Братик, правда, я обещаю тебе, мы найдем путь. Твои кошмары, они показали, как мы зайдем сюда, они покажут и выход отсюда, попытайся понять, что они показывают уже прошлое, пройденное. Его незачем бояться. – Хорошо. Я знаю, отец бы не одобрил трусость. Просто ты всегда был рядом, даже когда за спиной, и мне сложно и… Прости, тебе хуже приходится, чем мне… Я видел змей. Их много. Они все время ползают вокруг, черные и… Неважно, будь осторожен, ладно? Береги себя. Наверное, надо уходить, он лишает брата законного сна, но ноги отказываются повиноваться и Бальдр сидит, вцепившись в Хеда, понимая, что ведет себя как сущий ребенок… Кок тогда, после предсказания, когда Хеда увели в отдельные покои и Бальдр остался один. Ему сказали, что он скоро женится. И не будет тосковать. Но он все равно… Хед обещал быть рядом. И Бальдр надеялся, что получится уговорить Одина или тот сам поймет, что им нельзя поодиночке. Каждую ночь, вздрагивая от кошмаров, он искал того, с кем привык все делить с самого рождения и долго не мог поверить, что Хеда рядом нет. А потом даже обижался, что тот не говорит больше и не приходит… – Мне снился отец, незадолго до Локи он говорил про руны. И про жертву. Хед, я попробую запомнить в следующий раз и не просыпаться. Досмотреть до конца. И расскажу. Ты… – он неловко замялся, пытаясь подобрать слова. – Ты же придешь снова сюда? Никуда не пропадешь? Хед не знает, пропадет или нет. Усталости слишком много, иногда вечерами он засыпает за порогом дома змей, не доползая до своих покоев. Но, брату же надо, и он уверяет, не веря самому себе. – Я не исчезну, буду приходить. Я все время приходил, и видишь, дождался. Тяжело задушить счастливый вздох. Ему тепло. Просто тепло, как тогда. Брат позволял стоять за спиной всегда, когда другие шарахались, как от зачумленного, глядя с опаской и отвращением на будущего убийцу. Брат не такой, он самый добрый. – Ты запоминай, мы выберемся. Мы обязательно выберемся. Тоска накатывает, когда в двери входят два глухих стражника. Хед подскакивает так, чтобы они, забирая его, не коснулись своими перемазанными серой лапами брата, успевая ободряюще улыбнуться Бальдру. – Все хорошо, просто на работу пора. Ты приходи еще, и я приду, – ему все равно, что будет сейчас и как. Он дождался. И тогда Бальдр ломается. С треском напополам – Нет, пожалуйста, нет… – по щекам градом текут слезы, но Бальдр их не замечает, продолжая цепляться за руку Хеда. – Я виноват, это я его вытащил. НЕ наказывайте его. НЕ надо, пусть останется, пожалуйста. Ужас ослепляет. Тогда Хеда увели и никто не услышал. И больше уже он не приходил. У Бальдра не получилось. Его никто не услышал. Он не удержал брата. – Не надо, – жалко всхлипывает он, глядя на безмолвных стражников. – Не надо его. Лучше меня с ним. Обоих. Не надо его одного. Они все ошибаются, он не виноват. Он тоже свет. У него столько света внутри, что можно ослепнуть. Просто он показывает это только мне. Не уводите. Не надо. Я не хочу больше один. Не могу… Я все сделаю, только пусть останется. …Звук глухо отражается от стен. Бальдр падает на сено, сжимаясь в комок и раскачиваясь в такт собственным всхлипам. Все плохо. Братика снова уводят. Он не понимает, что сделал не так и почему брату нельзя с ним. Почему надо возвращаться обратно в покои – одному. Почему Хед не может просто быть рядом. Вместе. – Я скажу Хели, – обещает он непонятно кому. – Я схожу и попрошу, чтобы меня тоже… Она пустила нас обоих через ворота. Может быть… может, пустит снова? Отец не услышал… но может, получится с ней. Я поговорю. Хеда нет, и накрывает холодом. И не согреться. А в покоях Нанна. Она любит, когда он улыбается. Значит, надо… снова улыбаться. И сказать все Хели. Она должна понять. Брат не виноват в том, что когда-то было сделано нелепое предсказание.