галактики намного ближе

конечно, на следующий день марк подхватил простуду. саднящее горло и насморк. но пары не прогулял, получив пару неодобрительных взглядов от старосты и преподавателей, нарисовал ещё один портрет и порвал его на двадцать четыре квадратика. донхёк сразу замечает его состояние, когда они сталкиваются в вагоне метро. чужой красный нос и румяные щёки мелькают на сидении напротив и звучит “марк-хён, ты заболел?” очень обеспокоенно, вперемешку с механическим голосом диктора. возможно это всего лишь галлюцинация из-за температуры, но прохладные ладони на лбу успокаивают. – я сварю тебе суп по рецепту моей бабушки – сразу на ноги встанешь, вот увидишь! дорога от метро, комната, вопросы сычена и юты, какие-то таблетки, сон. всё плывёт и смешивается в голове, но марк запоминает, как донхёк приносит тарелку и кормит его прямо в постели с ложечки. – больше не заставляй меня так беспокоится, – говорит укоризненным, но по-прежнему приятным, голосом и тянется поправить чужие волосы. ленты на запястьях щекочут шею, но марк прикрывает глаза в удовольствии. – я слишком молод, чтобы потерять все нервные клетки. хорошо? марк лишь кивает и мычит согласно, пока тёплые пальцы перебирают волосы за ухом. сегодня он позволяет этому быть, чтобы завтра собрать ощущения, как редкие цветы, и хранить между страницами старой книги – его личный бесценный гербарий. – поспи ещё, я завтра зайду. в комнате остаётся только еле заметный шлейф аромата чужой кожи. донхёк пахнет домашней выпечкой и дешёвым ванильным сахаром, даже если и выпекать здесь нельзя. марк тонет в странных картинках перед глазами – детство, домик у леса и первокурсник на кухне, засыпая, когда за дверью слышится возня возвращающихся из аптеки ребят. после этого младший плавно входит в повседневную жизнь, перевоплощаясь из цунами в умиротворённый бриз. он приносит по воскресеньям свежеиспечённые блинчики, заваливается после тренировок два раза в неделю с ютой пообсуждать спорт, иногда тащит ведро пломбира и грустит на кровати сычена об ужасной бесцветной реальности, но продолжает часто-часто смотреть прямо марку в глаза, вещая личные взгляды на мировые проблемы. этот парень должен устраивать революции, спасать искусство из горящих музеев, ломать старые системы и разоблачать политические заговоры. но он продолжает светить своими радужными носками в чужой комнате и включать страдивари в наушниках, протягивая один марку, который только вернулся с балкона, покурив. – почему ты всегда так близко садишься? от меня несёт дымом, – однажды говорит старший, когда в комнате сумерки и скрипки в наушниках. – ты прав, мне не очень нравится этот запах, но на тебе почему-то наоборот, – донхёк не отрывает глаз от не понятно откуда взявшейся мухи под потолком. – рядом с тобой я начинаю сомневаться во многих вещах. – я тоже. на марково плечо опускают голову и вздыхают. он осторожно поворачивается и вдыхает запах волос, ведёт носом между прядок и утыкается где-то возле виска. середина ноября стремительно приближает всё к холодам и морозам, и это впервые пугает, будто что-то важное может потеряться в ветрах или в сугробах снега на грязных тротуарах. это что-то толкает марка всё больше рисовать и поддаваться красивым карим глазам, когда они спрашивают о мозолях на ладонях или улыбаются через порог между кухней и балконом. – я возьму её почитать? – донхёк тянется к библии на полке. – никогда полностью не читал, а на древней литературе мы проходили только основные книги. марк кивает и провожает хрупкую фигуру взглядом. они никогда не прощаются – кто знает, когда вновь столкнутся в этом космосе. столько ненужных формальностей опускаются рядом с пижамой с утятами и татуировкой под левой ключицей. случайно заметил, когда донхёк выходил из душа в растянутой футболке. show must go on. донхёк сделает для этого всё возможное. и когда его становится очень много, как чего-то знакомого и родного, парень сам исчезает. едет на выходные домой, гуляет с одногруппниками, тусуется с ченле и его другом по видеоиграм джисоном, кажется школьником. в эти дни марк много курит на промёрзшем балконе, считает секунды у пруда и прячет новые рисунки и глупые стихи по книгам. возможно когда-нибудь их найдёт случайный посетитель университетской библиотеки, а может, они затеряются между стеллажами и под чьими-то ботинками. он не знает, но отчаянно прячет себя под привычными тёмными одеждами и усталой тоской. будто в жизни не хватает света и важных оболочек. в то же время, упёртое отрицание скрывается под кроватью, чтобы не пускать донхёка ближе. на десятый день без первокурсника (день, когда марк увидел его на кухне в наушниках, напевающего себе под нос весёленькую песенку, не считается) он выходит на баскетбольную площадку. уже первые морозы щиплют лицо, но мяч ощущается слишком необходимо в трясущихся ладонях. ты же будущий психолингвист, разберись уже со своими проблемами! кольцо ужасающе трясётся от каждого броска, собираясь свалиться на асфальт под ноги парню. – это очень странно, но я хочу сыграть с тобой. не возражаешь? за спиной раздаётся голос джено. он расстёгивает пуховик и улыбается глазами, пока от каждого вдоха клубы пара вздымаются к уличным фонарям. становится легче, когда тело разогревается, ладони горят от борьбы, а подошвы старых кроссовок трутся об разметку. марк благодарен за это парню, но не признает в голос. лёгкие слишком саднит для таких простых слов. вероятно, из-за всех сигарет или пыли, что скапливается в никчёмном теле. – снег? первые в этом году хлопья опускаются на тёмные макушки, голые руки и скамейки кругом. марк поднимает взгляд к небу и видит причудливый танец в лучах окон. на балконах и в форточках появляются раскрытые ладони, раздаются радостные вопли и смех ребят. джено тоже смеётся и тянет руку к небу. – я боялся, что в этом году совсем снега не будет. но марк не слышит его, потому что замечает знакомую копну завитых русых волос и красный шарф, криво завязанный. донхёк вприпрыжку спускается с крыльца и крутится вокруг собственной оси, задорно смеясь. его руки, будто крылья, раскрыты для полёта, а лицо подставлено под холодные поцелуи снегопада, будто на встрече с возлюбленным. и всё становится каким-то эфемерным. весь мир замирает под донхёков балет с морозом, что дышать становится тяжело и неспокойно. джено рядом только понимающе хмыкает и хлопает по плечу. – в него очень трудно не влюбиться. но вот удержать рядом и себя в реальности –настоящее испытание. хёк должен чувствовать себя нужным и желанным, только тогда будет счастливым. он уходит тихо по тонком слою снега, оставляя неровную дорожку из следов. донхёк громко зовёт друга к себе и тянет за руки в свой танец, не обращая внимания на взгляды в свою сторону. для него момент прекрасен, поэтому всё равно на холод и усталость. в душе марка шевелится гадюка затяжной зависимости по человеку, а в голове ломается иллюзорный домик собственных убеждений. декабрь – чреда самых странных, будто рандомно подобранных, событий. донхёк появляется с оладушками на столе, ароматным чаем вечером, возвращённой библией и очередным страдивари в наушниках на кровати марка. этот обряд повторяется с непонятной периодичностью, сменяясь долгим отсутствием без объяснений и обязательств. марк сбивается со счёта и просто плывёт по течению. он терпеливо ждёт стука в комнату и медового голоса рядом. все мысли о донхёке путаются во снах с вагонами, забываются за подготовкой к сессии и совершенно зря появляются только в присутствии младшего. когда его можно ощутить каждой клеточкой, микрофибрами души, вдохнув запах, заправив непослушную прядку за ухо, порезавшись об слишком яркую улыбку. – зайди ко мне сегодня вечером, – донхёк появляется на балконе абсолютно неожиданно. он брезгливо морщит аккуратный нос и трясётся от холода, но стойко продолжает смотреть в глаза. – хорошо. и сразу скрывается в тёплой кухне. так быстро, что кажется, будто и не было его здесь вовсе, а лишь глупая шутка уставшего разума. скоро праздники, все разъехались по домам, кроме марка, который в этом году вряд ли вообще поедет, и, оказывается, донхёка. марк не умеет чувствовать. он никогда не испытывал настоящие чувства к другим людям. даже семья – они все существуют отдельно друг от друга, будто незнакомцы, вынуждены пребывать под одной крышей и деланно улыбаться. так происходит сплошь и рядом, но попросту игнорируется окружающими. он осознаёт это только здесь, сидя на донхёковой кровати, пока старомодные дешёвые обои врезаются своими узорами в кожу под толстовкой. над головой мерцает гирлянда, напоминая о скорых праздниках и удивительном характере ли донхёка. он чудесный, необычный, такой желанный... но как донести это не понятно. хозяин комнаты в смешном вязанном свитере с оленями, свободных шортах, высоких шерстяных носках с рождественским узором задвигает шторы на окне, чтобы соседний дом не подсматривал, и смущённо поправляет волосы. – знаешь, смерть явно переоценили, – неожиданные слова заставляют марка вскинуть голову и внимательно всмотреться в красивое лицо. – не понимаю, почему люди так её боятся. в жизни нет чего-то такого, что стоит этого страха. никакие мечты не могут оставаться не исполненными. если ты не можешь её достичь – это не настоящая мечта. донхёк под пристальным, растерянным взглядом забирает со стола томик “мастера и маргариты” и садится на кровать рядом, подобрав под себя ноги. книга опускается на колени марку. – я бы хотел стать маргаритой для тебя. сделать всё, что в моих силах, чтобы спасти твою душу от увядания в этом унылом месте, вытащить каждую сожжённую тобой рукопись и принести к твоим ногам. это сложно объяснить, но я хочу остаться рядом, отказаться от всех своих прежних желаний и просто быть. он тянется к книге и разворачивает посередине. там лежит два слегка измятых, но бережно сохранённых листочков в клетку. донхёков портрет из-под марковой руки и несколько строк признаний без ответа. – скажи мне, это правда? марк мельком бросает взгляд на собственные строки и возвращается к глазам напротив. там все недосказанные слова, не провозглашённые манифесты, забытые песни и тайные сны. сопротивляться этому нет никакой возможности. – я недостойный быть мастером, – марк сглатывает и качает головой. – в твоём свете я ощущаюсь лишь наблюдателем, тем, кто не смеет подойти ближе, прикоснутся к непорочному. ты – моя религия, моё упоение в молитве. мне страшно прикасаться к тебе... последние слова шёпотом тают между ними. это правда, самая настоящая и открытая. марк ещё ни разу сам не касался донхёка кожей к коже, пряча свои грубые, запятнанные порохом руки. не хочет порочить небесное. – и о чём же ты просишь в своих молитвах? донхёк тянет к нему свою ладошку, касается острой скулы кончиками пальцев, проводит по щеке и останавливается на шее у линии подбородка, невесомыми поглаживаниями, убивая. – я прошу слишком много. возможности слышать по утрам твой смех в коридоре или на лестнице. донхёк смотрит поражённо, с каким-то неподдельным восхищением и обожанием. он перебрасывает ногу через чужие бёдра, садится на марка и обхватывает нежно руками бледную шею. – минхён, ты не можешь бояться меня, – тихий шёпот отдаётся оглушающим гулом в голове, когда донхёк дрожащими руками укладывает марковы ладони себе на талию. – я слишком долго отказывался верить, но ты здесь, реален. губы находятся естественно, будто марк уже не раз целовал их, до потери пульса, под неоновыми вспышка гирлянды. старший задыхается от обрушившейся лавины трепета и нежности. донхёк ластится к нему ближе, укладываясь на грудь, как маленький котёнок, зарывается трясущимися пальцами в волосы на затылке, каждым своим изгибом повторяя “хочу быть ещё ближе, насколько возможно, пожалуйста”. марк сдаётся без боя под этой горячей юношеской жаждой, обхватывает хрупкий стан сильнее, прижимает к себе, проходя ладонями по каждому миллиметру спины, боков, ведь ему позволили. – минхён, – между поцелуями звучит так отчаянно прекрасно, и заставляет остановиться. – минхён, позволь мне стать ответом на все твои молитвы. забери меня всего. они прижимаются лбами, прикрывают глаза и дышат часто от эмоций, разрывающих изнутри. донхёк накручивает чёрные прядки на пальцы и кусает мягкие губы, что так страстно целовали только что. марк сжимает его в своих объятьях, гладит поясницу, забравшись одной рукой под свитер. – кажется, я уже слишком зависим от тебя. он утыкается носом в щеку, аккурат между родинок, и оставляет там мягкий поцелуй. младший роняет голову ему на грудь, считая неспокойные удары сердца. становится так спокойно в заботливых руках, а ласка так и скребётся на кончиках пальцев. марк понимает, что любит, любит так сильно, что больно от этих чувств. но так, наверное, правильно. это самое правильное, что случалось в его недолгой жизни. донхёк отстраняется, слазит с чужих колен, укладывается на подушку и тянет на себя. – полежи со мной, пожалуйста. на кровати тесно – младший может упасть, поэтому марк обнимает крепко-крепко, рассматривая каждую родинку, веснушку, ресничку напротив. – скоро праздники, – говорит он, прижимаясь к губам на несколько бесконечных мгновений. – у тебя есть планы? – ещё нет, но мы что-нибудь придумаем, – донхёк мягко улыбается и одними глазами говорит “люблю”. а марк теряет голову окончательно, отчего-то веря, что всё в его жизни наладится.