Азбука Тома

Приближалось Рождество, и Хогвартс проснулся, погребенный под несколькими футами снега. Большой Зал, как всегда, выглядит по-настоящему волшебно — домовики явно постарались, чтобы его украсить: над каминами висят рождественские омелы с красными бантиками, на столах новогодние свечи в золотых подставках, а маленькие елки стоят около стен, тогда как самая большая и самая украшенная возвышается над всем помещением, располагаясь за местами профессоров. Красные и золотистые елочные игрушки в форме звезд, шаров и лесных шишек отражают огоньки, и если посмотреть на потолок, то можно увидеть небольшой дождик из гирлянд, похожий на снегопад. Ты сидишь за столом своего факультета, ешь имбирное печенье и слушаешь радостные возгласы своих однокурсников; они сгорают от нетерпенья поскорее отправиться домой, и отпраздновать это Рождество в кругу семьи за пышным столом с различными вкусностями, а осталось, вообщем-то, совсем недолго — этот завтрак последний, после него все будут скорее бежать с чемоданами на станцию Хогвартс-экспресса. — Мне жаль тех, кто остается в школе на Рождество, — говорит печально Аниса, твоя соседка по комнате, и взглядом указывает на сидящего в компании парней-слизеринцев Тома Реддла. Он, безусловно, одет аккуратно, сидит ровно и сдержанно, будучи там лидером и совсем не отличаясь по внешнему виду от своих чистокровных друзей, что в рот ему заглядывают, да слушают его так внимательно, что по коже берет дрожь от вопросов, какие вещи они обсуждают. Авторитет у него заработан не только искренней тягой к знаниям, но и кровью. Однако, как он говорит, тебя это не должно касаться вовсе. — Ведь им некуда идти… Внутри что-то с скрежетом переворачивается и неприятно ноет, хотя вроде должно ликовать, что гад получает по заслугам. Дура. Хочешь ударить себя по лбу: столько слез, боли, синяков по телу, разрушающей усталости, а ты — тугой проволокой к нему привязана, уходи сколько хочешь — он потянет обратно, и острые шипы снова с болью вопьются в кожу. Жалеешь бедного, брошенного, отверженного; разглядываешь мужской профиль в попытках найти хоть малейший признак грусти. И попробуй хоть про это заикнуться — Том прошипит, как змея, тебе в лицо, опаляя неотъемлемым страхом: «Мне не нужна твоя гребаная жалость». И это будет правдой. Том Рождество не любит за одиночество и далеко несладкие воспоминания со времен приюта, но не до такой же степени, чтобы подавать виду. Со своими сторонниками он эту тему не поднимает — это несуразно с его то идеологией бесчувственности и отрицания всего банального и жалкого. Им он нравится. Нравится эта его жестокость, способность говорить о том, чего многие боятся, эгоизм, цинизм, но в итоге — они уходят. Спешат на поезд, а он остается за столом один и чувствует, как внутреннею сторону живота черными когтями царапают воспоминания и обиды. И ты не знаешь, что на тебя находит. Не знаешь, а ноги сами встают из-за стола и усаживаются напротив Реддла. А ответ то находится на самом верху сознания и лукаво шепчет в ухо: «неужели любишь?». Но ты гонишь вон из своей головы эти аморальные, неправильные мысли (не отрицаешь, но и не соглашаешься), сжимаешь в кармане свой билет на поезд до состояния недействительности и тараторишь, несмотря на сдавливающиеся легкие и непонимающий взгляд брюнета: — Отпразднуем Рождество? Ты тонешь в этом возникшем приторно-сладком, розовом облаке, и чувство собственного достоинства вдруг обугливается до черноты и характерно-горелого запаха без шанса на восстановление, когда в его глазах загорается улыбка. А это — куда лучше притворно растянутых до ушей губ — стрелой пронзает сердце. Ты ни капли не жалеешь; сообщаешь профессорам, что останешься в школе, а о причине умалчиваешь, пишешь родителям письмо с извинениями и отправляешь в тот же день, не задумываясь, откуда у Реддла появилась такая власть над тобой. Как он смог убить ту, прежнюю тебя, что никогда не тянулась к аморальным в обществе вещам? Ты не знаешь, и только наивно радуешься, что дни проходят за счет его настроения, как в сказке (опять-таки контроль не у тебя). По вечерам вы сидите у камина так близко, что плечи касаются, читаете книги, и он запускает руку тебе в волосы, играясь с непослушными волнистыми прядями пальцами. И ты не знаешь, чего ждать — то ли это обычный милый жест, так не присущий ему, то ли он сейчас в своей фирменной манере озвереет и намотает те же самые волосы себе в кулак, грубо откинет твою голову назад, стягивая кожу, и вцепится губами в шею. На удивление, ничего такого он себе не позволяет, и вы проводите каникулы, совсем как нормальная парочка (коей вы никогда даже не являлись и не будете являться): вместе завтракаете, обедаете, ужинаете, даже ходите в Хогсмид — вместе. Он придерживает тебе дверь, как настоящий джентельмен, называет «Мисс» и заказывает мороженое в «Три Метлы», но все же без лишних нежностей — он этого не любит, однако терпит те новогодние песенки, что ты напеваешь себе под нос, когда вы сидите одни, ту радость рождественским украшениям и ту одержимость походами в магазины с новогодними вещицами. Том сам без понятия, терпит ли на самом деле. Путается, обманщик, в паутине своей лжи, слишком явной, чтобы пытаться скрыть. Правда, как солнце в летний день, глаза слепит своей очевидностью и заставляет их кровоточить; глубоко внутри, там, где темно и страшно, эти глупые вещи перестали быть тягостью. И в то время, как другие школьники сидят в Большом зале, собираясь праздновать рождественский вечер, вы только возвращаетесь с улицы. Том смотрит на снежинки, упавшие на твои ресницы, на зимний румянец и думает, что раньше все было проще. Было проще отвечать тебе грубо, приказывая, а нынешнее спокойствие почему-то странное и непонятное, но ты знаешь, пройдет пару дней, и он будет вести себя так же, как и вел — словно ты ничто в его жизни и делах. Разумеется, так и есть, но Том будет впивать занозы тебе в пальцы глубже, чертов садист. А пока не пришло время, он произносит почти что нежно (или тебе так кажется, совсем ведь сошла с ума): — Будь добра, убери волосы. В следующую секунду ты чувствуешь на своей шее холодный металл и его пальцы, застегивающие украшение. Смотришь в зеркало и вдыхаешь побольше воздуха — красивое до безумия. С жемчужинами, с камешками в виде цветков, что будто расцветают на подвеске. Ловишь в отражение довольный взгляд и шепчешь парню позади себя: «Спасибо. Это прекрасный подарок, правда». А потом достаешь свой - после ожерелья, конечно, стыдно и неловко от простоты и неоригинальности, но зато собирала от чистого сердца. Праздничный кулек с белой лентой, завязанной в бант, а внутри множество сладостей от леденцов до шоколадных жаб. Том сладкое не любит, но обещает, что каждую конфету обязательно попробует, и благодарно тебя целует (это, кажется, еще слаще ирисок) то ли за лакомства, подобранные с заботой, то ли за то, что осталась и показала ему, каким должно быть настоящее Рождество. В любом случае, это лучший его подарок.