галактики намного ближе

комнаты в общежитии всегда одинаковые. одинаково серые, одинаково унылые, покрыты тонким слоем старины и чужих следов. марку всё равно на тех, кто был здесь до него, какие воспоминания хранит его (на четыре года) кровать, стол, за которым он обедает или полки в шкафу. только надеется, что там никто не гадил и не занимался всякими ужасными вещами. но рядом с донхёком он почему-то начал задумываться. как он сидит на этом стуле, когда учит конспекты? кладёт локти на стол или подпирает ладонями голову? а ноги – ставит ровно, подтягивает к груди, скрещивает или сидит по-турецки? столько ненужных и глупых вопросов. зачем думать об этом сейчас? зачем думать об этом вообще? марк неловко сгорбился на обычном деревянном стуле, которые стоят в каждой комнате, но отчего-то чувствует себя чужим и далёким. в комнате донхёка вкусно пахнет готовым ужином, теплом от горячих напитков, над кроватью мерцает новогодняя гирлянда на тех самих гвоздиках, а между лампочек висят фотографии (в рамках, полароидные и распечатанные на обычной бумаге). – ты здорово помог мне с этим, – кивает донхёк и мягко улыбается, когда замечает чужой интерес. – не могу жить без этого всего. так что, вот, угощайся. он ставит перед гостем парящие тарелки и присаживается напротив. в миг, когда их взгляды встречаются, марк готов поклясться, потолок над их головами покрывается трещинами, а в глазах напротив горит намного больше огня, чем во всём марке. – это очень вкусно, – еда домашняя. такая, что умеют готовить только мамы и бабушки. она возвращает в детство, на много лет назад, туда путь утерян, парень даже не надеется. – спасибо. готовить я научился очень давно, – донхёк смотрит в окно и задумчиво перемешивает лапшу. – папа много работал, а мама с нами сидела. у меня есть сестра-близнец. как-то так вышло, что мы начали помогать с выпечкой, и со временем я увлёкся готовкой. все очень удивились, что не сестра, – он хихикнул и перевёл взгляд снова на марка. – но я уверен, что это самый полезный навык в общежитии. марк тоже улыбается и согласно кивает. он не умеет готовить от слова совсем. до сих пор питается рамёном быстрого приготовления, полуфабрикатами и йогуртами. и так ему нормально. – а твоя сестра где? тоже учится? – да, она поступила в частный университет. мы очень гордимся ею. профессия юрист очень трудная и требует стольких усилий... но она точно справится. донхёк подмигивает и ярко улыбается, заражая своим озорством. он кажется лёгким и нереальным – его волосы вьются, будто туда вплёлся ветер, еле заметные веснушки, как отпечатки солнечных бликов, и реснички пушистые-пушистые. весь он и сам на ангелочка со своей рубашки похож. время протекает незаметно, облаками над городом и тихим шумом за стеной. хозяин комнаты всё говорит и говорит, но слушать не надоедает. о детстве, школе, семье, любимом фильме, мечтах и желаниях. марк не хочет останавливать его и больше отмалчивается, впитывая каждое слово, чтобы потом снова скручивать сигареты из портретов. – ох, уже так поздно, – донхёк озадачено хмурится, бросив взгляд на часы на тонком запястье поверх лент. – задержал я тебя, прости. могу болтать сутками, – он неловко смеётся и ведёт плечом. – ничего, я был не против. марк игнорирует собственное ликование, когда в донхёковых глазах появляется радостный блеск, и спешит покинуть эту комнату, что затягивает в неизвестную, тёмную пучину. парень не хочет туда, это всё не для него. он поджигает ещё одну самокрутку и выдыхает дым в окно. пролетающие мимо самолёты неодобрительно гудят, но в ответ получают лишь горькую усмешку. что тем машинам до юноши, чья дыра в груди норовит соревноваться с космосом? таких много. не всех ещё проглотила пустота, что приходит за одиночеством. в субботу он сбегает из общежития в город. едет в неизвестном направлении на метро, выходит на очередной серой станции, гуляет усталыми улицами. запоминать дорогу нет ни сил, ни желания. возможно, в душе теплеет надежда заблудиться и никогда не вернуться назад. а собственно, куда ему возвращаться? его соседи по комнате не сильно расстроятся, если мрачный парень исчезнет из их жизней, вахтёрша и не вспомнит о таком жильце, деканат с облегчением выдохнет – освободилось бюджетное место для более активных и ярких студентов, а родные... они вообще не скоро поймут это. марк выходит на связь только предупреждая о своём визите, а дома точно так же курит и бродит подальше от людей. уже конец октября, вечереет рано, а тонкая куртка на плечах пропускает к тонкой коже каждый порыв ветра. сколько не прячься, не закрывайся, мороз всё равно приловчится оплетать вычурными узорами внутренние стенки лёгких. марк думает, что пора возвращаться, когда ледяные пальцы не могут удержать сигарету. от количества никотина уже кружится голова, но прекратить не получается. так мысли не лезут спутанным комком в уставший мозг. мрачный пруд, скользкие ступеньки порога, раздражительная вахтёрша, скрипучий лифт, потёртая табличка “7 этаж” и широко открытые глаза донхёка. напуганный пуду, честное слово. – о, марк-хён! – радостно говорит он. – напугал меня. – прости, – марк роняет слово себе под ноги выходя из лифта, только сейчас замечая, как первокурсник тяжело дышит. – ты пешком поднимался? – да, – на щеках лёгкий румянец и нарисованные веснушки. чтобы заметно было из далека, наверно. – у нас, литераторов, нет физкультуры, а без хоть какой-то нагрузки придётся отказаться от пончиков из кафе напротив университета. на это я не согласен. парень поглаживает свой живот поверх жёлтой худи с медвежонком, надувая по-детски губы. каждый жест, изменение на лице и элемент одежды кажется до нелепого наивным и каким-то девственным. будто донхёк совсем не знает сколько в этом мире горя, будто никогда не стыкался с болью, утратой или безнадёжностью. марку даже смешно от всей ситуации, ведь он о нём не знает ничего. даже после вчерашнего ужина. ему интересно, что скрывается под всеми слоями этой странной, но так ему подходящей, одежды, под мелким элементам макияжа на миловидном лице, за звонким чистым голосом и заразительном смехе. но как получить на это право? и нужно ли это на самом деле хоть кому-нибудь? – я бы поболтал с тобой, но сильно устал. пойду отдыхать. марк не дослушивает до конца “конечно, всё в порядке, хён. береги своё здоровье”, игнорирует второе за сегодня “хён” и просто закрывается от всего мира под одеялом. эта коротенькая встреча высосала из него все остатки сил, что даже одежду снимать не хочется. ему вообще в последнее время ничего не хочется. точнее, не в последнее время, а по жизни. только курить. этой ночью снова снятся сны. марк по старому сценарию загружает большие коробки в товарный поезд, пока на небе мерцают звёзды. но ему ни в коем случае нельзя открывать ящики и смотреть содержимое. ну, на самом деле, не особо-то интересно, поэтому уже который раз просто выполняет задание (только чьё оно?) до утра. удивительно, но после этих снов усталость ощущается как настоящая. воскресенье теряется между строчками неразборчивого почерка конспектов, на страницах учебников, под слоем головной боли. юта и сычен возвращаются вместе (они встречаются и проводят выходные у друзей, но делают вид, что это не так) после обеда. за их разговорами время ускоряется, и марк осознаёт, что за день так ничего и не съел, а потребность закурить неожиданно просыпается в горле противным скрежетом. на балконе тихо в шуме двора внизу. окна напротив привычно светятся, показывая тепло и уют, а холодный ветер заставляет сжаться. на собственное здоровье давно плевать, а “не курить” даже в сумерках чётко читается на стене. парень обжигается изнутри едким дымом, проклиная тот день, когда вообще начал курить. если бы не пагубная привычка, он не встретил бы донхёка на этой кухне, не стал бы сомневаться в собственной жизни, не заинтересовался бы чужой, ему не принадлежащей, но отчего-то такой важной. это не должно случатся. марк не хочет узнавать ли донхёка, сближаться с ним, привязываться... он не пустит парня в свои мысли. даже если уже всё катится под откос. даже если взгляд сам ищет русую макушку. последующие дни превращаются в поединок из самим собой. марк обещает себе меньше сталкиваться с младшим (по возможности совсем не пересекаться), игнорировать приятный голос в коридорах и покидать комнату только в определённое время, когда донхёк точно будет у себя. но глупое тело само всматривается в толпу в метро, осматривается в коридорах университета, прислушивается в общаге к каждому шороху. донхёка хочется забыть навсегда и видеть каждую минуту. – марк, нужна твоя помощь. в пять часов вечера четверга в комнату вваливается слишком возбуждённый и весёлый юта. он играл в футбол после занять и сейчас подозрительно добродушен. – что случилось? – марк отрывается от книги, что читал. какой-то импрессионистический роман. – знаешь мелкого из 210 ли донхёка? такой... в странной одежде ходит, кожа загорелая... – знаю, знаю. что нужно от меня? – он начинает раздражаться от упоминания этого имени. ещё и этот юта с ним сдружился? – мы с ним вместе мяч гоняем – парень круто играет. разговорились после, когда домой ехали. у него завтра семинар из английского, но тема сложная. ты же носитель, поможешь разобраться? он в долгу не останется, – накамото следит за изменениями на чужом лице и напрягается, когда ответа долго нет. а марк не знает. он не для того прятался, чтобы потом помогать. та часть, что рациональная, кричит не соглашаться, сославшись на занятость, а вторая, что лелеет остатки человеческого, тянет сразу сорваться в чужую комнату. – хорошо, скажи, что я сейчас приду. юта счастливо благодарит и снова исчезает за дверью. марк же тяжело вздыхает и жалеет, что не забыл родной язык. – хён, огромное спасибо, что согласился, – донхёк с порога громко встречает с широкой улыбкой, которую хочется почувствовать плечом, обнимая. – ты мой спаситель. – мне не трудно, – “мне чертовски трудно”. – привет, ребята. джено и ченле только кивают из своих кроватей и улыбаются, наблюдая, как донхёк хватает марка за руку и усаживает за стол, а юта сматывается под шумок. – юта-хён сказал, что ты носитель. ты не из кореи? – ли-младший открывает учебник и смотрит пытливо карими глазами. марку становится некомфортно, когда все смотрят на него, ожидая ответа. ответа на слишком личный вопрос из темы, что трогать не нужно. – я родился и всё детство провёл в канаде. сюда приехал учиться. – вау, я не знал, – джено присвистывает задумчиво, теребя страницы тетради у себя на коленях. – хёку повезло с помощником. донхёк на этих словах возмущённо краснеет и бросает в друга карандашом. – лучше учи, ли джено. марк слегка улыбается, а ченле не отрывается от игры на телефоне. эта комната намного уютнее по атмосфере марковой, желание курить даже не показывается. – с чем у тебя трудности? – он склоняется над учебником, вчитываясь в тему. следующие полтора часа проходят в умиротворённом учебном затишье. донхёк внимательно слушает, задумчиво вытягивает губы, аккуратно выводит строки на бумаге. он очень способен, сразу схватывает новый материал и быстро разбирается с трудностями. – всё не так сложно, как кажется, – он довольно улыбается и закрывает книги. – просто марк хорошо объясняет, даже я понял, хоть и не слушал толком, – неожиданно встревает ченле, не поднимая взгляд от игры. как он вообще умудряется учиться, если ничего не делает, не понятно. донхёк лишь закатывает глаза и поворачивается к электрочайнику. – у тебя нет дел? – спрашивает через плечо. получив отрицательное качания головы, продолжает: – тогда оставайся на чай. я купил те самые прелестные пончики в кафе. и марк остаётся. по непонятной причине прирастает к стульчику под собой, впитывает приятный аромат фруктового чая и рассматривает ленты на тонких запястьях. розовая, голубая, салатовая, жёлтая, фиолетовая, красная по полсантиметра. по шесть на каждой руке. концы слишком длинные, интересно, как они не мешают движениям? мысли прерывает громкий смех ребят. будто пелена спадает, и сладость на языке от угощений вновь перекатывается. осознание, что за окном дождь накатывает новой странностью в голове. – я уже пойду. спасибо за чай. марк быстро поднимается и уже открывает дверь, когда слышит донхёка: – подожди, я с тобой. парень тоже выходит в коридор, направляясь к чужой комнате. – спасибо тебе ещё раз. даже не знаю, чем тебя благодарить на этот раз, – он роняет смешок и поворачивается к марку лицом. – и спасибо за честность. теперь я понимаю, почему ты всё время здесь. в канаду и правда дорого ездить. – ответь мне на один вопрос, – старший и сам от себя не ожидает, но деваться некуда. – почему ты носишь их всё время? – он осторожно обхватывает чужие запястья, поднимая выше, чтобы ближе посмотреть на кривые узелки. у донхёка мурашки бегут по голой коже к рукавам футболки, но он не дёргается в сторону. лишь смотрит сначала на свои ленты, потом на лицо напротив. почему-то вспоминается, как во время английского он упирался коленом в бедро марка. нарочно или нет старший не знает, но хочет посидеть так ещё. – эти ленты я ношу уже полгода. снимаю только когда могу намочить или чтобы постирать. ни одну из них я не купил, все были подарены, – донхёк мягко улыбается и заглядывает в глаза. – с жёлтыми я танцевал на концерте сестры, голубые дарили на выпуске, красные дали на акции в поддержку тяжело больных, розовые повязала маленькая соседская девочка, когда я уезжал, зелёные раздавали в метро, а фиолетовые оставил на память мой бывший. слова срываются с красивых пухлых губ легко, будто сейчас не делятся сокровенным, а о погоде вещают. марк отрывается от изучения случайных переплетений и смело встречается с чужим взглядом. – это важные воспоминания для меня. не знаю почему, но мне приятно, что ты теперь тоже знаешь всё это. я хочу, чтобы ты знал это обо мне. марк не замечает, как начинает осторожно гладить сквозь ленты загорелую тёплую кожу, но замечает созвездия в чужих глазах. донхёк приковывает его к себе намертво. каждым своим взглядом, улыбкой, вздохом и тихим словом. невозможно. невозможен... это сводит с ума, разгоняет кровь до дрожи в коленях и пальцах. – это очень личное, – марк замечает, как донхёк кусает губы и сглатывает, прежде чем ответить. – да, ты прав. воздух странно накаляется, что дышать становится тяжело. что-то меняется в этом здании и донхёк снова начинает обжигать. марк резко отпускает его руки, оправдывая себя тем, что кто-то может увидеть. он качает головой, прогоняет проснувшееся чувства обратно и оставляет растерянного донхёка одного. в комнате юта спрашивает, как прошло занятие, на что парень лишь кивает, пытаясь найти пачку сигарет. но быстро бросает это дело и уходит во двор под дождь, надеясь там у кого-нибудь стрельнуть. сегодняшний день его пытается добить своим абсурдом. это напоминает очень плохой модернистский фильм режиссёра-новичка с посредственными актёрами. а до титров ещё метры киноленты.