Ведь я буду рядом

      Расположить Сичэня в покоях напротив своих собственных было решением не спонтанным, а тщательно обдуманным — крыло, в котором Цзян Чэн жил, было хозяйским, а потому пустовало и без острой на то необходимости не посещалось слугами и учениками. Ваньинь хотел для своего гостя комфорта и спокойствия, потому выбор был сделан в пользу соседствующих с его покоями комнат.       Время было глубоко за полночь, когда Ваньинь наконец-то закончил с бумажной волокитой, никак не желающей в конце концов дать Цзян Чэну отдохнуть и насладиться свободными деньками. Неспешно шагая в сторону спален, Ваньинь вспоминал о проведённых вместе с Лань Сичэнем утренних часах. Развлекательная программа, составленная Цзян Чэном на досуге специально для драгоценного гостя, была выполнена ими в лучшем виде. Лань Сичэнь, разумеется, не пылал энтузиазмом (на что Ваньинь, собственно, и не надеялся), но проявлял искренний интерес и робкую инициативу. Наблюдая за тем, как понурые плечи несколько расправлялись, как на лице то и дело проскальзывала прежняя улыбка, а во взгляде вспыхивали искры не боли, а веселья и наслаждения, Цзян Чэн чувствовал себя удовлетворенным и полным сил для следующего шага.       Дойдя до своих комнат, Ваньинь остановился и с лёгким сомнением прислушался. Слухом, впрочем, как и все заклинатели, он обладал более чем идеальным, потому услышать тихий, жалобный шёпот, похожий больше на скулеж, не составило для него труда. Шёпот доносился за дверьми, за которыми спал Сичэнь. Развернувшись, Цзян Чэн решительно их распахнул, совершенно не думая о том, что врываться посреди ночи в чужие покои верх неприличия. В конце концов, он в собственном доме, где хочет, там и ходит. Успокоив слишком уж праведную часть себя этими словами, Ваньинь приблизился к кровати, на которой лежал Сичэнь.       Он метался по смятым простыням в безумстве охватившего кошмара и, проливая слезы, срывающимся голосом просил прощения и умолял отпустить. Картина перед Цзян Чэном предстала слишком… откровенная. Откровенная в слабости, в боли, сквозящей в тихом шёпоте, в распахнутых ночных одеяниях, в скользящих по щекам слезах. Терпеть это — наблюдать за этим — было выше сил.       Оперевшись о кровать коленом, Цзян Чэн склонился и аккуратно сжал дрожащие плечи, позвал при этом настолько мягко, насколько мог, чтобы не вызвать очередную волну истерики:       — Сичэнь, — когда тот не откликнулся, а забился в держащих его руках, Ваньинь осторожно его встряхнул, продолжая терпеливо звать, — Сичэнь… Иди сюда, иди на мой голос, — сев на кровать, Цзян Чэн прижал продолжающего спать и горько плакать Лань Хуаня к своей груди за плечи, начав несколько неловко, но уверенно поглаживать того по спине. — Теперь все будет хорошо, слышишь? Сичэнь… Я не оставлю тебя, — не контролируя и не фильтруя слова, льющиеся изо рта, Цзян Чэн, крепко обнимая уже слабо трепыхающееся тело, кончиками пальцев осторожно гладил острые лопатки, очерчивал позвонки, проступающие через тонкую, нежную кожу. — Я помогу тебе отпустить, я помогу тебе создать новое на рухнувшем старом, я… Буду рядом. Сичэнь… Хуань, — Ваньинь сдерживает себя от резких действий, когда его невесомо касаются чужие холодные пальцы в районе груди, и покрепче сжимает проснувшегося в тёплых объятиях.       — Мне снится этот сон не первый и не второй раз, — хрипло говорит Лань Сичэнь, не предпринимая попыток вырваться — он лежит покорно, устроив голову на плече Цзян Чэна, и слабыми пальцами то сжимает, то разглаживает ткань его верхнего одеяния. — В этом сне А-Яо… Он обвиняет меня в том, что я не поверил ему, хотя он всегда был искренен со мной, и я… И каждый раз я прошу у него прощения, потому действительно чувствую себя виноватым. Ведь, если бы я тогда не… Он бы… Когда картинка сменяется, я вижу, как… Он тянет меня за собой на дно чёрного водоема, где плавают убитые им же люди, и я… — его голос срывается, а плечи вновь начинают крупно дрожать, и Цзян Чэн, не видя иного выхода, успокаивающе (но на самом деле панически) касается губами виска, возобновляя поглаживания и баюкающий шёпот. Спустя некоторое непродолжительное время Сичэнь продолжает: — Но сегодня все изменилось. Когда А-Яо вновь потянул меня вниз, я почувствовал, что что-то с лёгкостью, ранее мне недоступной, поднимает меня вверх. Я увидел свет…       Сичэнь отстраняется и заглядывает в глаза Ваньиня, словно впервые того увидев. Он робко, несмело касается гладкой щеки ладонью, продолжая поддерживать зрительный контакт, словно от этого зависела чья-то жизнь. Ваньинь смотрит спокойно, уверенно и твёрдо, но в то же время мягко и ласково, не нагло и не ехидно. Открыто (внутри же он мечется в волнении от близости, от интимности момента, от переполняющих в действительности эмоций).       — Цзян Чэн. Я увидел свет. И этим светом был ты.