Ведь я буду рядом

      — Вот, — с глухим стуком на стол перед Сичэнем опускается пиала, истончающая аромат успокаивающих трав. Горячий пар неспешно поднимается вверх, истлевая где-то над головами. — Он поможет не только согреться, но и мысли в голове приведёт в норму, — Цзян Ваньинь садится за стол напротив, но смотрит вовсе не на своего собеседника, а на простирающиеся внизу тёмные спокойные воды, в которых сонно колыхались цветущие лотосы.       — Благодарю, — тихо отвечает ему Сичэнь, делая глоток горячего, согревающего и чуть горчащего на кончике языка чая. Он в Пристани Лотоса уже третьи сутки, но только сейчас им с Цзян Чэном удалось побыть наедине. Ранее он был занят делами ордена и не мог выкроить даже минуты свободного времени для него. Впрочем, Сичэнь не сказал ни слова недовольства, ведь кому как не ему знать о том, как выматывают навалившиеся на плечи и никак не желающие исчезнуть проблемы и обязанности главы.       — Если ничего не произойдёт, я буду свободен до полудня завтрашнего дня, — Цзян Чэн поворачивает голову в сторону Лань Сичэня и продолжает, но тон его голоса меняется (он звучит мягче?): — Мне бы хотелось провести это время с тобой, если ты не против? Или же у тебя есть какие-то планы? — после выхода из добровольного годового уединения Сичэнь решил временно отказаться от титула главы, передав его дяде, объяснив тому свой поступок тем, что ещё не восстановился после предательства Гуанъяо (удивительно, но Лань Цижэнь отнёсся к этому с пониманием; видимо, ему не хотелось видеть, как страдает Хуань).       — Нет. К счастью, у меня нет никаких планов, Ваньинь. Так что… я совсем не против провести с тобой время, — Сичэнь улыбается осторожно, взгляд его скользит с чаинок, плавающих на дне пиалы, на широкие, гордо расправленные плечи не юноши — взрослого мужчины, решением которого стало привести в свой дом человека, по правде говоря никогда не поддерживающего с ним тёплых отношений. А потому его столь странный поступок стал для Сичэня в первую очередь полной неожиданностью. — Могу я задать вопрос? — Цзян Чэн кивает с легко приподнятой в немом вопросе бровью. — Что ты планируешь делать с… этим? — даже в собственной голове никак не получается сформулировать то, что подразумевается под этим. Но, к счастью, Ваньинь понимает его.       — Я уже начал претворять свой план в жизнь, — начинает он с мягкой (может ли быть такое?) ухмылкой, по-ребячески подперев голову кулаком. — Во-первых, кинуть камень, подняв волну брызг — заставить тебя испытывать гнев, злость или раздражение, чтобы на мгновение вывести из того апатичного состояния, в которые ты себя ввёл, — он издаёт низкий смешок, когда видит удивленное выражение лица Лань Хуаня, задавшего свой вопрос с мыслями о том, что тот останется без ответа. — Во-вторых, — хотя, скорее, это продолжение первого пункта, — вскипятить воду — заставить тебя взяться за меч, который ты наверняка в течение этого проклятущего года не то, что в руки не брал, а коснуться боялся, — по потупившемуся взгляду и опустившимся плечам Цзян Чэн понял, что так оно и было. — Дальше… А дальше забрать тебя из Облачных глубин всеми правдами и неправдами, изменить окружающую тебя обстановку — ты год просидел в четырёх стенах, никуда не выходя и практически никого не впуская. Тут уж хочешь не хочешь, а потихоньку с ума начнёшь сходить. А ещё… Что случилось? — Цзян Чэн дёрнулся вперёд, заметив как задрожали чужие поникшие плечи.       — Ваньинь, — голос Сичэня, тихий и слабый, звучит в ушах Цзян Чэна оглушающе громко. Слезы блестят как драгоценные камешки в уголках глаз. И Цзян Чэн, не думая о последствиях своего поступка, тянется через весь стол и большим пальцем стирает скатившуюся по белоснежной щеке слезу. — Твоя доброта… Я её не…       — Молчи, — чуть более резко говорит Цзян Чэн, выпрямляясь. — Если тебе станет легче, можешь думать, что я это делаю с целью поиметь с тебя потом долг.       «Но, если честно, моя помощь безвозмездна и не несёт в себе никакого тайного умысла. Я искренен с тобой, как ни с кем другим».       — Что бы ты хотел получить в уплату долга? — немного расслабившись, интересуется Сичэнь.       — Поговорим об этом, когда ты перестанешь чувствовать себя брошенным и одиноким псом, — его слова слишком правдивы, слишком остры и безжалостны — Лань Сичэнь опускает взгляд, печальная улыбка озаряет его светлое лицо. — Думаешь, это невозможно? — Цзян Чэн самодовольно и нахально ухмыляется. — Я же сказал, что вытащу тебя со дна, хочешь ты этого или нет. Ты вновь будешь сиять, Нефрит ордена Гусу Лань.       «Я обещаю».